молитвенник, сборник молитв, молитвы на каждый день, молитвы против недугов, это должен знать каждый, православная литература, архив mp3, редкие молитвы, православные посты, просьбы о помощи, vjkbndtyybr, ghfdjckfdbt, православие

» » В горах Кавказа (Записки современного пустынножителя)

В горах Кавказа (Записки современного пустынножителя)



В горах Кавказа (Записки современного пустынножителя)
монах Меркурий

монах Меркурий

В горах Кавказа. Записки современного пустынножителя



Предисловие редактора


«Записки современного пустынножителя» — совершенно особый жанр духовной литературы. В основу этого не совсем обычного произведения легли дневниковые записи современного монаха-подвижника, более 30 лет (с конца 50-х и до начала 90-х годов) подвизавшегося в горах Кавказа. Насыщенная опасностями и происшествиями жизнь отшельников, несмотря на абсолютную достоверность описываемых событий, напоминает читателю приключенческий роман, своего рода робинзонаду, хотя, безусловно, автор, которому сейчас уже за семьдесят, вовсе не ставил перед собой подобной цели. Отец Меркурий просто записывал в свой дневник то, что происходило во внутренней, духовной жизни делателей Иисусовой молитвы и, конечно, все, с чем приходилось встречаться на столь необычном и опасном в советское время пути древнейшего аскетического подвига.
А опасности были отнюдь не выдуманные. Шла вторая половина XX века, конец 50-х годов, новые, на этот раз хрущевские гонения на Церковь, яростная атеистическая пропаганда в прессе и в произведениях искусства. Известный советский поэт Алексей Сурков, преодолев, наконец, в эти годы страх, победно заявляет всему советскому народу:

Ты думаешь, это не страшно было —
Решить, что Бога на свете нет,
Что в нашей вселенной иная сила
Заведует ходом звезд и планет?

Именно теперь, когда государственный атеизм сделал то, чего не смог сделать Гитлер, обещая: «Я освобожу вас от химеры совести», когда русскому народу была раскрыта «гуманистическая природа атеизма и его роль как духовного освободителя личности от порабощающих ее иллюзий» (совести, нравственности, милосердия; — Ред.), именно теперь, когда «окончательно подорваны социальные корни религии, а исчезновение эксплуататорских классов привело к ликвидации классовой базы религиозных организаций», вдруг обнаруживается, что вера и Церковь Христова не только живы, но продолжают даже в этих условиях словом истины рождать все новых и новых подвижников.
В стране полным ходом вдет строительство социализма, писатели и поэты наслаждаются «оттепелью», пионеры отдыхают в пионерских лагерях, их родители — на Черноморском побережье Кавказа, а в это время тысячами закрываются храмы Божий, разгоняются монастыри, исповедники Христовой веры томятся в тюрьмах, лагерях (отнюдь не пионерских) и в психиатрических больницах, терпя нечеловеческие унижения. С вертолетов отыскиваются уединенные кельи пустынников в горах Кавказа, их склоны прочесывают с собаками. Вот исторический фон, на котором происходят события книги.
И тем не менее, на ее страницах мы встречаем людей, которые, невзирая на презрение общества, на прямую опасность попасть за решетку и даже лишиться самой жизни, из всех возможных жизненных путей выбирают тяжелейший.
Вступая на этот путь, они сознательно становятся изгоями в том обществе, из которого почти уже изгнаны понятия милосердия и кротости, христианской любви, чести, совести и нравственной чистоты. Там, где венцом жизни, ее конечным результатом признается лишь гроб со смердящим трупом, христианские подвижники, безусловно, считаются ненормальными. Но они, оставляя все земное, идут путем, ведущим их к свободе. К свободе от страстей, свободе от греха, к свободе, которая вводит человека в Царство вечной жизни и Любви Божией.
В своем предисловии автор «Записок» — монах Меркурий отмечает, что его воспоминания предназначены, в первую очередь, для монашествующих, но, без всякого сомнения, их будут читать люди самые разные. Среди них могут оказаться и те, чье разгоряченное воображение рисует картины быстрого взлета к духовным вершинам, но непременно при условии бегства к вершинам Кавказа или, например, Алтая — подальше от «мира, погрязшего во грехе». Однако, читая воспоминания о. Меркурия, который с добросовестностью летописца поведал нам об обстоятельствах жизни современных пустынников, им придется сделать не совсем оптимистический вывод: грехолюбивый мир давно уже проник и туда…
Снова и снова приходят на память столетней давности слова святителя Игнатия (Брянчанинова), провидчески обращенные к нам, его потомкам: «В настоящее время в нашем отечестве отшельничество в безлюдной пустыне можно признать решителъно невозможным, а затвор очень затруднительным, как более опасный и более несовместный (с внутренним устроением современного человека.— Ред.), чем когда либо. В этом надо видеть волю Божию и покоряться ей. Если хочешь быть приятным Богу безмолвником, возлюби молчание и со всевозможным усилием приучись к нему. Не позволяй себе празднословия ни в церкви, ни в трапезе, ни в келии; не позволяй себе выходов из монастыря иначе, как по самой крайней нужде и на самое краткое время; не позволяй себе знакомства, особливо близкого, ни вне, ни внутри монастыря; не позволяй себе свободного обращения, ни пагубного развлечения; веди себя как странник и пришлец и в монастыре, и в самой земной жизни — и соделаешься Боголюбезным безмолвником, пустынником, отшельником. Если же Бог узрит тебя способным к пустыни или затвору, то Сам, неизреченными судьбами Своими, доставит тебе пустынную и безмолвную жизнь, как доставил ее блаженному Серафиму Саровскому, или доставит затвор, как доставил его блаженному Георгию, затворнику Задонского мо пастыря» (том V, стр.70).
Не будет преувеличением сказать, что всякий, кто сегодня мечтает о пустынножительстве — обольщен мечтаниями бесовскими.
Однако следует считать исключительными обстоятельства, сложившиеся в период хрущевских гонений на Церковь, когда были закрыты почти все монастыри, а областные и районные уполномоченные (по делам религий) жестко контролировали клир. Многим монашествующим (и даже только еще стремящимся к монашеству) по причинам как внутреннего, так и внешнего характера не нашлось места в нескольких чудом сохранившихся обителях. Этим и оправдывается их вынужденное бегство в горы. Они не помышляли о каких-то сугубых подвигах, речь шла о самой возможности их существования, но существования в прежнем качестве, т.е. о жизни иноческой.
Их бегство было бегством обреченных. Мир не оставил их и там, в этих безлюдных горах, он гнал и уничтожал несмирившихся боголюбцев везде. Большинство из них, словно смертники, были обречены на гибель или муки в тюрьмах и лагерях за свою веру, за Христа, но многие погибали и от руки одичавшего человека — «человека новой коммунистической формации», как в те годы называли в СССР лишенного веры и нравственных устоев «Homo sovieticus». Вопрос был лишь во времени и в методах истребления. А в исполнителях, как всегда, недостатка не было. Князь тьмы находил и находит их везде, в любом месте и в любое время…
Перед верой, решимостью, терпением и мужеством этих невинных страдальцев и мучеников, гонимых «правды ради», мы можем только склонить головы.
Несколько слов, как нам кажется, следует теперь сказать читателю о недоумениях, которые неизбежно возникнут у него при чтении «Записок пустынножителя», поскольку автор не скрывал и не приглаживал фактов, записанных им в свой дневник и ставших теперь уже достоянием истории.
Чаще всего недоумения, с которыми приходится сталкиваться при чтении «Записок», происходят из-за присущей всем нам способности невольно идеализировать тех, кто ради духовного совершенствования во Христе отрекся от мира. Неосознанно мы ждем от них поступков, которые полностью удовлетворяли бы нашему представлению о том, каким должен быть человек во Христе. Если же мы замечаем в них какое-либо несоответствие нашему идеалу, у нас тут же возникает смущение, недоумение и может быть, даже неприятное чувство, подобное тому, которое заставляет морщиться музыканта, услышавшего фальшивую ноту.
Но будем помнить, дорогой читатель, что вера Христова — еще не гарантия святости. Это долгий путь ко спасению. Путь, на котором случаются не только преткновения, но и падения. Даже более того — не все, ставшие на него, благополучно достигнут конца, чему немало примеров в истории.
Автор «Записок» дает нам богатую, может быть, даже уникальную возможность познакомиться с очень разными типами верующих людей. Среди них встречаются и такие, в которых парадоксально уживаются, казалось бы, несовместимые вещи — например, вера и предельный эгоизм. Но в том-то и заключается ценность книги, что она изображает действительность и сложность духовной жизни такой, какова она есть на самом деле. Не нам судить этих людей. Кто, кроме Бога, может знать, каким будет конец их пути?
Нельзя обойти вниманием еще одну важную особенность «Записок», которая касается проблемы приобретения навыка непрестанной Иисусовой молитвы, к которой автор книги, по вполне понятной причине, обращается достаточно часто. Возможно, эта особенность характерна, в основном, для нашего апостасийного времени, целиком проникнутого духом непомерной гордыни, отравленным воздухом которой мы все дышим, заражаясь бациллами чудовищного эгоизма.
Заключается эта особенность в том, что признак непрестанности и самодейственности в совершении Иисусовой молитвы отнюдь не является признаком ее благодатности, потому что не гарантирует того действия, не рождает тех плодов, которые всегда указывали на ее благодатность. Причиной этому является то, что многие из современных подвижников, подвергаясь действию обольстительного духа самопревозношения, путают средство достижения цели (непрестанную молитву) с самою целью, которая заключается в качественном изменении души, в ее очищении. Эта главная цель, ведущая ко спасению и благому выбору на Страшном Суде Божием, достигается не только молитвой, но, особенно в первые годы духовного трудничества,— сознательным волевым усилием, а точнее — насилием над своей, погрязшей в самости и эгоизме душой, в мучительной борьбе против пропитавшего душу насквозь духа гордыни.
Поскольку всякое падение человеческое, начиная с прародителей, обусловлено проникновением в душу и сочетанием с ней духа гордыни, скрывающим себя под самыми разными личинами, то воссоздание личности, ее спасение и обожение (теозис) происходит только через стяжание прямо противоположного качества души. Этим качеством, а точнее, свойством, которым должна благоухать душа христианина, является боголюбезное СМИРЕНИЕ, заповеданное Господом, призывающим нас: …Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем… (Мф. 11,29).
Итак, духовная борьба, результатом и целью которой является приобретение СМИРЕНИЯ, украшающего душу человека
Дальнейший ход событий показывает, как правило, два варианта исхода:
а)одни бросают занятия Иисусовой молитвой;
б)другие попадают в психиатрическую больницу, прельстившись своей мнимой «святостью» и подпав, в результате этого, под власть злого духа.
Приходилось нам встречать и современных подвижников с Кавказа, где некоторые подвизаются и поныне в течение уже нескольких десятков лет. Один из них при первой же встрече, с порога заявил, что является обладателем самодвижной благодатной Иисусовой молитвы. Такое начало знакомства, безусловно, не дает возможности заподозрить в подвижнике избытка скромности и смирения — главных признаков и плодов благодатной молитвы.
Другой кавказский отшельник, тоже обладатель непрестанной Иисусовой молитвы, оказавшись в одном из возрождающихся русских монастырей, в беседе с молодыми послушниками призвал их к упражнению в ночной молитве, чем выказал полное отсутствие духовного рассуждения, которое бывает непременным плодом благодатной молитвы. С точки зрения здравого духовного рассуждения, этот подвиг для многострастных и неопытных молодых людей смерти подобен.
Итак, наши наблюдения дают возможность сделать вывод о том, что при некоторых благоприятных условиях у духовного трудника может появиться самодвижная Иисусова молитва, которую отнюдь не следует считать благодатной. Это некий навык почти исключительно механического свойства, как бы начальная стадия вхождения в молитвенное делание. Многие из делателей молитвы так и остаются в этой фазе на всю жизнь, но значительно хуже, когда они, обольщаемые бесами и собственным самомнением, начинают считать эту молитву благодатной. Их конец достоин всяческого сожаления, от которого нам бы и хотелось предупредить молодых ревнителей молитвы.
В подготовке книги к печати непосредственное участие принимал Алексей К. Редактируя вместе с ним «Записки пустынножителя», изложенные неудобочитаемым языком, мы стремились, выправляя стиль и убирая ненужные длинноты, сохранить смысл и дух написанного.


Игумен N. Москва, 02.02.96г.

Предисловие автора


Принеси Богу юность твою, вземши иго Его, сядь наедине и умолкни…
(Плач Иеремии 3,27–28)
Бог одного от нас требует, чтоб сердце наше было очищаемо посредством внимания.
(Симеон Новый Богослов)


Предлагая вниманию благочестивых читателей свои многолетние записи о трудничестве жителей пустыни, хочу прежде всего напомнить, что многие из тех, о ком идет речь в этой книге, еще живы и подвизаются во славу Божию. По этой причине вместо их собственных имен они названы здесь: брат — основатель пустыни, брат-пчеловод, больной брат, брат-ленивец и т.п.
Книга эта предназначена в основном для узкого круга людей — членов Церкви Христовой. Причем именно для тех, которые живее и глубже других чувствуют не только свою вину в преступлении Заповедей Божьиих, но и желание очиститься и стремление к совершенству. По этой причине они облекаются в черные иноческие одежды — одежды пожизненного траура во свидетельство смерти души своей, берут в руки четки и днем, и ночью во многоболезненном сокрушении сердца имеют единственную заботу и единственное стремление: хотя бы в конце своей жизни приклонить к себе милость Божию через непрестанную молитву покаяния: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго.
К этим деятельным ревнителям благочестия, отстранившимся от широкого пути мира и безвозвратно направившим стопы ног своих по призыву Господа нашего Иисуса Христа на узкий и тернистый путь подвижничества, мы обращаем строки своего повествования, желая помочь им в деле аскетического преуспеяния, которое достигается лишь через деятельное усилие личной молитвы. Хотим также рассказать им о многих опасностях, которые непременно встречаются на этом подвижническом поприще, чтобы предостеречь их от возможных роковых ошибок.
Преподобные отцы с глубокой древности призывают всех ревнителей благочестия на это трудничество, которое они наименовали художеством из художеств и наукой из наук. Об этом они написали множество книг, где указывают методы, с помощью которых можно постичь великую науку молитвы.
Господь сказал: …бодрствуйте, молитесь (Мк.13,33).
Апостол Павел добавил: Непрестанно молитесь (1 Фес.5,17).
Святой Исаак Сирин на основании опыта современников и своего собственного заверил, что без непрестанной молитвы к Богу приблизиться невозможно. Однако надо заметить, что смыслу этой заповеди большинство членов Христовой Церкви не придают особого значения.
Но мы, обращая речь свою к редко обретающимся взыскателям непрестанной молитвы, взываем к ним словами преп. Парфения Киевского, который утверждал, что без уединения непрестанной молитвы не приобретешь, и к этому добавил, что и в уединении жить без непрестанной молитвы не сможешь.


Монах Меркурий, 1994г.

ГЛАВА 1
В поисках безмолвия — Четыре подвижницы — Окрестности Амткельского озера — Медвежий капкан — Ружья-самострелы

Когда горные склоны покрылись свежей весенней зеленью, два монаха-отшельника, обитавшие прежде в далеком ущелье за греческим селением Георгиевка, решили отыскать для себя более уединенное место среди диких гор с остроконечными вершинами.
Объектом своих разведок они избрали труднопроходимую местность за Амткельским озером, на восточном берегу которого жили в то время четыре монахини-пустынницы: Ангелина, Серафима, Еликонида и Аполлинария. У подвижниц были здесь три кельи, расположенные недалеко друг от друга, и довольно обширный участок плодородной земли, на котором они возделали огород, выращивая картофель, фасоль, свеклу, морковь и съедобные травы, являющиеся неотъемлемой частью их постнического рациона.
Возле самой большой кельи, по специально устроенному на столбиках настилу из жердей, вился виноград. С южной стороны от этого монашеского хуторка, по косогору, раскинулась молодая роща грецких орехов, посаженная когда-то лесничеством. Некоторые деревья уже приносили плоды, но их никто не собирал. Орехи падали на землю и поедались дикими свиньями, а монахини ежегодно могли бесконтрольно собирать столько орехов, сколько им было необходимо.
Добравшись, наконец, до этой женской пустыньки, два монаха-странника временно обосновались у одной из насельниц в небольшом чуланчике, пристроенном к ее келье.
Всю весну и часть лета провели они в утомительных поисках. Среди скалистых горных отрогов, покрытых труднопроходимыми зарослями рододендрона и лавровишни, отшельники пытались отыскать достаточно ровное место, расположенное неподалеку от реки или источника.
Во время одного из таких маршрутов их путь лежал вдоль необозримой гряды крупных камней, простиравшейся на много километров от самых вершин до низовий. Гряда напоминала о происшедшем здесь когда-то землетрясении. Поднимаясь по ней или спускаясь вниз по склону, отшельники шли друг за другом, не отставая ни на шаг, но и не обгоняя друг друга, потому что нечаянно задетый камень мог вызвать лавину. И горе тогда было бы отставшему…
Но вот во время подъема один из них вдруг замешкался, другой же, не обратив внимания на неустойчиво лежавший камень, нечаянно наступил на него, и тот помчался вниз на идущего сзади с огромной скоростью. Отставший, видя смертельную опасность и не имея возможности уклониться, по какому-то, как он говорил, наитию мгновенно пригнулся. Большой величины обломок, перескочив через него, прорезал плащ, подрясник и рубаху. Неминуемая смерть на этот раз прошла стороной, оставив на спине лишь незначительную царапину на память.
День ото дня все дальше и дальше продвигаясь в глубь Амткельского ущелья, они спускались иногда почти к самой реке, которая превращалась в это время года в бурный и грязный поток. Река стремительно неслась меж скалистых теснин к Амткельскому озеру, волоча огромные камни, объемом до пяти кубометров. Эти громадные глыбы, сталкиваясь с отвесными прибрежными скалами, оглашали всю округу страшными звуками глухих подводных взрывов, а эхо, многократно повторяя их, разносило по тесному ущелью меж высоких гор.
Высокогорное Амткельское озеро зимой становится совсем незначительным — всего лишь три километра в длину и полкилометра в ширину. Но к началу лета оно значительно увеличивается. И хотя его ширина возрастает ненамного из-за теснящих с боков высоких гор, но зато в длину оно вытягивается почти на десять километров, заполняя вешними водами все междугорье.
Итак, держась руками за ветки кустарника, монахи медленно продолжали свой трудный путь. Если встречался на пути струящийся по склону ручеек, они приостанавливали свое продвижение вперед и совершали восхождение вверх по его руслу, обследуя всю местность с обеих сторон, и если не находили ровного клочка земли, снова спускались вниз, продолжая поиск.
Наконец, они вышли на обширную ровную поляну с бьющим на ней источником и сначала обрадовались своей неожиданной находке. Однако, обследовав окружающую местность, были вскоре разочарованы, обнаружив неподалеку охотничий балаган. Пришлось продолжать свои поиски диких пустынных мест.
Однажды у одного из монахов сильно разболелся зуб, и он был вынужден, покинув брата, спуститься с гор и поехать в городскую больницу. Оставшийся брат продолжал поиски один. Продвигаясь звериной тропой среди зарослей рододендрона, он едва не попал в медвежий капкан. Беда не произошла только потому, что незадолго до него в эту ловушку попался дикий джейран. Может ли кто из людей, не имеющих понятия об этих опасностях, представить себе бедственное положение человека, угодившего в огромный двухпудовый капкан? Его захватывающие дуги, рассчитанные на удержание медведя, усажены шипами, раскрыть их совершенно невозможно. Охотники открывают капкан с помощью рычагов, которыми сжимают поочередно обе пружины. Причем для этой цели у них имеются специально изготовленные в кузнице железные кольца, которые надевают на сжимаемые рычагами пружины, чтобы случайно не захлопнулись дуги.
Жители близлежащего селения рассказывали, как однажды в такой капкан попался охотник, которого спасла лишь сообразительность его товарища. Тот быстро снял с себя кожаный ремень, нажал рычагом на одну из пружин, после чего обернул ее этим ремнем несколько раз и завязал. Затем стиснул вторую пружину. Дуги капкана раздвинулись, страдалец был освобожден, но после этого происшествия на всю жизнь остался калекой.
Однако, кроме медвежьего капкана в горах существует еще более грозная опасность для странников: в глухих зарослях у звериных троп охотники устанавливают заряженные ружья-самострелы, нацеливая их на определенную мету в надежде, что по тропе будет проходить какое-нибудь дикое животное…



ГЛАВА 2
Строительство кельи — Каштаны и мошки — Брат обосновался — Новые жители пустыни — Предостережение монахинь

Только к середине лета пустынники нашли, наконец, за шестью не слишком высокими, но очень крутыми перевалами ровную поляну с небольшим источником воды, расположенную в 14–15 километрах от озера.
Сколько здесь, в необитаемых безлюдных горах, свободной, незаселенной земли!.. Люди, в основном, облюбовали обширные долины с плодородной землей по берегам горных рек, а прочие места, которые занимают не менее 90% всей территории, абсолютно безлюдны из-за отсутствия дорог. Горные склоны сплошь покрыты субтропическими зарослями диких кустарников вперемежку с редкими деревьями. В них обитают только лесные животные да ядовитые змеи. А из людей — ни единого человека, тысячи квадратных километров абсолютной пустыни…
За неделю братья построили на поляне небольшое убежище из валежника наподобие охотничьего балагана, а затем принялись за постройку кельи. Работа подвигалась медленно, мешали продолжительные дожди. Часто приходилось ходить за продуктами на берег озера к благодетельным монахиням, преодолевая все шесть крутых перевалов и всякий раз изнемогая от усталости.
Люди, живущие на равнинах, не ведают тех трудностей, какие испытывают монахи-пустынножители, вынужденные часто взбираться на горные перевалы с грузом за плечами. Они зачастую устают настолько, что все мышцы тела трясутся от чрезмерного переутомления. Расстояние в 14–15км летним днем едва-едва удается преодолеть за 12–13 часов. Но тяжелее всего бывает, если в пути застигнет неожиданный дождь, особенно в осеннее время. Он вымочит всю одежду до последней нитки. Вода потечет с головы и плеч по всему телу, стекая в обувь. Но если даже и дождь перестанет, положение не облегчается. Стоит только слегка задеть кустик или деревце, как на путника изливаются новые потоки воды. К тому же, по размокшей глинистой земле ноги скользят, словно по льду, поэтому путешественники бесконечно спотыкаются и падают на спусках и подъемах, что беспредельно усугубляет и без того тяжелый путь.
Благодаря тому, что к середине осени созревшие каштаны стали падать на землю, сделавшись для монахов основным продуктом питания, стройка стала продвигаться намного быстрее. Каштанов было великое множество, и пустынники ели их в сыром, вареном и печеном виде. Научились даже печь из них хлеб и приготовлять квас. Это было для братьев большим подспорьем, избавляя от частой ходьбы на берег озера за продовольствием. Немало, однако, пришлось им сожалеть о том, что каштаны — скоропортящийся продукт. Внутри ядра очень быстро заводятся черви, и сохранить от них каштаны для длительного хранения абсолютно невозможно. Пробовали было пересыпать их землей, затем золой, но все безуспешно… Приозерные монахини подсказали братьям, что каштановые орехи нужно хорошо просушить на солнце и в таком виде хранить зимой. Братья насушили большое количество каштанов, принесли на поляну ручную мельницу и, отделив ядра от кожуры, стали размалывать их в муку, рассчитывая, что зимой будут печь из нее хлеб, добавляя в тесто для связи небольшое количество пшеничной муки, как они это делали осенью. Увы! Все оказалось тщетным, потому что в каштановой муке завелось столько червей, что и вообразить невозможно. Весь запас муки пришлось выбросить. Труды и хлопоты оказались напрасными.
Но вот что удивительно! Мыши таскают каштаны в свои норки, делая из них продовольственный запас на зиму. Там каштаны сохраняются свежими и не тронутыми червями с осени до весны. За время своего пустынножительства монахам много раз случалось находить эти тайные хранилища, вскапывая весной землю на огороде, но этот факт и поныне остался для них загадкой.
Есть в лесу и другие орехи, растущие на буковых деревьях и по своему внешнему виду похожие на усеченный конус. Они намного мельче каштанов, но содержат много масла, однако братья не имели времени собирать их, потому что осень подходила к концу, а келья еще не была готова.
В начале зимы строительство, наконец, было окончено. Келья имела три метра в длину и два в ширину,— это всего лишь шесть квадратных метров. Крышу покрыли дранью каштанового дерева, окна затянули целлофановой пленкой, а дверь вместо петель пристроили на прибитом к ней деревянном шесте. Печь сложили из плоских камней… и когда-то пустынное местечко стало освоенным.
Однако зимовать в новопостроенной келье вдвоем было невозможно: не хватало продуктов, а потому один из братьев ушел на прежнее место и больше уже не вернулся. Второй, оставшийся зимовать, с наступлением весны вскопал огород, посадил на нем кукурузу, фасоль, картофель и окончательно обосновался в этой пустыньке.
Через два года он привел к себе трех новых братьев. Построили еще одну келью несколько меньшего размера, расширили огород и стали жить одной семьей.
Часть продовольствия все же приходилось носить из города, и потому летом пустынники постарались найти более легкий путь к озеру вдоль берега впадающей в него речки. Но нужно было еще обходить озеро, а это долгий и трудный путь. Стали братья прикидывать: как переправиться через него?
Берега его образуют каньон, западный берег которого возвышается над водой сплошной семидесятиметровой отвесной стеной. Другой берег несколько ниже, но так же скалист и обрывист. Лишь в середине виден неширокий и пологий спуск к озеру, образовавшийся, очевидно, благодаря землетрясению. От озера подъем в этом месте простирается до самых келий приозерных матушек. По нему можно без особых усилий восходить наверх и спускаться вниз.
Братья замыслили приобрести две автомобильные камеры и устроить из них плот, при помощи которого можно было бы переправляться до этого спуска. Но монахини расстроили их замыслы, рассказав о случившемся в недалеком прошлом трагическом происшествии.



ГЛАВА 3
Трагедия на озере — Похороны монаха Иоанна — Прозорливая старица — «Сегодня, деточка, меня убьют!» — Таинственное предсказание — Равнодушие жителей Азанты — Добродетельный паломник

Четыре года тому назад,— рассказывали монахини,— летом пришли из города два молодых монаха, по имени Иоанн и Владимир. Нашли они удобное место для постройки кельи недалеко от берега озера и стали завозить туда из города продовольствие, а затем и все необходимое для постройки: инструменты, гвозди, стекло, рубероид для покрытия крыши, железную печь с трубами. Предстоял непомерный труд: подыматься в горы до келий приозерных монахинь, потом около трех километров преодолевать еще большую крутизну, восходя по пастушьей тропе, затем, круто повернув, спускаться вниз, держась руками за кустарник, до самого места строительства. Но, если переправиться через озеро, можно значительно сократить весь этот путь.
Монахи решили сделать надувной плот. Приобрели в городе две большие автомобильные камеры, накачали, сверху крепко привязали веревками легкие дощечки и, опустив свое изобретение на воду, достаточно быстро переправились на другой берег. Таким образом, они завезли в свою пустыньку все необходимое, взбираясь по горному отрогу с берега озера, тем самым избавив себя от трудного обходного пути по горе с последующим спуском до ее половины.
Однажды молодые братья, невзирая на ветреную погоду, отправились в плаванье. Ветер вдруг резко усилился. Разразилась сильная буря. Надувной плот со страшной скоростью понесло в сторону. Все их усилия управлять им оказались тщетными.
В одном месте у скалистого берега, под водой стоят большие каштановые деревья, вершины которых едва поднимаются над поверхностью озера. Это странное явление вызывает удивление у каждого, кто здесь бывал.
Старики из ближайшего селения рассказывали, что в давние времена по берегу речки, на дне каньона, росли высокие каштаны. Однажды произошло сильное землетрясение, громадные глыбы перегородили ущелье, перекрыв русло реки. Так образовалось Амткельское озеро, глубиной в центральной части до шестидесяти метров. Существует благочестивое предание, что перед началом землетрясения пастухам было явление Божией Матери, Которая повелела им уходить со своих пастбищ ввиду предстоящей опасности. Росшие по берегам деревья таким образом оказались под водой и стоят там поныне омертвевшими уже более восмидесяти лет. Вершины их со временем сделались твердыми и острыми.
Самодельный плот несло прямо на них… Обе камеры были проколоты, и монахи стали тонуть. Один из них сделал попытку выплыть, но другой ухватился за него, и оба утонули.
Все это видел рыбак, сидевший на противоположном берегу озера, но ничем не мог им помочь. Он пришел к монахиням и рассказал о происшествии. Те побежали к берегу, но взору их предстала уже спокойная гладь озера с плавающими на поверхности досками. Одна из монахинь поехала в город, на квартиру, где прежде жили утонувшие монахи, и сообщила хозяйке дома о случившемся. Хозяйка телеграммой-молнией известила сестру Иоанна о гибели брата. Через четыре дня та приехала в Сухуми. Ей показали место, откуда хорошо были видны острые верхушки подводных деревьев, явившихся причиной трагедии. Весь день она проплакала о своем брате, потом уехала в город и обратилась к начальнику сухумского морского порта с просьбой направить на Амткельское озеро моторную лодку с водолазом для розыска утонувших людей. Тот, посочувствовав ее скорби, направил лодку с водолазом и рабочими на большой автомашине к месту происшествия. Водолаз опустился на дно и долго разыскивал трупы. Ничего не обнаружив, он высказал предположение, что глубинным течением тела отнесло куда-то далеко в сторону. Моторную лодку увезли в Сухуми. Женщина оплатила все расходы в конторе и уехала домой.
Через несколько дней после ее отъезда тело о. Иоанна всплыло на поверхность озера и волнами было принесено к восточному берегу. Монахини вытащили его из воды и попытались было нести вверх по склону горы, чтобы похоронить возле своих келий. Но это им оказалось не под силу, потому что подъем для слабых женщин был слишком крут. Пройдя немного наверх, они нашли небольшую поляну, где и похоронили его.
После похорон монахини вдруг вспомнили, что незадолго до того, как погибшие братья решили удалиться в пустынь, Иоанн побывал у прозорливой монахини-пустынножительницы матушки Дорофеи. Она проживала в то время возле небольшого горного селения Октомбери. Весть об этой блаженной старице передавалась из уст в уста в течение многих лет, разносясь далеко за пределы Сухуми и Кавказа. Много боголюбивых христиан посетили пустынную келью старицы. К ней приходили почти исключительно русские паломницы. Из благоговения они шли пешком от Сухуми по двое, по трое и более, невзирая ни на какую погоду. Шли с единственным намерением услышать богодухновенные глаголы из уст блаженной рабы Божией, удостоившейся дара прозорливости. Все они, приходившие к ней со своими разнообразными житейскими вопросами и скорбями, уходили в обратный путь умиротворенными.
У блаженной старицы имелась маленькая иконочка Пресвятой Богородицы, которую она, беседуя с людьми, всегда держала в руке. Услышав вопрос, она смотрела на эту маленькую иконочку и только потом отвечала, или (в зависимости от состояния человека) обличала сокровенные его грехи. Однажды молодая женщина пришла к матушке Дорофее и подарила ей клееночку. Матушка взяла подарок, разостлала на своем столике и сказала:
—Ой, какая красивая клееночка и как раз по величине моего столика!
Затем взглянула на свою иконочку и опечалилась. Помолчав, спросила женщину:
—А ты где ее взяла?
Гостья, не ожидавшая этого вопроса, смутилась, потому что украла клеенку на работе, в больничной амбулатории. Матушка, не желая обличить ее прямо, сказала ласково:
—Ой, миленькая, клееночка очень хорошая, но мне она не подходит, потому что несколько великовата для моего столика. Ты отдай кому-нибудь другому.
Старица аккуратно свернула клеенку и вернула женщине.
Другая, придя к матушке, подарила ей шерстяные носки. Пустынница посмотрела на иконочку, а потом протяжно сказала:
—Ой, а ножки будут болеть, а ножки будут болеть,— и вернула ей носки.
Вскоре у женщины разболелись ноги. Одна нога сделалась вдвое толще другой, и ходить она стала с большим трудом.
В последний день своей жизни блаженная старица встала рано утром с постели и надела новую одежду. Послушница спросила ее, по какой причине она это сделала. Мать Дорофея ответила ей:
—Сегодня, деточка, меня убьют.
—Убьют, матушка?!— с удивлением переспросила послушница.
—Да!— подтвердила подвижница.
Послушница, ошеломленная этим известием, как бы оцепенела и даже не спросила, кто именно и за что. Обе они сидели молча, ожидая смертного часа. Потом послушница зачем-то пошла в дровяник, построенный поодаль. В это время к келье подошли молодые парни — грузины и, войдя внутрь, стали требовать у матушки денег. Это услышала послушница и поспешно убежала в лес. Когда она вернулась, кругом было тихо. С боязнью приоткрыв дверь, послушница увидела лежащую на полу мертвую старицу Дорофею. Но вернемся к нашему повествованию.
Итак, брат Иоанн пришел к блаженной старице и поведал ей о своем намерении уйти на жительство в пустыню. Мать Дорофея, посмотрев на иконочку, воскликнула: — О, будешь один, один, как царь, лежать над озером! Иоанн, не вникнув в смысл таинственного предсказания и не узнав у старицы — есть ли Божие благословение на задуманное, пришел к монахиням на озеро, рассказал о своем паломничестве к блаженной старице и с усмешкой повторил загадочное изречение: "Один, один, как царь, будешь лежать над озером”. Пророческая суть этих слов была никому не ведома до сего времени. И только теперь монахини с изумлением покачали головами, глядя друг на друга и вспоминая предсказание о нем блаженной старицы Дорофеи.
Знаменательно и то, что они не смогли исполнить своего намерения, то есть похоронить о. Иоанна возле своих келий. Если бы им удалось это сделать, то пророчество пустынницы оказалось бы неисполненным по двум причинам: во-первых, он лежал бы уже не над озером, как она ему предсказала, а вдали от него на расстоянии километра; во-вторых, был бы не один, а в числе других похороненных там монахов, прежде живших в тех кельях: иеродиакона Антония и схимонаха Фалалея.
Через двое суток после похорон о. Иоанна всплыло на поверхность и тело о. Владимира, но оно целых два месяца еще плавало по озеру. Монахини каждый день с великой печалью смотрели на плавающее тело, но помочь беде были не в силах.
В холмистой долине, на западной стороне озера, располагалось в то время небольшое горное селение Азанта. Жители его, от мала до велика, знали о случившемся. Многие из них видели плавающего утопленника, но никто не пытался вытащить его на берег даже тогда, когда тот находился возле южного берега, где был удобный спуск к воде. Это доброе дело было бы для них не слишком обременительным, но никто из них не захотел похоронить неизвестного русского человека. Не слышали они слов Священного Писания: Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут (Мф.5,7) и Суд без милости не оказавшему милости (Иак.2,13).
Но вот к монахиням неожиданно пришел какой-то паломник. Они рассказали ему о случившемся. Он немедленно спустился к берегу озера, смастерил небольшой плот из валежника, подплыл на нем к телу Владимира и, зацепив его веревкой, притянул к берегу. Когда стали вытаскивать тело из воды, то увидели, что оно уже все разложилось и кусками отваливается от костей. Нести эти останки на гору было невозможно. Немного оттащив их от берега, выкопали могилу и здесь предали земле. Тот же добрый паломник на следующий день смастерил два креста и установил их на могилах погибших монахов Иоанна и Владимира.



ГЛАВА 4
Желанное безмолвие — Бесовские страхования — Преуспевший отшельник.— Жизнь по книгам — Царский путь преп. Иоанна Лествичника — Опыт святителя Феофана — Приход на озеро схииеродиакона Исаакия

Выслушав эту печальную историю, братья отказались от мысли строить плот. Пришлось взяться за кувалды, ломы и кирки, чтобы с их помощью проложить достаточно широкую тропу, по которой можно было бы взбираться, хотя и не без риска, до нужного места, держась руками за мелкие деревца или раскинувшиеся по крутому берегу поросли кустарника. Теперь им стало значительно легче добираться от озера к своему скиту.
Так началась долгожданная уединенная жизнь в отшельничестве. Достигнув, наконец, безмолвия, каждый из братьев занялся понуждением себя к приобретению непрестанной Иисусовой молитвы. Это основное делание каждого инока требует прежде всего неустанной, денно-нощной бдительности без малейшего потворства своим даже малозначительным душевным слабостям. Подобного трудничества сейчас почти не найти среди монастырского братства. Оно обусловлено принципом неослабного усердия каждого из подвизающихся. Вся суть именно в усердии, ибо Господь дает молитву молящемуся по мере его ревности. Некоторые получают этот навык за сравнительно короткий срок. Но в большинстве случаев он приобретается в течение долгого времени. Однако степень усердия в деятельном подвижничестве у каждого своя. Поэтому различны и меры преуспеяния.
Припоминается один удивительный случай крайне редкого успеха в умном делании. Однажды летом в пустынь к вышеупомянутым братьям пришел монах-отшельник из соседнего междугорья. У братьев завязалась с ним продолжительная беседа о типичных искушениях, через которые проходят все, живущие в уединении. Говорили в основном о полуночных бодрствованиях, когда чаще всего возникают внезапные диавольские наваждения в виде устрашающих помыслов, сопровождающихся какими-то внешними звуками, едва уловимыми ухом. Из-за этого ум, попадая как бы в сатанинский плен, расслабляется. Парализуется воля, нарушается молитва. Подвижник практически остается безоружным.
Отшельник, по-видимому, еще не сталкивался с подобными явлениями и поэтому не смог высказать никаких собственных соображений. Но он рассказал об интересном искушении своего соседа-пустынножителя, подвизавшегося на заброшенной колхозной пасеке.
В первое время, когда сосед только поселился в пустующей хижине, его ничто не беспокоило. Но вот однажды, глухой темной ночью, сквозь сон он почувствовал, как затряслась и заскрипела вся хижина. Проснулся и чувствует, что она движется, очень ясно чувствует, что ее кто-то возит из конца в конец по всей поляне, потряхивая на кочках.
Неописуемый страх объял отшельника при мысли, что хижина сейчас рухнет и он погибнет под ее обломками. Парализованного страхом подвижника вместе с его хижиной трясли всю ночь, до утра. Перед рассветом хижину привезли на прежнее место и оставили. Когда стало светать, он решился выйти наружу. Хижина стояла так же, как и всегда, ни на сантиметр не сдвинувшись со своего места. Осмотр поляны тоже не дал никаких результатов. Даже трава и кустарники не были примяты. Только тогда стало понятно, что все это — бесовские козни. Успокоившись, отшельник совершил молитвенное правило и принялся за обычные дела.
Вечером, закончив келейное правило, он улегся на топчан и быстро уснул. Ни в эту ночь, ни в следующую ничего подобного не повторялось. Спокойно прошло несколько суток.
Но вот снова в одну из ночей, как и прежде, хижина заскрипела, задергалась и начала двигаться. Стоило бы ему только выйти наружу, и кончилось бы это сатанинское наваждение. Но, скованный нечеловеческим страхом, он не мог даже подняться с топчана. Только подумал: "Если такое начало, каким же будет конец?!” Едва дождавшись рассвета, незадачливый отшельник собрал все свои вещи и ушел к монахам соседней пустыни.
Беседуя с гостем, братья, к своему удивлению, заметили, что в течение почти трех часов, он ни на минуту не оставлял непрестанной молитвы. В те минуты, когда кто-либо из них говорил, гость внимательно слушал, а губы его едва заметно шевелились: он сокровенно творил молитву. Когда же сам собирался что-то сказать, то медлил две-три секунды, мысленно заканчивая молитву, и только потом вступал в беседу. Но как только подвижник замолкал, его губы вновь выдавали, что он продолжает свое молитвенное делание.
Этот монах гостил у братьев двое суток и все это время не оставлял молитвенного бодрствования ни на минуту. Неизвестно, совершалось ли у него действие молитвы во время сна,— об этом братья не решились его спросить, зная, что он уклонится от ответа, по заповеди прежде живших отцов, которые говорили: «Как скрываешь свои грехи, так скрывай и добродетели свои».
Со времени той встречи прошло много лет, но они часто вспоминали об этом примере, свидетельствовавшем о высокой мере преуспеяния в молитвенном делании. Увы нам! Мы и поныне не можем прийти в ту меру, какой он достиг, за краткое время, подвизаясь в пустыне всего лишь пять лет.
Через семь лет братья вновь повстречались с ним, но на этот раз уже не заметили в нем внешних признаков молитвенного действия. Он был так же сосредоточен, как и во время их первой беседы, но его молитвенное бодрствование было уже потаенным, скрытым от взоров в глубине внутреннего человека.
Любой мог бы подивиться столь редкостному преуспеянию, какого достиг этот смиренный раб Божий. Он находился на послушании у одного престарелого монаха-отшельника, который провел сорок лет своей жизни в абсолютном уединении, вдали от суетного мира. Сей богомудрый аскет, видимо, и обучил послушника непосредственно из своего опыта этому сокровенному деланию. Ученик благоговейно и живо воспринял его, как неоценимое богатство, и приумножил в невидимой брани с силами тьмы, восстающими на всякого, кто ревностно простирается вперед.
Достигнув, наконец, желанного безмолвия, наши отшельники все же понимали всю сложность и опасность своего положения. Ведь они оказались в положении самоучек, не имеющих опытного наставника. Им выпало на долю духовное сиротство без старческого надзора и назидания в деле освоения молитвенной науки. Руководствоваться приходилось лишь святоотеческими книгами, в которых были показаны идеалы древнехристианского подвижничества. Но книжное слово, к сожалению, хотя и имеет великое достоинство, все же остается книжным. С его помощью продвижение дается с большим трудом и с великой медлительностью.
Понимая глубину своего духовного убожества и отсутствие руководства, они выбрали путь золотой середины, избрав для себя молитвенный способ св. Иоанна Лествичника. Братия избегали смелых попыток касаться вниманием области сердца, как это предлагается другими наставниками, в частности, епископом Феофаном, который во многих своих письмах о духовной жизни обуславливает успех молитвенного делания только вниманием ума в области сердца. "Существо жизни христианской,— пишет он,— состоит в том, чтобы стать умом в сердце пред Богом, в Господе Иисусе благодатью Святаго Духа”. Святитель Феофан учит далее: "Оставьте голову и низойдите умом в сердце и там стойте вниманием неисходно. Только тогда, когда ум сочетается с сердцем, можно ожидать успеха в памяти Божией. Извольте теперь поставить себе целью достижение сего и начинайте движение к цели. Не думайте, что это так легко, что только захотелось, как и дело тут…” И в другом письме: "Желательно вам умудриться в различении помыслов. Сойдите из головы в сердце, тогда все помыслы ясно видны будут вам, движась пред оком ума вашего острозоркого; а до того не ждите должного различения помыслов”.
Опуститься умом в сердце… Слова эти кажутся сущей нелепицей для человека, не посвященного в суть умного делания. Но и для посвященного в начале пути встречается немало недоумений. И разрешить их весьма нелегко. Возникает бесчисленное множество самых разнообразных препятствий, мешающих стяжанию молитвенного навыка. Поэтому братья не дерзали пользоваться наставлениями святителя Феофана.
Некто из святых Отцов писал, что молитвенное преуспеяние, как наивысочайшее благо, как дар, ниспосылается усердному труженику еле ощутимыми йотами, чтобы он умел ценить этот дар в соответствии с мерой понесенных им трудов. Вот это заключение, подтвержденное их собственным опытом, и вселяло в братьев надежду. Они понимали: все, что происходит с ними, испытали, в том или ином виде, и их соотечественники, жившие намного раньше, а также иноки древних времен, о которых свидетельствуют святоотеческая писания. В минуты отчаяния и безысходности их весьма ободряли богодухновенные увещания преподобного Исаака Сирина: "Не бойтесь, что жестокость брани непрерывна и продолжительна, не приходите в колебание от долговременности борьбы; не ослабевайте и не трепещите от вражеских ополчений, не впадайте в бездну безнадежности, если, может быть, и приключится на время поскользнуться и согрешить”.
Однако обучение молитвенному трезвению, невзирая на все их труды, хотя и подвигалось вперед черепашьими шагами, а все-таки двигалось, несмотря на растерянность, порождаемую иногда духом уныния.
Однажды один из братьев, вернувшись с озера, сообщил радостную для всех новость: к приозерным монахиням пришел из соседнего междугорья давний пустынножитель — схииеродиакон Исаакий и поселился в пустующей Анниной келье, которая уже около трех лет сиротливо стояла без присмотра на краю огорода.



ГЛАВА 5
Раба Божия Анна — Явление беса в образе святителя Николая — Ночь в дупле — Смерть Анны — Мгновенная помощь Божией Матери — Похороны подвижницы

Пять лет тому назад раба Божия Анна, жившая прежде в приморском городе Гантиади, приходила к приозерным монахиням как паломница и помогала им, особенно в весеннее время, возделывать огород. Однажды она явилась в сопровождении двух незнакомых женщин, и все они принялись за строительство кельи на окраине огорода.
Анна хорошо знала строительное дело, и к концу лета женщинам удалось соорудить просторную келью. Правильно установили для крыши стропила. Часто-часто, одну около другой, прибили к ним тонкие жердочки и покрыли рубероидом. Дверь тоже сделали из жердочек, затем обили постройку всевозможным тряпьем, какое только смогли найти в соседних кельях, и пропилили в стене два отверстия, вставив в них по стеклышку. Изнутри и снаружи келью обмазали глиной, и получился настоящий домик, да еще с сенями. Печь сложили из камней, дымоход вывели сквозь стену и на том окончили постройку.
Анна осталась жить у озера, а помощницы ушли восвояси. Через два года в сонном видении демон явился ей во образе Николая Чудотворца и сказал: "Анна, уходи дальше в горы на отшельничество”. Доверившись сновидению, ни с кем не советуясь, без всякого рассуждения, она отправилась в Сухуми, привела с собою двух женщин, и они вместе ушли в горы на поиски места для постройки кельи. Бродили целый день. К вечеру погода изменилась: на землю опустился туман, начал моросить мелкий дождик. Быстро стемнело. Женщины потеряли ориентир и заблудились. Наткнувшись случайно на огромное липовое дерево с большим дуплом, решили устроиться в нем на ночлег. Кто-то притащил внутрь дупла вместо лавки обрубок дерева, на который они и уселись, плотно прижавшись друг к другу. Сидели так до полуночи. Вдруг Анна стала тяжело дышать, легла на землю, застонала. С ней, по всей вероятности, случился сердечный приступ от чрезмерного переутомления, но сестры ничем не могли ей помочь: не было ни воды, ни спичек, чтобы разжечь костер. Перед рассветом Анна неожиданно скончалась.
Когда стало светло, одна из женщин, что помоложе, отправилась на поиски скита приозерных монахинь, а вторая осталась возле умершей. Но неожиданно опустившаяся пелена тумана скрыла от ее взоров и горизонт, и все вокруг, так что едва-едва можно было что-либо увидеть на расстоянии трех-четырех метров. Молодая женщина шла наугад, потому что местность была ей абсолютно незнакома. Долго спускалась она по косогору, пока путь ей не преградила какая-то скала. Цепляясь руками за каменные уступы, поднялась она наверх и дальше идти не решилась, потому что туман стал непроницаемым. Опустившись на камень, она заплакала, взывая: "Пресвятая Богородице, помоги мне, не дай погибнуть среди этих скал…” И вдруг, буквально на два-три мгновения, перед глазами ее как бы раздернулся туманный занавес, и она увидела вдали монашеские кельи. Затем все вновь заволокло густым облаком. Спустившись с террасы, она пошла в том направлении и через 30–40 минут достигла келий.
Монахини хорошо знали то огромное дуплистое дерево. Во время сбора грибов и каштанов они неоднократно встречали его в лесной чаще. Захватив с собой топор и лопату, прямым путем они направились к старой липе. Подошли к ней уже в сумерках. В дупле лежала умершая Анна, а женщина, что оставалась возле покойницы, исчезла. Стали с криками разыскивать ее по всему лесу, хотя знали, что она глухая и не может их услышать. Наконец, нашли ее в глубоком овраге. Бедняжка сидела на какой-то коряге и плакала. Все вместе собрались, когда уже стемнело. Решили похоронить умершую недалеко от дуплистого дерева, потому что нести ее до келий было им уже не под силу.
Поиски заблудившейся глухой подруги всех сильно утомили, но оставлять покойницу в лесу на ночь было нельзя, потому что ее по запаху мог найти и утащить медведь. Пришлось, невзирая на усталость, разложить костер и копать могилу. Грунт оказался мягким и без камней. Через два часа могила была готова. На дно набросали мелких жердочек, уложили на них покойную Анну, сверху тело прикрыли слоем мелких веток и засыпали землей. Впоследствии на могиле установили деревянный крест.
Келья покойной Анны долгое время оставалась пустующей, потому что была расположена на открытом месте и могла стать объектом хулиганского набега. Желающих поселиться в ней не находилось.



ГЛАВА 6
Встреча пустынников — Рассказ отшельника — Прельщение послушницы — Ложное видение — "Я не нуждаюсь во внешнем обогреве” — 13 дней без сна — Болезненное повреждение — Назад, в мир

Схииеродиакон Исаакий, прежде живший в греческом селении Георгиевка в заброшенном доме вместе с монахом Онисифором, крайне тяготился мирским окружением. Во время полуночных бдений было почти невозможно сосредоточиться из-за ослиного рева, пения петухов и лая собак. Он все время помышлял о пустынном жительстве и когда услыхал, что на берегу Амткельского озера есть свободная монашеская келья, быстро собрал свои пожитки и смело двинулся в путь через крутой перевал, преодолев пешком около 15 километров.
Монахини с великой радостью встретили отшельника. Произвели тщательную уборку в заброшенной келье, напилили дров и снабдили старца на первое время продуктами. Самостоятельно жить в пустыни отец Исаакий уже не мог из-за преклонных лет. Временами ему была необходима посторонняя помощь. Эту заботу о нем взяли на себя монахини. Средства на его пропитание давал один из почитателей и благодетелей о. Исаакия, живший в городе, а кроме того, ему помогала церковная община. Доставлять из города все необходимое взялись некоторые из его духовных дочерей. Узнав о появлении в их краях старого и опытного подвижника, братия обрадовались возможности пользоваться его советами и с этой целью отправились на берег озера. Старец сидел с книгой в руках на длинной скамье возле кельи. Приблизившись к нему, первый из братьев прочитал общепринятую молитву. Отшельник взглянул на них поверх очков и ответил: "Аминь”. Пустынники поприветствовали его и сели рядом.
Разговор, как бы для начала знакомства, касался самых отвлеченных тем, затем переключился на жизнь старца в горном селении и, наконец, перешел к вопросу, который вызывал у братьев большое недоумение. Подвижников смущала противоположность наставлений преп. Нила Сорского и епископа Феофана Затворника. Первый, надо полагать, на основании длительного жизненного опыта среди монастырского братства, воспрещает преждевременно стремиться к низведению ума в сердце. "Это благое делание,— пишет он,— нужно проходить с рассуждением, в приличное, по достижении надлежащей меры преуспеяния”.
А епископ Феофан, наставляя девицу-мирянку, жившую в доме своих родителей, учил: "Оставьте голову и низойдите умом своим в сердце и там стойте вниманием неисходно”.
Выслушав вопрос, старец помолчал, а затем ответил:
—Мне думается, епископ Феофан удостоился редкостной благодатной одаренности, которой сподобляются весьма немногие. Поэтому так легко и скоро ему дались высокие молитвенные состояния, и в меру своей высокой духовности он стремился и руководимых им торопливо возводить по крутым ступеням молитвенного преуспеяния. И, как видно, его деятельность была очень успешна, потому что благодать сопутствовала ему во всех его начинаниях и по молитвам его ограждала назидаемых им духовных чад от злобных козней невидимых врагов. И если бы наставления святителя не имели бы положительных результатов, то его указания сами собою утеряли бы значимость и были забыты,— чего, однако, не случилось.
Расскажу вам по этому поводу об одном случае, который и поныне остается для меня таинственной загадкой.
Много лет назад между греческими селениями Чины и Георгиевка на высоком берегу горной реки жили общиной несколько монахинь. Местечко то было удобно во всех отношениях. Отшельницы завели небольшой огород и насадили по его окраинам несколько фруктовых деревьев. В то время я подвизался недалеко от них, немного выше по течению той же речушки. Иногда они приходили ко мне за советом.
Однажды я тяжело заболел, так что едва подымался со своей лежанки. Неожиданно пришла ко мне старшая из подвижниц с молоденькой послушницей и, увидев меня в таком тяжелом состоянии, сказала ей:
—Останься здесь и помогай больному, пока он не поправится.
Послушница тотчас же принесла в келью два чурбака, положила на них дощечки, устроила для себя лежаночку и так стала жить в моей просторной келье. Болел я довольно долго, и она не оставляла меня, пока я окончательно не выздоровел.
В благодарность за оказанную услугу я решил ознакомить ее с особым способом молитвенного делания, который практиковал сам, зная, что он не ведом был местным пустынницам.
Это несколько измененный способ преподобного Симеона Нового Богослова. Я сказал ей, что внимание ума при Иисусовой молитве нужно устремлять на верхушку своего сердца. При этих словах она вопросительно посмотрела на меня, и я понял ее недоумение относительно местонахождения верхушки сердца. Я и сам оказался в немалом затруднении. Святоотеческое писание говорит, что верхушка сердца у мужчин находится чуть выше левого сосца… А про женщин там нигде ничего не упомянуто. И я нерешительно пояснил: в верхней части грудной клетки, с левой стороны. Прибавил, что слова молитвы нужно соразмерить с тактами биения своего сердца с таким расчетом, чтобы восемь ее слов разместились между шестью его ударами: /Господи/ Иисусе/Христе/Сыне Божий/помилуй мя/грешную/.
Для этого нужно большой палец правой руки держать на запястье левой и, отыскав пульс, по нему ориентироваться, не отрывая внимания от верхушки сердца, то есть верхней части грудной клетки. Она ушла от меня очень обрадованная, под большим впечатлением от услышанного.
Прошло около года, а может быть и больше. Однажды посетили меня те же монахини. Вначале я не заметил, что между ними нет моей бывшей помощницы. Присмотревшись, я спросил о причине ее отсутствия. Старшая со вздохом ответила:
—Ой, отченька, мы вот и пришли сюда рассказать, что с ней случилось… После того как она пришла от вас, мы вскоре заметили в ее поведении большую перемену. Прежде всего она начала сильно поститься. Мы сделали ей замечание, напомнив, что все крайности — от диавола. Но она украдкой продолжала чрезмерный пост, очень похудела и тем не менее, несмотря на истощенность, была неутомима, выполняя свое послушание. Как-то раз, к вечеру, она ни с того ни с сего легла на постель, сразу уснула и проспала всю ночь до полудня. Мы стали ее будить. Она еле слышно ответила, что ей нездоровится, и снова уснула. Прошел день. Вечером еще раз пытались разбудить ее, предложили поесть. Она отказалась и вновь погрузилась в сон. Спала всю ночь до позднего утра. Все мы были этим немало удивлены и опечалены. Вновь принялись ее будить и насилу разбудили. Она, не подымаясь с постели, попросила поесть, но у нас еще ничего не было приготовлено. Сразу стали варить ей еду. И тут послушница сказала: "Читайте мне отходную, наверное, сейчас умру…” Но вот принесли быстро сваренную пищу. Приподняли ее на постели, она поела, и силы вернулись к ней.
Подкрепившись, сестра начала рассказывать нам про свое видение, которое грезилось ей в течение полутора суток. Якобы Ангел Божий вознес ее на какую-то неведомую высоту и показал многие райские обители, в том числе и ту, в которой она будет находиться после смерти. Потом послушница стала как-то странно и витиевато говорить, так что мы совершенно ничего не понимали и не могли запомнить ни одного слова. Горделиво и без малейшей запинки она рассуждала о каких-то неслыханных вещах, словно кто-то научил ее этому и заставил запомнить наизусть. Мы не находили слов, чтобы выразить свое изумление. Откуда? Из какого источника у этой бестолковой послушницы появилась такая премудрость и утонченно-изысканная речь?! Мы никогда не видели и не слышали ничего подобного. Сидели и слушали ее с разинутыми ртами не менее получаса, пока она не замолчала.
Одна из слушавших попросила кое-что повторить. Послушница ответила: "Дух не повторяет. Когда я уйду от вас, то дух вам напомнит все, что было мною сказано сейчас”. Все услышанное от нее непостижимо для нашего ограниченного рассудка, ибо не является плодом человеческого мышления. Но от кого это? От Бога или же от диавола? Мы не знаем и боимся ошибиться.
После этого происшествия она, как и прежде, жила вместе с нами, выполняя свое послушание. Никто не задавал ей лишних вопросов. Она не совершала никаких странных поступков, которые могли бы напомнить о минувшем событии. Почему-то и мы даже в ее отсутствие никогда не пытались серьезно обсудить это загадочное явление и постичь его смысл.
В начале Великого поста все мы по необходимости отлучились в город, оставив послушницу в одиночестве. Через трое суток вернулись и, к удивлению своему, застали ее в нетопленой келье. Не было сожжено ни единого полена. Спросили ее, почему не топит. Она ответила голосом, полным смирения: "Я не нуждаюсь во внешнем обогреве”.
По прошествии нескольких дней, при выполнении молитвенного правила, когда мы стояли все вместе, я невольно заметила, что тело послушницы едва заметно покачивается. Сделала ей по этому поводу замечание. Она объяснила, что это происходит от действия внутренней сердечной молитвы. Эти слова обратили на себя наше сугубое внимание, потому что были произнесены на понятном для всех монашеском языке и заключали в себе глубокий смысл.
Благодатная, сердечная молитва-редчайший дар. Этого дарования удостаивались отцы-пустынножители, стяжавшие великую чистоту сердца. Его получали весьма немногие из них, причем лишь в последние годы своей подвижнической жизни. Я, хотя и с недоверием отнеслась к услышанному, но все-таки спросила, какие именно слова произносятся при ее молитвенном действии. Она ответила, что всего-навсего два слова: "Господи, помилуй”. Немалое удивление вызвал у меня и появившийся у нее источник слез — явный признак умиления. Однажды, заметив наше общее недоумение, она сказала: "Важно отыскать в себе канальчик, по которому истекает слеза…” Но вскоре в ее поведении начали появляться чрезвычайные странности.
Несчастная послушница стала очень мало спать: не более трех часов в сутки. Однако недостаток сна совсем не отражался на ее внешнем облике. Не было никаких признаков усталости и недомогания. Она, как и всегда, была безупречно исправна в делах послушания и отличалась неиссякаемой энергией. Вдруг происходит нечто поразительное: у нее вообще, пропадает сон. Мы, однако, заставили ее лечь в постель. Создали условия абсолютного покоя, надеясь, что ей удастся если не заснуть, то, по крайней мере, хотя бы забыться и чуть-чуть отдохнуть. Увы… Все наши усилия ни к чему не привели. На пятый день произошло непоправимое: ее зрачки сошлись к переносице. С великим усилием она едва могла немного развести их, но потом они вновь принимали прежнее неестественное положение. Через день или два появилось заикание, сперва незначительное, но потом дошедшее до того, что она едва могла выговаривать слова. Мы до того растерялись, что не знали, что предпринять. Все это продолжалось уже тринадцать дней, и она ни разу не сомкнула глаз. Нас объял мучительный страх.
Наконец, решили отправить ее на родину в сопровождении одной из наших сестер. Наняли в ближайшем селении шофера, имевшего собственную легковую машину. Он отвез сестер на аэродром, и они улетели в Россию к ее родителям. Мы ничего не знаем о ее дальнейшей судьбе. Но вот еще одна интересная деталь. Ночью, когда сестры сидели в здании аэровокзала, вдруг неожиданно повсюду погас свет, наступила непроглядная тьма. Болящая сказала сопровождавшей ее сестре: "Ой, я вижу свой ум”. Та спросила с любопытством: "Какого он цвета?” — "Голубого, как небесная лазурь, даже еще красивее”,— ответила послушница. На борту самолета она сразу погрузилась в глубокий сон и не просыпалась до самой посадки. В эти часы произошло ее чудесное исцеление. После приземления сестра увидела, что глаза послушницы приняли обычное положение, почти прекратилось заикание, осталась лишь едва заметная медлительность речи.



ГЛАВА 7
Вред поспешности в духовном делании — Опасность самомнения — Предостережение свт. Игнатия (Брянчанинова)— Три периода духовного роста — Редкие исключения — Запасемся терпением — Главная цель — чистая молитва

Окончив рассказ, старец, немного помолчав, сказал:
—Вот что случилось из-за моей неосмотрительности, ее неподготовленности, а также слишком поспешного продвижения вперед. Слава Тебе, Господи, что она еще не повредилась рассудком.
Недаром писал Василий Великий, что всякому деланию должно предшествовать рассуждение, а без рассуждения и благое дело обратится в злое по безвременности и неумеренности. И все же большая часть новоначальных иноков с первых шагов на своем подвижническом поприще начинает, по внушению диавола, неудержимо стремиться вперед, пренебрегая святоотеческими советами о постепенности духовного восхождения. Аскетические способы молитвенного трудничества, безусловно, гарантируют успех, но только по истечении длительного времени. А диавол, всячески стремясь прельстить новоначального через самомнение, внушает ему мысль о собственном превосходстве и собственной исключительности.
Именно поэтому жизненно важно читать святоотеческие книги с рассуждением, помня о своем духовном младенчестве. Так, например, крайне опасны попытки преждевременно соединить ум с сердцем с помощью молитвенного способа преподобного Григория Синаита. Многие по безрассудству своему попытались это сделать и необратимо повредились.
Святитель Игнатий Брянчанинов очень убедительно предостерегает новоначальных от преждевременного соединения ума с сердцем: "Отрекитесь от преждевременного, безрассудного усилия войти в таинственное святилище. И благоговение, и благоразумие научают пребывать внимательною молитвою покаяния при дверях храма”.
Святые Отцы сравнивали постепенность духовного возрастания человека с постепенным телесным возрастанием, при котором с течением жизни меняются возрастные периоды: детство, юность, совершеннолетие. Так и в духовном возрастании имеются определенные состояния: новоначапьных, среднепреуспевших и достигших совершенства.
Бывают, правда, и редкие исключения, когда подвижник очень быстро продвигается вперед при правильном руководстве духовного наставника.
Вспомним, например, преподобного Паисия Величковского. Но, увы, это не общедоступное явление и потому за правило не принимается. Что редко, то — не закон. Одна ласточка весны не делает. Соловецкий старец иеросхимонах Иероним писал: "Сердечная молитва — это дар Божий. А вот в умной молитве я тружусь уже сорок лет и благодарю Господа за навык”.
Вот на такое же преуспеяние будем рассчитывать и все мы. Поэтому запасемся терпением на долгие годы.
Братья поведали старцу о своих келейных правилах и о том, что руководствуются наставлениями преподобного Иоанна Лествичника. Задавали ему и другие вопросы, представляющие для них первостепенную важность.
Он ответил:
—Я отнюдь не намерен охлаждать вашу ревность к Богоугождению и ослаблять молитвенный подвиг. Поучения святого Иоанна Лествичника для вас безусловно приемлемы. Как вы начали, так и продолжайте усваивать этот общедоступный и безопасный способ молитвенного совершенствования.
Св. Исаак Сирин писал: "Так же как все, данные Богом, законы и заповеди, по слову отцов, имеют пределом чистоту сердца, так и все роды и виды молитв, какими только люди молятся Богу, имеют пределом чистую молитву и до нее только могут простираться”.
Однако из тысячи разве один найдется, сподобившийся достигнуть чистой молитвы. Святые Отцы учили: "Кто стоит на молитве, а об уме небрежет, за помыслами не следит, тот молится воздуху, а не Богу. И всуе труд его, потому что Бог внимает уму и усердию, а не многоречию”.
Что из себя представляет келейное молитвословие монаха-пустынножителя? Ведь это не просто обычное прочитывание определенного числа канонов, кафизм, акафистов. Прежде всего требуется внимательная, нерассеянная молитва. Надо максимально сосредоточиться и вводить ум в слова молитвы. В этом — вся суть!
Св. Иоанн Лествичник пишет: "Да будет же для тебя умным деланием углубление в произносимые слова… Если всегда будешь приучать ум к тому, чтобы он никуда не удалялся, то близ тебя будет и во время предложения трапезы. А если невозбранно блуждает он, то никогда не пребудет с тобою”.
Научить молиться человека внешнего легко. Этот труд не представляет из себя ничего сложного. Здесь все зависит только лишь от правильности произношения слов при чтении. Но великий труд — научить молитве внутреннего человека. Проходят долгие годы, почти целая жизнь, к концу которой в большинстве своем люди, внимательно живущие, убеждаются в том, что они не пришли в меру должного устроения, то есть еще не достигли такого духовного состояния, при котором ум способен самопроизвольно отстраняться от самых различных демонских помыслов, образов и чувств — будь то обычное праздномыслие или яркие, внезапно возникающие воспоминания, размышления о будущем, памятозлобие, осуждение, красочные фантазии, тщеславные мечты или что-либо иное, мешающее внимательной молитве, чтению и богомыслию. Велики и неудобоизъяснимы многоразличные козни бесовские в мысленной брани. Демоны подбирают к каждому подвижнику, к каждому характеру свой особый набор способов искушения, стремясь ввести в заблуждение всех и каждого, поэтому, братия, никогда не забывайте об осторожности, внимательно рассматривая и рассуждая обо всем, что с вами случается,— закончил свою речь схимник.



ГЛАВА 8
Благоустройство пустыньки — Дикие пчелы — 74 жала — Искусственное роение — Новая семья из леса

Братья ушли от отца Исаакия в приподнятом настроении, обрадованные тем, что они уже не одиноки и могут, когда понадобится, обращаться к старцу за душеспасительным советом.
Теперь пора было заняться благоустройством своей пустыньки. Сначала повалили несколько высоких деревьев, бросающих тень на огород, а затем много дней подряд убирали огромные камни, лежавшие на поляне. Их спускали при помощи рычагов и ваг под уклон. С великим трудом корчевали большие пни, мешавшие обработке земли Эта тяжелая работа предельно изматывала силы. Со временем, с помощью ломов и кирок, братья проложили по кручам тропы-серпантины, чтобы легче было спускаться к реке и подниматься наверх с грузом. На другом склоне хребта сделали еще один спуск к соседней горе.
Однажды ранней весной один из братьев, перебираясь через горные перевалы, приметил в стволе громадного дерева небольшое дупло и летающих вокруг него пчел. Там, как оказалось, жила пчелиная семья. Братья выстругали тонкие дощечки и сделали из них переносной улей с лямками, чтобы можно было носить его за плечами. Изготовили также и обычный пчелиный улей. У монахинь, живущих на берегу озера, взяли кое-какой пчеловодческий инвентарь: дымарь, сетки и еще некоторые необходимые мелочи, в том числе и клеточку-маточник. Дождавшись теплых солнечных дней, двое из братьев захватили с собой пилу, топор, переносной улей и отправились к дереву, где находились пчелы. Мучительно долго они трудились, пока, наконец, смогли повалить огромное дерево. Двуручной пилы не хватило на его ширину, поэтому приходилось делать запилы со всех сторон. Упало дерево неудачно — отверстием вниз. Братья не успели заткнуть леток, и пчелы ожесточенно напали на них. Отбежав далеко в сторону, они дали пчелам успокоиться. Теперь нужно было выпилить ту часть ствола, где находилось дупло. Немного не рассчитали, и пила врезалась в соты с медом. Пришлось несколько отступить и пилить заново, Однако ошибка повторилась еще и еще раз. Наконец, точно определив нахождение гнезда, удалось его выпилить целиком. Затем, повернув колоду, с помощью пасечного инвентаря переселили пчелиную семью из дупла в переносной улей.
Большую часть рабочих пчел, разумеется, погубили. Остался только нелетный молодняк. В процессе работы неожиданно обнаружили матку и с большой предосторожностью водворили ее в клеточку. С горем пополам все же удалось уместить пчел в переносной улей и принести на свою поляну. Можно представить, чего стоила эта операция тому, кто производил пересадку, не имея на руках кожаных перчаток. Несчастный вытащил из своих рук семьдесят четыре пчелиных жала, руки у него распухли, побагровели, затвердели и перестали двигаться. Начался озноб. Он еле дошел до кельи, три дня не поднимался с постели и едва не умер.
Пчелиную семью переселили в стандартный улей. Соты с медом удалось почти все вставить и закрепить в изготовленные рамки. Пчелы успокоились. В конце весны они стали сильнее. Появилась необходимость разделить их, чтобы предотвратить естественное роение.
Здесь, в лесистой местности, деревья достигают огромной толщины. На их стволах обычно нет ни единого сучка до высоты 10–12 метров, а потому забраться на них практически невозможно. Если новый рой случайно вылетит из улья и привьется на недоступной высоте, то он, можно сказать, пропадет для пасеки. Поэтому повсюду здесь практикуется лишь искусственное роение.
В начале лета из леса на поляну неожиданно прилетел рой диких пчел и привился на стоявший там улей. Между пчелами-хозяйками и вновь прилетевшим роем завязалась ожесточенная драка. Вовремя заметив это, братья тотчас сняли привившийся рой и поместили его в переносной улей, а потом сделали для него обычный домик. Лесные гостьи хорошо прижились на новом месте. За лето пчелы смогли вполне благоустроиться и обеспечить себя запасом меда на предстоящую зиму.



ГЛАВА 9
В Георгиевку за пчелами — Мед вытекает — На вершине перевала — Встреча со змеей — Под проливным дождем — Родная поляна — Пчелы ожили — Медосбор в октябре

Однажды летом амткельские отшельники послали одного из братьев проведать старца Онисифора, одиноко жившего в греческом селении Георгиевка. Там знакомый грек подарил посланцу улей пчел. Решили снарядить брата-пчеловода в Георгиевку с переносным ульем, чтобы принести в пустынь подаренную пчелосемью. Предложение это напоминало старинную пословицу: "За морем есть телушка-полушка, да дорог перевоз”. Путь до Георгиевки преграждают шесть перевалов на расстоянии примерно тридцати километров. В это время года их можно было бы преодолеть за полтора летних дня, если идти, конечно, без поклажи. Но путешествие с пчелами за спиной всем напоминало у пословицу про телушку.
И все же брат-пасечник отправился в этот трудный путь, понимая, что когда все денежные сбережения полностью истощатся, пчелы могут стать едва ли не единственным источником дохода, потому что братский огород мог прокормить только двух или, в крайнем случае, трех человек. Необходимо было подумать о дополнительных средствах к существованию уже сейчас.
Ясным солнечным днем, взяв переносной улей, он ушел в далекий путь через горные перевалы, пробираясь по узкой тропе между зарослями азалии, рододендрона и лавровишни, которые своими ветками беспрестанно цеплялись за его угловатую ношу.
Ходить в одиночку по этим зарослям небезопасно. Свежий помет на тропе свидетельствовал, что поблизости бродят медведи. Не меньшую опасность представляют собой ядовитые змеи, выползающие погреться на тропу.
По милости Божией, уже поздно вечером брат благополучно добрался до келий приозерных монахинь, а утром продолжил свое путешествие по извилистой тропе, петляющей между огромными выступами горных пород. В полдень он вышел на ровную местность, сплошь заросшую высоким папоротником, пересек ее и поднялся на невысокий Георгиевский перевал, а затем начал спускаться вниз по косогору к Георгиевке. Уже вечерело, когда брат добрался до селения и отыскал человека, подарившего братьям пчел. В саду между фруктовыми деревьями у него располагалась пасека, пестреющая разноцветными ульями. Грек принес дымарь, две сетки, и они вместе, сняв с улья крышку, начали переставлять рамки с запечатанным расплодом и запасом меда в переносной улей. Затем перегнали в переносной улей всех пчел и, закрыв его, унесли в прохладное помещение, где он и находился ночью.
Рано утром, задолго до восхода солнца, взяв свою ношу, наш пустынник отправился в обратный путь. Пока шел из селения тропиночкой, ведущей к подножию горы, ноша не казалась слишком тяжелой. Всего-то двадцать пять килограммов! Живя в пустыне, он зачастую носил рюкзаки с мукой весом килограммов в тридцать пять. Перейдя по деревянному мосту через шумную реку, путник устремился вверх по крутому косогору, к вершине перевала. Здесь он сразу ощутил неудобство своей ноши. Улей был длиной полметра и в ширину более сорока сантиметров. Чтобы сохранить равновесие, пришлось идти, сильно наклонившись вперед, временами даже касаясь земли руками. В таком положении разогревшийся от жары мед стал вытекать из некоторых незапечатанных ячеек. Но пока не наступила жара, это было еще не страшно. В полдень же, когда зной стал невыносим, пчелы зашумели. Нужно было бы сверху полить их водой, но ее нигде не было. Маленький родничок находился еще далеко, возле вершины перевала. Чрезмерная жара сильно истощила силы путника. Ноша оттягивала плечи. Пот струился по всему телу, пришлось несколько раз выкручивать мокрую насквозь рубашку. Ноги тряслись от переутомления. Теперь он двигался черепашьим шагом, с частыми остановками. Казалось, подъему не будет конца. Но вот закончился серпантин. Началась прямая тропа с пологим восхождением, а просвета между деревьями, означающего конец подъема, все еще не было видно…
Наконец, он дотащился до родника, утолил жажду и только тут обратил внимание на замолкших пчел. Их загадочное спокойствие внушало тревогу… Удивительно, что при такой жаре и крайней тесноте они перестали шуметь.
Приложив ухо к крышке улья, он несколько успокоился, услыхав внутри шуршание пчел. Облил водой весь улей, плеснул немного и внутрь через отверстие в крышке. Немного отдохнув, взвалил ношу на плечи и двинулся дальше к вершине. Когда, наконец, он выбрался на ровную площадку вверху перевала, то по солнцу определил, что время уже далеко за полдень. Нужно было поторапливаться, расстояние до приозерных келий еще немалое.
Но через полтора часа внутри у него снова все горело, невыносимо хотелось пить. Вдруг в стороне от тропы он заметил небольшую лужицу. На первый взгляд, вода в ней показалась чистой, но присмотревшись, он увидел в глубине плавающих в несчетном количестве всевозможных хвостатых и бесхвостых ее обитателей. Невзирая на это, вытащил из кармана носовой платок и сквозь него утолил жажду. После этого пошел, ускоряя шаг, к месту ночлега. Только поздним вечером, уже в полумраке брат-пчеловод вышел к жилью приозерных монахинь.
Утром он проснулся на восходе солнца и едва смог подняться с постели: во всем теле — неимоверная ломота, болели ноги и поясница. Но медлить было нельзя — путь предстоял не короче и не легче вчерашнего. С трудом обув сапоги, взвалил на плечи свою ношу и опираясь на две палки, пошел вверх к перевалу. Через полчаса, несколько разойдясь, он почувствовал себя бодрее. Преодолев перевал, стал спускаться по крутой скалистой промоине, имеющей в нескольких метрах каменистые уступы. Здесь нужно было оборачиваться лицом назад и, держась руками за растущие по склонам кустарники, спускаться вниз, ступая на ощупь. В конце одного из уступов пустынник чуть было не наступил на ядовитую змею, длиной намного больше метра. Поспешно поднявшись наверх, он взмахнул рукой и крикнул, надеясь, что змея испугается и отползет куда-нибудь в сторону. Но она лежала, не уступая дороги. Толстый живот указывал, что она хорошо позавтракала и теперь переваривала пищу, нежась под лучами раннего солнца. Чтобы напугать змею, он бросил в нее попавшийся под руки обломок дерева. Неожиданно тот упал так, что у змеи лопнул живот и она в ярости стала кусать придавивший ее кусок дерева, но с места все же не сдвинулась. Тогда, найдя длинную жердь, концом ее он приподнял змею и попытался было отбросить в сторону, но змея соскользнула. Она упала недалеко вперед и ее не стало видно. Идти там было теперь опасно, пришлось пробираться по краю промоины сквозь густые заросли. Через два часа, поднявшись на другой перевал, путник заметил, что погода изменилась. По небу плыли черные тучи. Спустившись, он вновь стал подыматься на третий перевал, названный братьями "тисовой горой”, из-за множества растущих там тисовых деревьев (красное дерево). Начался ливень. Укрыться было негде, да и спешить надо было. Одежда промокла до нитки, струи воды текли по спине и ногам, несколько раз пришлось выливать ее из сапог, а дождь все лил и лил, не переставая в продолжение двух часов. Затем небо прояснилось, день обещал быть хорошим. С листьев кустарников продолжала стекать на путника вода, но он этого почти не замечал, так как одежда была насквозь мокрой. Досадовал только на то, что к его тяжелой ноше добавилась тяжесть промокшей одежды.
Уже в сумерках, подойдя к горе, где обитали братья, он снял с плеч улей и оставил у подножия горы, а сам едва выбрался наверх. Один из пустынников поспешно сошел к подножию и унес улей на поляну. Наконец, подаренная пчелиная семья прибыла на новое место, где в ожидании ее был изготовлен новый улей с рамками и натянутой вощиной. Но, увы… когда сняли крышку с переносного улья, в нем не нашлось ни одной летающей пчелки. Все они перемазались медом, так что крылышки у них слиплись. Когда переставили все рамки в просторный новый улей, то пчелы через открытый леток стали выползать из него наружу и падать на землю, расползаясь по всей поляне — жалкое зрелище…
Не пострадала только матка — родоначальница семьи, потому что находилась в клеточке, ограждавшей ее от опасности. Сохранился также запечатанный расплод.
Переносной улей в раскрытом виде положили боком на землю и так оставили на всю ночь. Утром пчелы изо всех трех ульев, стоявших на территории поляны, налетели на него и очистили от меда всех находившихся там мертвых и еле живых пчел, так что все, подававшие признаки жизни, впоследствии выползли на землю.
Вечером, к немалому удивлению братьев, в новом улье появились летные пчелы; оказывается, что с вечера минувшего дня, расползшись по всей поляне, они отмылись от меда, ползая всю ночь среди сырой травы. В полдень солнце обсушило их, и они начали летать. Удивительно, что принесенные из Георгиевки пчелы распознали свой новый улей, залетели туда и стали благополучно обживать его. Правда, от вновь прибывших пчел осталась только одна треть, поэтому в течение лета пришлось в новый улей давать пополнение из других ульев.
В горах медоносный сезон заканчивается обычно в первых числах августа, но в октябре среди леса начинает цвести вечнозеленый плющ, вьющийся по стволам деревьев, подобно виноградной лозе, до самых вершин. Его соцветия обильно выделяют нектар, и в этот осенний период у пчел вновь начинается кипучая трудовая деятельность на протяжении двух недель и более. Они усердно, как и летом, работают на медосборе так, что даже падают на землю от изнеможения под тяжестью своей ноши, не долетая до ульев. Новый улей, в этот осенний период медосбора, уже усердно трудился наравне с прочими тремя.



ГЛАВА 10
Уборка урожая — Поход за жерновами — Нежданный визит — Проверка документов — Арест — Счастливое избавление — Ошибка синоптиков

В середине осени, закончив на огороде уборку фасоли и кукурузы, братья начали выкапывать и картофель. Свеклу более чем наполовину истребили мыши, расхитили они и часть урожая кукурузы из-за неопытности братьев. К сожалению, никому из них не пришла на ум мысль о приобретении кошки для уничтожения зловредных грызунов. За эту беспечность поплатились они частью своего урожая, который в условиях пустыни был необыкновенно ценен, потому что каждый килограмм продовольствия, завезенный из города в такую даль, стоил не только денег и изнурительных трудов, но и многого риска. Нужно было избегать встречи со всяким посторонним человеком, потому что образ жизни монахов, непонятный для многих, вызывал среди жителей селений множество разнообразных нелепых слухов, которые в том или ином толковании могли дойти до ушей власть имущих.
Братья старались как можно реже появляться возле келий приозерных монахинь, но непредвиденные обстоятельства время от времени вынуждали спускаться к ним.
Они пытались ходить ночью, но это оказалось очень опасной затеей.
Осенью братьям стало очевидно, что им необходима мельница для размола кукурузы. Ручная мельница, на которой они прежде размалывали высушенные каштаны, не соответствовала новым хозяйственным требованиям, потому что состояла из двух небольших металлических вальцов, беспорядочно испещренных зубильными насечками и была, в собственном смысле слова, не мельница, а крупорушка. Для размола же кукурузы требовались каменные жернова.
Недалеко от келий приозерных монахинь, на шумном ручье, из которого те черпали воду, была неизвестно кем устроена когда-то маленькая водяная мельница. Со временем она обветшала и развалилась, но жернова ее были в полной исправности, и братья решили воспользоваться ими.
В один из ясных дней пришли они к благодетельным монахиням и были немало смущены, увидев возле их большой кельи довольно много незнакомых русских женщин. Это были христолюбивые городские паломницы, по временам навещавшие далекие уголки пустынножителей. Им была предложена трапеза на свежем воздухе. Окончив ее, все поднялись и стали читать благодарственную молитву, повернувшись лицом к востоку. Тут все увидели, что по тропе вдоль косогора к кельям монахинь подымается кавалькада всадников на пяти лошадях.
Приблизившись, те слезли с лошадей и подошли к застывшей в изумлении толпе народа. Двое из приехавших были проводниками, из ближайшего селения, остальные трое оказались официальными представителями властей со спецкорреспондентом республиканской газеты. Начался продолжительный допрос каждого, сопровождающийся проверкой документов. Затем нежданные "гости” объявили всем, в том числе и монахиням, чтобы все собирались в путь. Монахинь, братьев и всех верующих погнали пешком в ближайшее селение, а сами на лошадях ехали сзади. Не был захвачен лишь один отец Исаакий. Вовремя заметив недобрых гостей, он поспешил скрыться в лесу.
В своем медленном шествии по узкой тропе толпа растянулась длинной вереницей. Тем временем погода резко изменилась, начал накрапывать дождь. Всадники поспешно обогнали впереди идущих, приказав всем идти к зданию сельсовета, которое находилось возле дороги, ведущей в город, а сами галопом помчались в объезд, удаляясь от прямого пути не менее чем на три километра.
Как только они скрылись из виду, четверо пустынников сразу же повернули в обратную сторону и пошли по бездорожью напрямик к мельнице. Придя на берег ручья, они забрали жернова и ушли восвояси. Все же остальные продолжали свой путь в указанном направлении.
Спустившись с горы уже в сумерках, задержанные вышли на окраину горного селения и, скучившись, двинулись толпой по дороге между редкими домишками, отделенными один от другого широкими пустырями, поросшими колючими сорняками, направляясь к зданию сельсовета. К немалому своему удивлению, они не застали здесь ни лошадей, ни всадников.
Оказывается, те давным-давно, махнув рукой на своих арестантов, сели в стоявшие возле сельсовета машины и умчались в город, оставив после себя лишь облако взметенной пыли.
Постояв несколько минут в нерешительности, монахини разбрелись по домам знакомых сельских жителей и рано утром отправились в обратный путь, к своим приозерным кельям. Паломницы ушли в соседнее селение, где коротали ночь на автостанции в ожидании утреннего автобуса, на котором и уехали в город.
Только значительно позднее братья узнали причину, побудившую конвоиров умчаться с такой поспешностью, оставив своих арестантов на произвол судьбы. Оказалось, что за несколько дней до этого в республиканской газете работниками гидрометеорологической службы было опубликовано сообщение о том, что через три дня над территорией всей Абхазии пронесется катастрофический ураган с ливневыми дождями. В низменные места и, особенно в городские квартиры лавина воды хлынет сплошным потоком метровой глубины.
Среди жителей города произошел невероятный переполох, все владельцы двухэтажных домов, прекратив всякую работу, принялись перетаскивать все свои пожитки, включая мебель, с первых этажей на вторые, а жильцы нижних этажей многоэтажных коммунальных домов, стали переселяться со своим скарбом на чердаки многоэтажек.
В потолках продуктовых и промтоварных складов было пропилено множество проемов, через которые затаскивали на чердаки товары и запасы продовольствия. Грузчики работали до изнеможения, им на помощь были присланы специальные аварийные бригады. Работа не прекращалась даже ночью, пока все не было поднято наверх.
Именно это сообщение, известное только конвоирам, и стало причиной их паники. Когда начал накрапывать дождь, им всем пришла в голову одна и та же устрашающая мысль, что это предвестие ожидаемого урагана. Без оглядки помчались они галопом к оставленным возле сельсовета автомашинам, чтобы до начала стихии успеть добраться в город к своим семьям.
Но зловещее предсказание синоптиков не сбылось. Побрызгал немного мелкий дождик, на том все и кончилось. После трехдневной суматохи жители города облегченно вздохнули, зато грузчики промтоварных и продовольственных складов, спуская с чердаков товары, нещадно кляли метеорологов и газетчиков самыми изысканными ругательствами за их сумасбродство и лжепророчество.



ГЛАВА 11
Домой, скрывая следы — Газетная травля "религиозных фанатиков” — "Лечение” в психушке — Обычный диагноз — "помешался на Боге” — "Любите врагов ваших” (Лк.6,27)— Поиски нового места — Брезентовый рукав

Взвалив жернова на плечи, братья быстро спустились обрывистой тропой к северной оконечности озера и пошли по речному руслу. Их устрашала возможность погони. Отшельники предполагали, что, не обнаружив среди арестованных четырех мужчин, конвоиры позвонят в город начальнику республиканской милиции и сообщат, что на берегу Амткельского озера ими обнаружены четыре подозрительных русских, которых задержать не удалось. Тот срочно направит сюда на вертолете проводника со служебной собакой, и через три-четыре часа они появятся возле приозерных келий. Собака-ищейка непременно наткнется на их следы и поведет к убежищу.
Братья спешили, напрягая все силы, двигаясь по речке вброд. На берег не выходили, чтобы скрыть следы. Они стремились еще засветло уйти как можно дальше в глубь междугорья, но тяжелые ноши препятствовали быстрому продвижению вперед. К тому же, один из братьев был болен туберкулезом легких. При быстрой ходьбе он задыхался, едва переводя дыхание. Только поздно вечером, несколько успокоившись и не чувствуя за собой погони, они повернули к своей поляне. Домой пришли уже в темноте.
Кто-нибудь из читающих эти строки, возможно, сочтет опасения пустынников необоснованными, но они-то хорошо знали, чем может окончиться их встреча с представителями власти. Воинствующий атеизм в своей предприимчивости изыскивал все новые способы в борьбе с духовной оппозицией.
Со страниц прессы глашатаи богоборцев истерически завывали: "Религиозные фанатики, существующие в отдаленных труднодоступных местах — медвежьих углах, являются в большинстве своем психически больными людьми…”
"Искривления в психике этих людей принимают патологические размеры…”
"Им необходима помощь психиатра…”
"При антиобщественной настроенности они ведут скрытый образ жизни…”
"Зашли в тупики отчужденности…”
"Выбрали отрицательные ориентиры в жизни…”
"Мракобесие пускает глубокие корни…”
"Теша себя иллюзией бессмертия…”
"Давно настала пора употребить власть!..”
"Прежде всего надо очистить "святые места" от религиозных фанатиков…”
"Следует привлечь их к административной ответственности и предложить не бить поклоны, а трудиться на благо общества”.
За минувшие десятилетия немало пустынножителей и пустынножительниц были водворены в дома умалишенных, где они (эти совершенно здравомыслящие люди) испытали на себе пытки с помощью психотропных препаратов в продолжение многих месяцев и по окончании "курса лечения” были выписаны с заключением: "Помешался (или помешалась) на Боге”…
Удивляло только то, что врачи-психиатры, вполне осознающие всю нелепость этих вымышленных утверждений, без малейших колебаний совести проводили "лечебные мероприятия”, делая из своих пациентов, в конечном счете, психастеников. Поистине, называя себя мудрыми, обезумели (Рим.1,22).
Однако нам заповедано: Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте… (Рим.12,14).
…не воздавайте злом за зло или ругательством за ругательство; напротив, благословляйте, зная, что вы к тому призваны, чтобы наследовать благословение (1 Пет.3,9).
терпением вашим спасайте души ваши (Лк.21,19).
После допроса, учиненного представителями власти, отшельникам ничего не оставалось, как только искать более сокровенное место для своего пребывания.
На другой же день брат — основатель пустыни и брат-пчеловод отправились на поиски, а двое других остались на поляне, как непригодные для разведки: один был болен, а другой до крайности ленив. Переправившись через реку, начали осматривать еще не знакомую им противоположную сторону долины, тщательно исследуя все пологие склоны, взбираясь на них по руслам больших ручьев, разветвляющихся в своих истоках.
То подымаясь вверх, то опускаясь вниз, братья продвигались вверх по течению реки.
Амткельская долина на расстоянии двадцати пяти километров от озера была уже непроходима. Сдвинувшись, горы образовали здесь скалистую теснину, и река, рождаясь в вечных снегах, с шумом мчалась по ущелью, вымывая на дне глубокие впадины, через которые перейти было невозможно.
За десять дней пустынники обследовали все доступные им места, вплоть до неприступных стремнин, но только на обратном пути в последний день неожиданно набрели они на удобный клочок земли, сплошь заросший вечнозелеными порослями рододендрона и лавровишни вперемежку с колючей барцинией. Он имел пологий спуск к берегу шумного ручья, который у обрывистой скалы впадал в реку. Обживать новый участок начали с вырубки зарослей и очистки места для кельи. Дни тем временем становились все короче и короче. Братьям нужно было торопиться. Пришлось уходить к месту постройки задолго до рассвета.
Двигаясь по руслу реки, пять раз переходили с берега на берег. Но после сильного дождя этот путь был для них закрыт, потому что в резиновых сапогах с высокими голенищами можно было преодолеть глубину не более 80 сантиметров. Впоследствии они додумались сшить водонепроницаемые брюки из дерматина и надевали их поверх сапог, крепко-накрепко перевязывая веревками ниже колен, что позволило преодолевать глубину более метра. Но это было в будущем, а пока для них осталась доступной только первая из пяти переправ, где русло было шире и река менее глубока. Переправившись здесь через реку, можно было бы добраться до новой поляны и по тому берегу, но сложность заключалась в том, что ходить по краю высокого обрыва было очень опасно: не было никакой растительности, чтобы ухватиться за нее рукой. Однако выход был все же найден. Из города братья принесли когда-то новый брезентовый рукав от пожарной машины. Привязали его одним концом за растущее наверху деревце и, держась за другой конец, стали свободно ходить по краю этого скалистого обрыва.
Так продолжалось в течение двенадцати дней. На тринадцатый, прежде чем проходить над стремниной, брату-пчеловоду почему-то вздумалось немного натянуть рукав, испытывая его прочность… и он перервался (прежде они никогда этого не делали, будучи уверены в его крепости). Если бы не мелькнула у брата в уме эта спасительная мысль, то он непременно разбился бы, упав со скалы.
И еще не раз братья убеждались в неизреченной милости Божией к ним — не понятым и гонимым миром отшельникам, припоминая множество подобных явлений помощи Божией каждому из них.



ГЛАВА 12
Новая келья — Брат-пчеловод отправляется в город — Неудачное путешествие — Ночлег на перевале — Скорпионы — На дереве безопаснее — Русские поселенцы

К началу зимы келья, размером 2,5 х 2 метра, площадью пять квадратных метров, была почти готова. Дело осталось только за крышей, на которую не хватило гвоздей. Если бы келью строили весной, можно было бы временно накрыть ее корой, содранной с каштана, но осенью кору деревьев содрать было уже невозможно. Чтобы накрыть ее дранью, требовались специальные драночные гвозди, которые нужно было везти из города. Но как пройти к автодороге, минуя Амткельское озеро? Братья когда-то слышали, что по другую сторону горного перевала, возле которого они начали строить новую келью, было небольшое селение под названием Аблухвара, где оканчивался автобусный маршрут.
Сельсовета там не было, так что можно было безбоязненно пройти к остановке, сесть в автобус и уехать в город. Идти вдвоем не позволяли обстоятельства: нужно было заготавливать дрань, да и дело-то было малозначительное.
Рано утром брат-пчеловод двинулся вверх по горному отрогу. Вначале идти было неимоверно трудно, разросшийся кустарник стоял сплошной стеной, широко раскинув во все стороны свои ветви. Пришлось продвигаться, пригибая ветви одну за другой ступнями ног. Но по мере подъема заросли становились все реже и реже, а затем совершенно исчезли. Остались только заросли карликового дубняка, в виде отдельных невысоких кустиков. Наконец, он вышел на голый скалистый склон без единого деревца, хотя на соседних отрогах повсюду виднелись массивы букового леса, простирающиеся до самых вершин.
Время было около полудня, солнце грело по-летнему, хотя начинался уже первый зимний месяц. Осень в этом году была на редкость теплая. С начала октября установились ясные солнечные дни, дождей было очень мало, да и они делались незаметными при такой чудесной погоде: иссохшая земля сразу поглощала влагу и снова становилась сухой.
С вершины отрога ему открылась широкая панорама гор, покрытых вечными снегами. Отсюда стали видны до малейших извилин все разветвления отрогов, то есть малых хребтов, отходящих от главного хребта. При такой ясной погоде было хорошо видно, что отрог, по которому он намеревался было идти, заканчивался неприступными отвесными скалами. Пришлось повернуть вспять…
Вечером вернулся он из своего неудачного путешествия, а утром пошел другим путем, намеченным вчера с высоты. Перейдя ручей, протекающий ниже новой кельи, отшельник стал подыматься на соседний отрог. Здесь заросли были несколько реже, зато гораздо выше, а стволы толще. Между ними стали попадаться лавровишни, которые по истечении многих лет становятся настоящим деревом, достигающим в диаметре до пятнадцати сантиметров. Растут они так же, как рододендрон, сильно пригибаясь, а порою и стелясь по земле, образуя собой сплошную живую изгородь, простирающуюся на многие километры. Эту изгородь никак не перелезть, но и подлезть под нее тоже невозможно.
За плечами в дорожном рюкзаке был у отшельника маленький топорик, запасная рубашка, несколько коробков спичек, целлофановый плащ с капюшоном на случай дождя и другие мелочи, необходимые для всякого путешественника. Кроме того, в нем имелся скудный запас продовольствия, рассчитанный на три дня, по пословице: «Отправившись в дорогу на один день — бери с собой хлеба на неделю». Рюкзак этот крайне осложнял его продвижение. Местами, когда ему представлялась возможность опустившись на колени подлезать под наклонившимися ветвями, рюкзак непременно цеплялся за какой-нибудь сучок. Приходилось снимать его с плеч и проталкивать впереди себя меж ветвей. По этим дебрям не могут ходить даже звери, не заглядывают сюда и охотники. Можно представить себе удивление отшельника, когда на земле он увидел пачку папирос, брошенную, вероятно, каким-нибудь заблудившимся охотником. Казалось, конца не будет этому мучению, он продвигался вперед медленнее черепахи. По сторонам не видно было ничего, кроме ветвей и голубого неба над головой, да местами сквозь ветви проглядывало солнце. Пот струился по лицу и попадал в глаза; на теле вымокла вся одежда, хотелось пить, во рту пересохло, но воды нигде не было.
Наконец, начался буковый лес и заросли исчезли. Если бы по этим ужасным дебрям была прорублена просека, то от ручья до букового леса можно было бы пройти за двадцать пять или тридцать минут, тогда как пустынник тащился по этим зарослям четыре с половиной часа.
Подымаясь по крутому склону меж огромных буков, он делал на них топориком большие насечки в виде треугольников, по которым можно было бы ориентироваться, возвращаясь обратно. Наконец, он вышел на вершину горного перевала. Неподалеку, на некотором возвышении, стоял топографический знак, построенный когда-то геодезистами. Убедившись в том, что достиг вершины перевала, брат-пчеловод прошел по зарослям черники и, дойдя до первой логовины, стал спускаться, предполагая дойти по ней до самого селения. Солнце к тому времени уже скрылось за гребнем главного хребта. Спускаться было легко, потому что логовина эта была без зарослей, по дну струился ручеек, однако по берегам нигде не было видно ни кустиков черники, ни вечнозеленой травы под названием руксуст. Пройдя большое расстояние, он стал замечать, что логовина делает поворот в противоположную сторону от нужного ему направления. Присмотревшись, он увидел вверху, вдоль горного хребта тропу, по которой пастухи гоняют стада коров и коз на высокогорные луга. Эту тропу он хорошо приметил вчера с высоты безлесого отрога.
Осознав ошибку, пустынник повернул обратно и стал подыматься вверх только что пройденным путем. Когда он вышел опять на вершину хребта, время было позднее, пришлось располагаться на ночлег. Недалеко от топографической вышки росло высокое тиссовое дерево, возле него валялось много мелкого сухого хвороста и хвои. Быстро удалось разжечь большой костер, и он запылал, опаляя низко склонившиеся к земле ветви этого хвойного дерева. Найдя какой-то очень щелистый сухой обломок дерева, пустынник взвалил его на плечо, принес на место и бросил на землю у костра. Из щелей его выпали шесть больших жужелиц или мокриц. Сначала он не обратил на них никакого внимания, но потом, присмотревшись, заметил у них клешни и круглые удлиненные хвосты с острыми наконечниками. Это были скорпионы, которые не менее опасны, чем змеи. Быстро сняв с себя телогрейку, наш пустынник стал трясти ее над огнем, потом, наломав веток с тиссового дерева, сделал из них веник и обмел им плечи и спину. Надев телогрейку, он попытался найти упавших насекомых, чтобы их уничтожить, но они успели уже расползтись. Тогда он сделал две большие рогатины, вбил их в землю, положил сверху толстую жердь и, сев на нее возле костра, стал дожидаться утра, время от времени подбрасывая дрова в угасающий костер.
Около полуночи где-то рядом так громко рявкнул медведь, что брат-пчеловод обомлел от неожиданности. Схватив рюкзак, достал из него алюминиевую кружку и стал стучать по ней топориком, покрикивая: «Гей, гей, гей…» Потом прислушался: вокруг не слышно ни треска, ни шороха, только где-то далеко-далеко раздавались заунывные крики сов да писк маленьких зверьков, которых здесь называют санополчки. Набросав в костер толстых чурбаков, отшельник решил для безопасности влезть на тиссовое дерево и на нем коротать ночь.
Взяв топорик, забрался наверх и пристроился на двух горизонтально распростертых ветвях. Посидев некоторое время, он увидел немного выше три сука, растущих в одном направлении один возле другого, Решил перебраться туда. Поднявшись, уселся в это седло, но здесь оказалось еще менее удобно, потому что средний из этих сучьев был значительно выше крайних. Пришлось вернуться на старое место. Топорик свой он воткнул ниже второго сидения в ствол дерева. Тис имеет очень плотную древесину и топор, вероятно, воткнулся слабо, поэтому, когда отшельник стал спускаться на прежнее место, случайно задетый ногой топорик упал на землю. Это было единственное его оружие, которым он мог обороняться от медведя. Пришлось спуститься на землю за топором, но найти его в темноте не удалось. Поднявшись снова на дерево, отшельник сидел там до рассвета.
Утром, найдя упавший топорик, он был немало огорчен тем, что лезвие затупилось, ударившись о камень. Спустившись с перевала к селению, у крайнего дома пустынник увидел хозяйку — русскую женщину, и спросил ее про автобус. Она ответила, что тот давно уже ушел, и посоветовала ему пойти в соседнее селение — в семнадцати километрах отсюда, где пролегала основная трасса и была автостанция.
Во время разговора к ним подошел и хозяин дома, тоже русский. Оба они оказались общительными людьми, и путник попросил позволения переночевать у них, когда будет возвращаться из города. Получив согласие, отшельник направился к основной дороге и, добравшись до нее уже после полудня, на первом же автобусе уехал в город.



ГЛАВА 13
Встреча в городе — Назад в пустынь — В каменном желобе — Неминуемая гибель — Чудесное избавление

По приезде брат-пчеловод сразу направился в храм к вечернему богослужению. В церковной ограде его увидела одна из приозерных монахинь, от которой он и узнал о минувших событиях со всеми мельчайшими подробностями. Она рассказала также об исчезнувшем было отце Исаакии. Он в переполохе, захватив с собой мешок сухарей, спустился по склону горы к берегу озера и, отыскав огромный камень-монолит с козырьком, в виде навеса, прожил под ним более двух недель, скрываясь от непрошеных гостей, возмутивших его душевное спокойствие. Когда заботливые монахини стали с криками его разыскивать, он вышел из своего укрытия и вернулся в покинутую келью, однако и поныне не может успокоиться после приключившегося — часто выходит из кельи, посматривая в том направлении, откуда явились нежданные посетители.
Пробыв в городе несколько дней, брат поспешил в обратный путь. Обычно автобус отходит от автостанции вечером, увозя сельских жителей восвояси лишь после окончания их торговли на рынке. Поэтому в зимнее время он прибывает на конечную остановку уже ночью. В темноте отшельник едва нашел дом своих новых знакомых и, переночевав у них, рано утром отправился обратно через Аблухварский перевал уже знакомым путем.
Келасурская сторона Аблухварского перевала поросла редкими порослями кустарника, не то что Амткельская, сплошь затянутая труднопроходимыми дебрями. Брат выбрал путь вдоль берега шумного ручья, который брал свое начало где-то возле вершины перевала и, переходя по камням с берега на берег, беспрепятственно смог обойти все частые и редкие поросли кустарников.
В лесу было сухо по-летнему, небо было голубое-голубое, каким оно бывает здесь в весенние дни марта и апреля, солнце пригревало, как ранней осенью. Повсюду зеленела еще трава, кое-где виднелись полевые цветы — в большинстве своем мелкие ромашки. Задолго до полудня отшельнику удалось выбраться на вершину перевала. Усевшись на сухую колоду, он невольно обратил внимание на необыкновенное явление: во многих местах цвел рододендрон, как в майские дни. Это вечнозеленое растение цветет только весной. У него большие красивые цветы, похожие на букет из двенадцати или четырнадцати колокольчиков, только не круглых, а граненых. В зависимости от высоты, на которой он растет, его цветы имеют разную окраску: сиренево-голубую, светло-розовую и абсолютно белую. В этом году он вновь зацвел в конце осени: такого случая, говорят, не помнили даже столетние жители горных селений.
Отдохнув на вершине перевала, брат начал спускаться через буковый лес, по сделанным ранее засечкам, и через час или полтора углубился в уже известные ему ужасные дебри рододендроновых зарослей.
Пробираясь в прошлый раз между этими густыми переплетениями, он не ставил опознавательных меток, как это делал в буковом лесу, потому что боялся иметь в руках топорик с обнаженным лезвием из-за частых падений. Вскоре он заметил, что отклонился от прежнего направления. Путь ему преградили поросли колючей барцинии, которая раньше нигде на пути не встречалась. Ее мелкие листочки по краям усеяны тонкими колючками длиной около восьми миллиметров. Не избежать беды, если такая веточка хлестнет по глазам неосторожному путнику.
Осторожно пробираясь сквозь опасные заросли, брат очутился на краю высокого обрыва, преградившего ему дорогу. Нужно было возвращаться назад до того места, откуда был сделан ошибочный поворот, чтобы продолжать свой путь. Но это было слишком далеко. День клонился к вечеру, и у пустынника не было уже сил. Поразмыслив, он все же решил спуститься с обрыва на дно каменного желоба, чтобы выбраться на противоположный его склон и по нему сойти к подножию горы. Держась за ветки кустарника, он спустился вниз. На ногах его были сапоги с кожаными подметками, которые скользили по гладким камням, как по льду. Тут ему пришла мысль положить на отполированное водой дно желоба свой рюкзак и, ступив на него, ухватиться за свисающие с противоположной стороны ветви кустарника. Так он и сделал. Но как только пустынник встал на него обеими ногами, рюкзак заскользил вниз. Растерявшись от неожиданности, отшельник не успел ухватиться за ветви и вместе с рюкзаком начал съезжать все быстрее и быстрее по крутому желобу. И вновь, в который уже раз, его спасло чудо. Руки сами собой уцепились за ветки барцинии. Он повис над скалистым уступом почти отвесного обрыва, а рюкзак, прыгая, полетел вниз. Когда же он выбрался, держась за эту хворостину, на безопасное место, то пришел в изумление, увидев, что весь куст держался лишь на одном корешке, не толще мизинца.
Благополучно спустившись к ручью, отшельник нашел свой почти новый рюкзак в воде со множеством дыр на боках. Однако гвозди не рассыпались, потому что были туго завязаны в грубое холщовое полотенце. В рюкзаке был еще и алюминиевый бидончик, а в нем пол-литровая стеклянная банка, доверху наполненная сливочным маслом, с плотно закрытой полиэтиленовой крышкой. Вся она вдребезги разбилась, уцелела лишь одна крышка, а бидон стал неузнаваем от множества вмятин.
Связав рюкзак пояском и неся его под мышкой, пустынник, наконец, добрался до новой кельи. Переобувшись в резиновые сапоги, он поздно вечером с трудом дотащился до своей прежней кельи.



ГЛАВА 14
Окончание постройки — В двухметровом сугробе — Блаженный покой — Весь день — в трезвение духа — Нападение хульного беса — Демон хулы досаждает гордым — Рассказ старца Онисифора — «Не могу от него отбиться!»

Постройку новой кельи полностью закончили к Рождеству, успели даже пристроить к ней просторный дровяник с плотно закрывающейся дверью. Занесли в него всю крупную щепу, накопившуюся за период стройки, и сложили ее за поленницей. Погода как будто сочувственно ожидала окончания работ, и как только они были закончены, сразу же начался дождь. Потом повалил такой снег, что за одну ночь его навалило больше метра, а за неделю глубина снежного покрова достигла двух метров.
Перемена погоды положила конец всем житейским попечениям. Наступила пора телесного и душевного покоя. Снежные заносы исключили всякую возможность передвижения. Наконец-то отшельники обрели желанную свободу от неизбежной хозяйственной суеты, лишавшей их возможности приступить к основному занятию, ради которого они удалились в это глухое место.
Теперь они могли возобновить неведомую для мира мысленную брань против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф.6,12), заключающуюся в постоянном контроле и удержании своих мыслей от непрестанного скитания во время молитвы и в отражении сатанинских внушений, отвлекающих ум от напряженного молитвенного делания.
В то время их аскетические труды представляли собой, конечно, только первые попытки молитвенного трезвения при исполнении монашеского правила, которое они, по преданию, усвоили от прежде здесь живших отцов-пустынников. Их волевые усилия были пока направлены только на беспрестанное отталкивание разнообразных помыслов в стремлении не допустить мысленного разговора с ними. Из многовекового опыта Отцов они знали, что, мощным внушением вторгаясь в сферу сознания начинающего свой молитвенный подвиг инока, демоны с первых же минут невидимой брани пытаются сильнейшим натиском помыслов опрокинуть сопротивление его ума. Измотав противника и подавив силу его внимания, демоны пленяют ум инока обольстительными помыслами, от которых он не может уже освободиться.
В нескончаемой слежке за стремительными нападениями вражеских прилогов в течение всего дня братья условились как можно меньше говорить между собой. Свои молитвенные правила днем и в полночь они совершали молча, чтобы не мешать друг другу, хотя, как выяснилось позднее из опыта, в начальный период молитвенного подвига полезнее было бы совершать молитвословия вслух. Впоследствии они обнаружили, что сосредоточению ума при произнесении Иисусовой молитвы способствует также фиксация взгляда на каком-либо предмете или даже на точке, имеющейся на нем.
Почти все время суток братья теперь посвящали своему основному делу, обучая себя непрестанной молитве, за исключением пяти часов сна и некоторого времени, необходимого для бытовых их нужд. Не оставляли они при том и чтения аскетических книг.
Но вот неожиданно всех их, одного за другим, исключая больного брата, имевшего крайне смиренный характер и необычайное терпение, посетило искушение от хульного беса со всей его мысленной скверной. Про его каверзы они знали только понаслышке, и каждый из братьев отзывался о кознях этого осквернителя молитвы по-своему.
Один сказал: «Я не обращаю ни малейшего внимания на эти проказы хулителя и не придаю им никакого значения, будто бы эти слова произносятся компанией пьяных разгильдяев, проходящих недалеко от нашей кельи».
Второй возразил: «Нет, нет, если бы это явление происходило одинаково у всех нас, то его действительно можно было бы рассматривать как не имеющий к нам отношения галдеж компании разгульных сквернословов. Но тот факт, что живущий среди нас брат огражден какой-то невидимой силой от воздействия на него этих хульных помыслов, заставляет меня предположить, что хульный демон имеет доступ только к тщеславному человеку с гнездящейся в его сердце страстью гнева».
Третий сказал: «Никогда этого не поймут люди, далекие от аскетических опытов. Подобное явление они будут рассматривать как патологическое»,— и он пересказал по этому поводу историю, слышанную им когда-то от отца Онисифора. «Спускаюсь я однажды,— говорит о. Онисифор,— по склону горы к автодороге, чтобы попутной автомашиной уехать в город, вдруг вижу идущего невдалеке с четками в руке жителя соседней пустыньки. Умышленно замедляю шаги, чтобы нам не сблизиться и не начать пустословить. Вдруг он начинает своими четками хлестать по сторонам туда и сюда, будто кого-то отпугивает от себя. У меня мелькнула мысль, что на него напали осы. Но нет, вижу, он приостановился, вытянул вперед руку с четками и начал кружиться словно в танце, вращая четками. Так он кружился довольно долго, но, запнувшись ногой за какой-то камень, упал. Потом, приподнявшись, стал на колени, положил голову на оказавшийся рядом пень и замер. Я долго наблюдал за ним, но он оставался неподвижным. Наконец, решился подойти и спросить: "Что случилось, друже?” Он повернул голову лицом ко мне, не подымая ее от пня и, узнав меня, ответил: "Отец, одолел меня в мыслях моих хульный бес, не могу от него отбиться”,— а у самого слезы струятся по щекам в два ручья. Едва смог его утешить. Вот такая история».



ГЛАВА 15
Следы на снегу — Странный нахлебник — Снегоступы и подснежные катакомбы — Спасительное деревце на краю обрыва — в гостях у отца Исаакия — Демоны имеют огромный опыт борьбы — Молниеносные атаки беса хулы — Мысленное крестное знамение — Отбивайтесь молитвой преп. Иоанна Лествичника

Зимние месяцы сменяли друг друга без особых приключений. Снежные заносы надежно ограждали пустынников от внешнего мира. Но однажды утром они набрели на след собаки. Это изрядно их озадачило. На третье утро следы появились уже около келий.
На следующую ночь в дровянике на верстак поставили кастрюлю с компотом из диких груш. Утром кастрюли не оказалось. Нашли ее за кельей уже пустой. Удивительно, как могла собака снять с верстака шестилитровую кастрюлю, наполовину заполненную компотом, и, нигде не расплескав, унести за четыре метра от келий? Подумали, что это — волк. Собака, как правило, не боится человека и пришла бы даже днем.
Непонятным оставалось только одно: следы были маленькие. На другой день, после ужина, вынесли в дровяник оставшуюся пищу. Ночью таинственный гость съел все дочиста. Стали его постоянно подкармливать. Но вот забыли оставить в дровянике обычный порцион. Зверь взял с верстака железную банку, служившую формой для выпечки хлеба, и бросил недалеко от келий.
В другой раз должного угощения не вынесли, потому что от ужина ничего не осталось. Рассерженный нахлебник взял возле двери резиновую галошу и унес на то же место, где положил когда-то похищенную банку. Когда же снова он не нашел ожидаемого лакомства, то похитил с верстака столярный рубанок и оставил там же.
В одно утро ночной посетитель появился возле кельи и съел мертвых мышей, которых вынули из мышеловок и положили возле тропинки, чтобы в свободное время собрать и бросить в овраг. Оказалось, что это не волк, а шакал. Смельчак стал часто появляться и днем. Специально для него варили оставшиеся с осени червивые каштаны. Он съедал их вместе с кожурой.
В половине марта брат-пчеловод собрался навестить приозерных монахинь. Он сделал из тонких ветвей орешника снегоступы, представляющие из себя два эллипса, переплетенных внутри веревками, и свободно пошел в них по снежным сугробам. Спустившись с горы, он отвязал снегоступы от резиновых сапог, взял их под мышку и пошел вброд по речке к озеру.
Идти было легко. Речка за зиму сильно обмелела. Подойдя к озеру, он вышел из воды, снова надел снегоступы на сапоги, привязал к ногам веревки и, опираясь на палки, начал подъем по крутому берегу. Но это оказалось не так просто, как ему представлялось. Идти в снегоступах по ровному месту было сравнительно легко, потому что они равномерно погружались в снег на небольшую глубину. На крутом подъеме все изменилось. Снегоступы вместе с осыпающимся под ними снегом стали соскальзывать. И случилось точь-в-точь «шаг вперед, два — назад». Чтобы сделать шаг, приходилось прежде разгребать руками толщу сугроба. При таком движении сзади оставалась глубокая траншея. За два часа удалось все же преодолеть этот подъем, протяженностью около ста пятидесяти метров.
Идти стало намного легче. Подъем здесь был пологим. Ноги уже не тонули в снегу. Однако появилось новое препятствие. Весь горный склон покрывали сплошные заросли лавровишни, которые под тяжестью снега согнулись наподобие дуги, касаясь своими вершинами земли. Там, где она росла гуще, ее вечнозеленые листья задерживали снег, и он ложился на кроны кустарников, образуя под согнувшимися ветвями пустоты. Путешественник стал бесконечно проваливаться по самую шею в эти подснежные катакомбы. Приходилось каждый раз отвязывать от ног снегоступы. Это было невыносимо. Не за что ухватиться. Не на что опереться. Приходилось руками и ногами расшатывать стволы согнувшегося кустарника, чтобы лежавший наверху снег осыпался на землю. Снег попадал и за воротник, и в широкие голенища сапог, набирался в карманы и в рукава одежды.
Все время неприятно свербила мысль, что, провалившись в очередной раз, он может вызвать катастрофическую лавину, которая, сметая все на своем пути, унесет его в пучину озера. Но вот путь преградила неглубокая впадина с пологими берегами, ее северный берег и все дно прогревались весенним солнцем. В результате там образовался твердый ледяной наст. Когда путник ступил на лед, его снегоступы заскользили и он, потеряв равновесие, упал. На нем был гладкий целлофановый плащ, и его, как на санях, помчало вниз, к обрыву. Он попытался ухватиться руками за какую-то толстенькую веточку, высунувшуюся из-под снега, но она обломилась. Потом за другую,— то же самое. Еще раньше, будучи наверху, он видел, что под самым обрывом из воды торчали остроконечные выступы скал. Молнией сверкнула кошмарная мысль: на этих каменных кинжалах ему суждено умереть страшной смертью… Но нет! Через три-четыре секунды брат налетел на маленькое деревце. С налету обхватил его — и задержался. Трясущимися от испуга руками отвязал от ног снегоступы и стал пробивать пятками твердый наст. Таким образом перебрался на другой берег злополучной впадины. Там опять был рыхлый снег, и он, снова надев снегоступы, продолжил путь уже с великой осмотрительностью. Приблизившись к крутому подъему, приготовился к новым испытаниям, но здесь его ожидал приятный сюрприз. По всему подъему росли молодые деревья. Брат поднимался между ними боком, хватаясь то за одно, то за другое. Сгребал снегоступом лежавшую впереди толщу снега, притаптывал ее и становился туда другой ногой. Наконец, благополучно выбрался наверх и легко дошел по пологому склону до келий приозерных монахинь.
После многотрудного путешествия, немного отдохнув, он решил навестить старца Исаакия. В это время дня еще была надежда застать его свободным от обычных богослужебных занятий.
Войдя в старческую келью, испросил благословения. Отец Исаакий предложил ему низенький стульчик и с интересом стал расспрашивать о жизни братьев. Гость рассказал опытному отшельнику о различных искушениях, возникающих при сокровенном трудничестве, и, в частности, о яростных нападениях хульного демона. Схимник внимательно выслушал его и, немного подумав, сказал: «Умное делание — величайший труд, требующий полного напряжения всех душевных сил подвижника, это — непрестанная мысленная брань с невидимыми бесплотными врагами нашего спасения. Чтобы одолеть их, мы должны использовать методы борьбы, преподанные нам святыми Отцами. Не будем забывать: демоны имеют почти семь с половиной тысяч лет опыта. Им известны (но только по догадке, как утверждают святые Отцы) тончайшие движения человеческого ума. Однако во время мысленного противоборства возникает множество неожиданных и трудных случаев, не упомянутых в аскетической литературе. В эти моменты нужно немедленно просить Господа нашего Иисуса Христа и Его Пречистую Матерь — Пресвятую Деву Богородицу — о помощи и вразумлении.
Если даже инок побеждает в духовном бою, бесы не отступают. Наоборот! Предпринимают все новые и новые упорнейшие атаки. Именно здесь проявляется особая бесовская настойчивость и наглость: в сердце молниеподобно вторгаются необоримые помыслы, насылаемые демоном хулы. Это выражается в самом отвратительном мысленном сквернословии. Хульный демон,— самый влиятельный из числа всех своих соратников,— приводит в крайнее замешательство духовного воина. Прочие демоны действуют выжидательно, угадывая, вероятно, по выражению лица молящегося, о мгновениях умственной пассивности. И вот в эти моменты стремятся ослабить духовную бдительность, отвлечь внимание от богомыслия. Если это удается, улавливают человека в сети праздномыслия и лишают всех духовных приобретений, полученных в молитве. Ибо сказано в Священном Писании: Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир (Рим.8,6). Вся суть богоугодной жизни заключается в святости помышлений.
Демон хулы, этот сквернейший дух, имеет только ему присущий способ молниеносного ратоборства. Подобно сверкнувшей молнии, он беспрепятственно, на одно мгновение, прорывается мерзостными помыслами в сердце человека в благодатные минуты хвалебного молитвословия, особенно тогда, когда читается какой-либо умилительный акафист Царице Небесной. Сей гнусный бес, в мгновение ока мысленно появившись в сознании, произносит свою хульную скверну и исчезает. Потом через короткий промежуток появляется опять и, вновь изрыгая мысленные гадости, скрывается. Нет никакой возможности воспрепятствовать ему в моменты внезапных вторжений.
После его исчезновения в душе остается какое-то неописуемое состояние мысленной отравленности. Одно время нападал и на меня с лютой яростью бес хулы. И я, доведенный чуть ли не до отчаяния, однажды поднял руки к небу и возопил: "Пресвятая Госпоже, Дево, Богородице! Да неужели Тебе нет дела до меня, денно и нощно мучимого хульным демоном. Ну, помоги же мне, Царица Небесная! Защити от этого коварного супостата! Сам собою не могу от него отбиться…” И после этого молитвенного вопля сразу же прекратилась хула. Впоследствии — каким-то внутренним духовным чувством я иногда узнавал о приближении хульного беса. Оно происходило со своеобразным мысленным шумом. Помня о заступничестве Царицы Небесной, мысленно произносил только два слова: "Пресвятая Богородице!” Шум сразу ослабевал и затем прекращался. С тех пор больше не слышал я гнусной хулы. Потом я был тайно вразумлен чрез неведомого посредника, может быть, Ангела-Хранителя, как отбиваться и от прочих назойливых помыслов, преграждая им вход в свое сердце знамением креста. Мысленно, как бы изнутри сердца, чертил две линии: одну сверху вниз, а вторую слева направо. Вот этим оружием воинствую и поныне. А вам советую, отражать хульного демона молитвой святого Иоанна Лествичника». Достав из ящика «Лествицу», старец выписал нужную молитву: «Иди за мною сатана, Господу Богу моему поклонюся и Тому Единому послужу. Твой же труд и слово твое да обратится на главу твою, и на верх главы твоея да снидет хула твоя в нынешнем и в будущем веке. Аминь». После этого подал брату исписанный листочек бумаги и внимательно посмотрел на часы, висящие на стене. Время было еще не позднее. Но гость подумал, что пустынник хочет отдохнуть перед началом вечернего молитвенного правила. Поэтому он попрощался с отцом Исаакием и ушел.



ГЛАВА 16
В келье приозерных монахинь — Незнакомка — Всеобщее изумление — Чудесная история — «Как же ты обошлась зимой без теплой одежды?!» — Молитва идет и во сне — Духовная высота двадцатитрехлетней отшельницы

Вернувшись к монахиням в келью, он почему-то никого не застал и решил прилечь на широкую скамью, служившую вместо лежанки. Но прежде, мельком взглянув в оконце, заметил спускающуюся по склону незнакомку, очень легко одетую. На ней был короткий подрясник, а поверх — матерчатая курточка из простой ткани. На голове — тонкий черный платочек. На ногах — кирзовые сапоги. Подойдя к двери, она прочитала вслух общеизвестную молитву, он ответил: «Аминь».
Войдя в помещение и увидев его, она смутилась и не знала, что говорить. Следом зашла хозяйка кельи, а через несколько минут поспешно пришли остальные монахини. Незнакомка сказала: «Сегодня, впервые за всю зиму, я вышла из кельи и почувствовала, что снег уже осел, уплотнился, так что потихоньку, ни разу не провалившись, дошла до вас».
Все смотрели на нее с крайним изумлением, как на воскресшую из мертвых. Брат ничего не понимал. Оказалось, четыре месяца назад, то есть в ноябре минувшего года, эта молодая монахиня пришла к ним из города в сопровождении одной женщины и хотела у них остаться. Сначала они охотно приняли ее, но потом, посовещавшись, решили отправить назад во избежание возможных искушений. Она была еще очень молода — всего лишь двадцать три года. Если бы о ее появлении узнали сельские хулиганы, то неминуемо совершили бы дерзкий набег с ужасными последствиями.
Это решение крайне опечалило незнакомку. Ей некуда было деться, она приехала издалека и никого здесь не знала. Надев на плечи снова свой рюкзачок, она тихонько поплелась обратно. Одна из монахинь пожалела бесприютную странницу, быстро побежала за ней и, догнав, сказала: «Я провожу тебя до развилки, чтобы ты не сбилась при повороте». Скиталица ответила: «Спаси Господи за благое напутствие». Молча они пошли по извилистой тропе и вскоре очутились на горном отроге, спускающемся к озеру. Здесь провожатая, о чем-то вспомнив, остановилась и, указывая рукой на заросший густым кустарником склон, пояснила: «Через три километра, вверх по этому гребню, около года назад один мирской человек в густых кустарниковых зарослях построил себе келью, но потом загрустил о жене, оставленной в миру, и ушел из пустыньки. Пойдем, я покажу тебе это место. Ты сможешь там жить, если тебе понравится».
У молоденькой монахини встрепенулось сердце. Слезы радости выступили на глазах. Она поняла, что Господь услышал ее скорбную мольбу о помощи и не оставил пребывать в томящей душу печали. Они свернули с тропы и стали пробираться между кустарниками, хватаясь руками за тонкие молодые деревца и пригнувшиеся к земле ветви рододендронов. Восхождение длилось довольно долго. Подъем был трудным. Им пришлось много раз останавливаться для передышки. Наконец, пришли. Среди высоких деревьев и вечнозеленых зарослей, на специально выровненной площадочке, врезавшейся в глубь пологого косогора, стояла одинокая келья. Место это было сильно затенено широкими кронами вековых гигантов. Лишь кое-где едва проглядывали лучи полуденного солнца. Ликующая подвижница поцеловала дверь, маленькое оконце, многие бревнышки, затем вошла в келью, сделала три земных поклона, прочитала молитву «Достойно есть». Оградила крестным знамением все четыре стены, потолок, пол и осталась здесь жить.
И вот только сегодня, через четыре месяца, она неожиданно пришла сюда вновь. Явное чудо! Монахини задавали ей вопрос за вопросом. Спрашивали, почему она так легко одета и где ее теплая одежда? Пустынница ответила, что оставила все в Сухуми, на квартире хозяйки, к которой имелось у нее рекомендательное письмо. Но потом, в силу обстоятельств, так и не смогла забрать и принести в пустынь.
—А как же ты обошлась без теплой одежды зимой?
—В дровянике той кельи, где я живу, остался большой запас сухих дров. Я топила печь и никуда не выходила из кельи. Вот так и перезимовала…
—А что же ты ела?
—Когда пошла к вам сюда, взяла с собой семь килограммов нечищеного ячменя, который купила в городском ларьке коопторга. Этим ячменем и питалась. Поджарю его на печке, разотру ладонями, отставшую от зерен мякину сдуну, а зерна съем.
—Лицо у тебя не истощенное,— заметила одна из присутствующих,— только очень бледное.
—Это оттого, что оно опухло.— Отшельница надавила пальцем на щеку, образовалась глубокая ямочка и долго не выравнивалась. Сестры, увидев это, исполнились глубокого сострадания и невольно замолчали. После минутной паузы брат решил задать молодой монахине несколько вопросов. Направление беседы изменилось. В руках у гостьи не было четок, и он спросил ее об этом. Она ответила, что в четках не нуждается.
—А как же ты, матушка, без четок исполняешь свое молитвенное правило?
—Я руководствуюсь требованием: «непрестанно молитесь».
—И тебе это удается?— с нескрываемым удивлением спросил инок. Помолчав, гостья ответила:
—Удается, с помощью Божией.
После этого откровенного ответа его охватило желание осведомиться о степени ее иноческого преуспеяния.
—А ночью, во время сна, чувствуешь ли бодрствование своего сердца?
—Да, чувствую.
—А сколько ты спишь?
—Не больше трех часов.
—И в течение этого времени ощущаешь сокровенное действие сердечной молитвы?
—Да я вроде бы и сплю, а вроде бы и не сплю, только все время слышу в себе, что молитва не прекращается.
—А вот теперь, во время нашего разговора, слышишь ли ее в себе?
—Да, да, слышу,— сказала подвижница, а потом с некоторым недоумением добавила: — Ну, как у вас, так и у меня. Я ведь догадываюсь, что вы задаете мне эти вопросы, исходя из собственного опыта…
Он ничего не ответил ей на это замечание. Нечего было и сказать из-за своего духовного убожества.
Брата весьма удивило еще одно важное обстоятельство: когда монахиня зашла в келью, он не заметил у нее ни малейших признаков озноба. Однако беседа продолжалась:
—Чувствуешь ли ты теплоту в сердце?
—Да, есть.
—Хотелось бы еще знать, матушка, прорываются ли в твое сознание хульные помыслы?
—Каким-то неизъяснимым внутренним чутьем я осознаю их приближение, когда они останавливаются как бы над моим ухом. Но мерзкого сквернословия не слышу, только ощущаю их присутствие. Через некоторое время они отходят. Я их не только не принимаю, но даже не слышу.
Наступило время общего вечернего правила. Пустынница отправилась в соседнюю келью. Рано утром монахини надели на нее стеганую ватную телогрейку, голову обвязали толстым шерстяным полушалком. Дали шерстяные носки и продукты: крупу, горох, сухари. Предлагали картофель, но она отказалась. Сказала, что будет питаться, как и прежде, только сухоядением, и ушла по твердому насту к себе.
Удивлению отшельника не было предела. Он глубоко задумался, сравнивая собственное равнодушие с богоугодной ревностью пустынницы. Да и кто бы не подивился тому, что немощная девица-монахиня стала жить в абсолютно неизвестном глухом месте, где-то среди скал на высокой горе, между огромными деревьями, закрывающими небо?! Ведь если с гигантского бука отломится сук и с большой высоты упадет на келью, то в один миг сотрет ее с лица земли вместе с отшельницей. И в такой глуши — случись, не дай Бог, какое-нибудь несчастье — нет никакой надежды на чью-либо помощь,и вдобавок — невообразимые страхования, какими пугает диавол всех новоначальных пустынножителей, особенно в темные осенние ночи, при заунывных совиных криках, похожих на погребальный женский плач. Внезапно трещат корни близ стоящего дерева, словно оно вот-вот упадет на келью. Или поблизости, среди кустарника, раздается глухое рычание медведя. Иногда слышатся шаги и еле уловимый разговор целой толпы людей. А то вдруг глухой полночью разбудит ужасный рев какого-то зверя, появившегося рядом, и до сокровенных глубин потрясет всю душу. Таковы обычные проказы диавола, пакости падших, отверженных духов.
Подумать только! Эта раба Божия не имела ни зимней одежды, ни теплой обуви, ни — самое главное — запаса продовольствия. И тем не менее решилась остаться на зиму. Одна! В диком лесу!
Ночью брат долго размышлял, вспоминая жития святых, древние патерики, рассказы современных пустынников. И пришел к однозначному выводу: молоденькая отшельница (назовем ее схимонахиня З.) обладала крайне редкой, просто невероятной самоотверженностью и была готова без малейшего саможаления пройти через любые искушения. Она имела непоколебимую веру в Бога и несомненную надежду на всеблагой Божий Промысл.
Исаак Сирин в слове 49-м пишет: "Как скоро человек отринет от себя всякую видимую помощь и человеческую надежду, и с верою и чистым сердцем пойдет вослед Богу: тотчас последует за ним благодать, и открывает ему силу свою в различных воспоможениях. Сперва открывает в этом явном, касающемся до тела, и оказывает ему помощь промышлением о нем, чтобы в этом всего более мог он восчувствовать силу о нем Божия Промысла. И уразумением явного уверяется и в сокровенном, как и свойственно младенчеству его мыслей и житию его. Ибо как иначе уготовляется потребное для него, когда о том и не заботился? Многие удары, приближающиеся к нему, часто исполненные опасностей, проходят мимо, когда человек о них и не помышлял: между тем благодать неощутимо и весьма чудесно отражает от него это, и хранит его, как питающая чад своих птица, которая распростирает над ними крылья свои, чтобы не приблизился к ним от чего-либо вред. Благодать дает ему видеть очами своими, как близка была к нему погибель его, и как остался он невредим. <…> Бог силу Свою показует в спасении его. Ибо никогда человек не познает силы Божией в покое и свободе; и нигде Бог не являл ощутительно действенности Своей, как только в стране безмолвия и в пустыне, в местах, лишенных разговоров и смятения, какие бывают у живущих с людьми…” ("Творения”, издание 3-е, Сергиев Посад, 1911, с.316–317,319).
Чтобы пояснить мысли преподобного Исаака Сирина на конкретном примере, расскажем об одном интересном случае.



ГЛАВА 17
Барганская пустынь — Искушение схимонаха Серафима — На грани голодной смерти — Помощь от Бога — Отшельник спасен — "Если я ем вареную пищу, сердце мое возносится” —Старик, по прозвищу "Отче наш” — Блаженная кончина молитвенника-мирянина

Немногим более двадцати лет тому назад, схимонаху Серафиму, который был тогда еще не слишком стар, удалось пробраться в Бараганскую пустынь. Монахи покинули это место из-за жестокого гонения советских властей. Здесь, далеко в горах, окаймленная крутыми отрогами горных хребтов, затерялась небольшая долина, покрытая труднопроходимыми кустарниковыми зарослями вперемежку с мелким разнолесьем. Посередине долины старец обнаружил обширный участок пахотной земли и три пустые келий по краям. В одной из них он и поселился.
Схимник принес с собой орудия первой необходимости: лопату и топор. Взял также достаточно семян кукурузы, фасоли, свеклы, моркови и щавеля, прихватил для посадки три картофелины. Пока силы его еще были свежи, он вскопал весь участок и засеял семенами. Увлеченный работой, старец и не заметил, как принесенный им запас продуктов подошел к концу. Пришлось ему питаться съедобными травами: крапивой, лопухами и молодыми всходами папоротника, которые росли кое-где по окраинам огорода. Помощи ждать не от кого. Населенные места — далеко, а питаться одной травой — значит медленно умирать…
Однако старые кавказские пустынножители несомненно верили учению святых Отцов, что если монах твердо решит уйти из мира ради богоугодного трудничества и, попав в пустыню, умрет от голода, его кончина — не безрассудное самоубийство, но, напротив, богоугодное мученичество.
Преподобный Исаак Сирин так говорит об этом в 60-м слове: "Без негодования, добровольно приими за Бога временные страдания, чтобы войти в славу Божию. Ибо если в подвиге Господнем умрешь телесно, Сам Господь увенчает тебя, и честным останкам твоим дарует Бог честь мученическую <…> Ибо если не умрешь добровольно чувственною смертью за благость Божию, то поневоле умрешь духовно, отпав от Бога” (там же, с.463).
Отец Серафим решил все свое упование возложить на Бога и, если надо, умереть в своей пустыни. Конечно, он мог бы возвратиться в мир на летний период и в греческом селении наняться к кому-нибудь батраком, время от времени наведываясь на свой огород и обрабатывая его. Но схимник отверг эту возможность в надежде на помощь Божию. Имея при себе Святые Дары, старец ежедневно причащался в ожидании кончины. Потянулись тяжелые дни испытаний. Воин Христов бесстрашно смотрел смерти в глаза, надеясь только на Бога и нисколько не сомневаясь в правильности принятого решения.
Наступил крайний упадок сил. Пустынник уже едва таскал ноги. Но вот кончилась и съедобная трава. Отступать было поздно. Теперь даже при желании он не смог бы пройти 15 километров по узкому Джампальскому ущелью до ближайшего селения. Именно в это время неизвестно откуда к келье вдруг подъехал на лошади какой-то человек и обратился к схимнику:
—Дедушка, не угостишь ли ты меня чайком?
—Ах, мой милый,— с горечью ответил ему семидесятидвухлетний старец,— угостил бы, да нечем тебя угостить. Забыл я даже тот день, когда в последний раз пил чаек-то.
—А что случилось, дедушка?
—Да вот продукты у меня все кончились. Уже девятнадцатый день питаюсь одной травой. А сегодня даже и травы не стало вокруг: всю съел.
—Ой, дедушка, у нас в балагане лежит целый мешок кукурузной муки. Мы ее сами не едим, потому что она немного прелая. Сходи, забери эту муку. Она тебе пригодится… Пойди вот этой тропинкой до ручья. Потом она повернет вверх по течению, и там…
Старец, махнув рукой, прервал его:
—Не рассказывай, сынок! У меня уже все равно нет сил ходить. Вон, под косогором, вижу: растет крапива, а я боюсь идти туда. Спуститься под уклон — может быть, и спущусь, а вот выбраться оттуда наверх уже не смогу.
Ничего не ответив, всадник повернул лошадь вспять и быстро уехал вверх по тропе. Прошло около часа. Вдруг схимник увидел, что тот возвращается, ведя лошадь за поводья. На седле лежал привязанный веревками мешок. Незнакомец подошел к келье, развязал веревки, снял с седла поклажу и сказал: "Вот, дедушка, мука. Забери ее”. Но старец, чувствуя, что мешок ему не поднять, попросил занести его в келью. Добрый человек сделал и это, затем попрощался и, вскочив в седло, умчался вниз по тропе.
Отшельник слезно возблагодарил Господа за Его милость, явленную через человека, и каждый день с великим усердием молился за своего благодетеля. Силы у отца Серафима постепенно восстановились, и он продолжал неустанно трудиться духовно и физически. Кукурузной муки хватило на все лето, и отшельник благополучно дожил до желанной поры, когда, наконец, на огороде поспел урожай.
Возможно, прочитав эти строки, кто-то усмехнется: "Это же просто случайность. Чему удивляться? Тем более, что мука была прелой и ее все равно никто не стал бы есть!” Но именно в этом верующий человек усмотрит премудрость Божию. Разумеется, Господь мог бы пропитать старца-схимника сверхъестественным способом, как, например, питал в пустыне манной сынов Израилевых (Исх.16) или пророка Илию при потоке Хорив, когда ворон приносил ему хлеб и мясо утром и вечером (3 Цар. 17,3–6), или как бедную вдовицу вместе с ее сыном в Сарепте Сидонской (3 Цар.17,9-16). Перечень подобных примеров, когда Господь чудесным образом помогал Своим рабам, можно было бы продолжить. Но дело в том, что все мы, в той или иной мере, страдаем от тщеславия и гордости. Если бы старец Серафим получил помощь непосредственно от Бога, то впоследствии это непременно стало бы поводом к душепагубному самопревозношению. И получилось бы по монастырской поговорке: "Если ты, малое получив, стал нетерпим братством, чтобы стало с тобой, если б получил великое?” Поэтому Господь помог ему самым простым способом и надежно оградил от самомнения и высокоумия.
А вот схимонахине З. Бог даровал особую крепость сил, чтобы выжить зимой в предельно суровых условиях, совершенно невыносимых для обыкновенного плотского человека. Невзирая на ужасную зиму, она ничуть не охладела в подвиге, не поддалась малодушию и отчаянию. Казалось бы, из-за крайнего истощения на какое-то время можно было бы и ослабить пост. Приозерные монахини даже предлагали ей остаться у них, чтобы восстановить силы нормальным питанием. Но самоотверженная схимница, ведомая пламенной ревностью к Богоугождению, немедленно возвратилась в свою пустынь, чтобы пребывать в возлюбленном уединении. Ее ухода и отказа от помощи никто тогда не понял. Лишь много позже она обмолвилась: "Когда я начинаю есть вареную пищу, сердце мое возносится”. Словам этим монахини не придали никакого значения, поскольку опытом не познали подобного состояния. Это был личный опыт конкретного подвижника, отличающийся от опыта других, и схимница поступала, сообразуясь именно с этим личным опытом. А руководить ею в этой ситуации мог только Сам Господь.
Внимательно читая жития великих подвижников древности, мы видим, что они избирали для себя самый суровый образ жизни по слову святого Евангелия: Входите тесными вратами… тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь… (Мф.7,13–14). Святые Отцы ни в чем не давали себе ни малейшей поблажки и ни на йоту не уклонялись от узкой, тернистой стези бескровного мученичества.
Эти ревностные труженики Господни, главная цель которых заключалась в стяжании благодати Святого Духа, к числу первых добродетелей причисляли и добродетель поста, опытно зная, что "к сытому чреву благодать не подойдет”.
Однако и они не всегда удостаивались того, что даровал Бог молоденькой схимнице в самом начале подвижнических трудов. Поистине — это редчайшее и предивное чудо! Господь одарил ее самодействующей сердечной молитвой, которая не прекращается даже во время сна, по слову Священного Писания: Аз сплю, а сердце мое бдит.
Святые Отцы пишут об умном делании и призывают всех к сему душеспасительному молитвенному подвигу. Святитель Григорий Палама, архиепископ Солунский, живший в XIV веке, учит:
"Пусть никто не думает, братья мои, христиане, будто одни лица священного сана и монахи, долг имеют непрестанно и всегда молиться, а не миряне. Нет, нет; все мы, христиане, имеем долг всегда пребывать в молитве.
Блаженны те, которые навыкают сему небесному деланию, потому что им побеждают всякое искушение злых бесов.
Им погашают бесчинные пожелания плоти. Сим деланием умной молитвы укрощаются страсти. Им низводят росу Духа Святого в сердце свое.
Сия умная молитва восходит до самого престола Божия и, как кадило, благоухает пред Господом.
Сия умная молитва есть свет, просвещающий душу человека и сердце его воспламеняющий огнем любви к Богу”.
В жизнеописании сего святого архипастыря вкратце упоминается, что отец его, раб Божий Константин, был придворным вельможей и ежедневно занимался государственными делами. Кроме того, ему приходилось постоянно заботиться о жене, детях и большом домашнем хозяйстве. И при всем этом он непрестанно молился.
История свидетельствует: многие люди, подобно вельможе Константину, жили среди мира и ревностно искали спасения через прилежное занятие непрестанной молитвой.
А вот что случилось уже в наше время.
Один мирянин в церковной проповеди услышал, что все христиане должны приучаться к непрестанной молитве. И он стал понуждать себя непрестанно творить молитву Господню — "Отче наш”. Сразу же появилось множество помех: прежде всего—забывчивость и леность. День заднем, месяц за месяцем, год за годом проходили в молитвенном трудничестве. С течением времени, по мере своего преуспеяния, этот человек стал все больше и больше удаляться от мира. Молитвенный подвиг похитил его из круговорота общественной жизни с ее обычным празднословием, злоречием и пересудами; вынудил прекратить общение даже с близкими людьми. Постепенно выработался твердый молитвенный навык. Зловредные недуги: забвение, отягощение ума и леность незаметно исчезли. И все же молитву редко удавалось произносить полностью. Хозяйственные заботы отвлекали. Приходилось, остановившись на половине, тут же возвращаться к началу.
Вот, например, собирается он с сыновьями ехать в поле и во время этой суеты произносит вслух: "Отце наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое…” Но увидев, что старший сын уже выезжает со двора, кричит вдогонку: "Филька, борону по пути сбрось возле ближних полос”. И начинает сначала: "Отче наш, Иже еси на небесех…” Потом, перестав молиться, обращается к меньшему сыну: "Фомка, косу захвати с собой. Возле новой делянки травы накосим”. А сам опять: "Отче наш, Иже еси на небесех…”
Сельские мужики дали ему прозвище "Отче наш”, и когда о нем вспоминали в его отсутствие, называли только по прозвищу.
—Кто запоздал с уборкой сена на своем покосе?
—Да "Отче наш”.
—Чья там изгородь свалилась на поле?
—Да "Отче нашего”.
Постоянное подтрунивание нисколько не смущало духовного труженика. Он неотступно продолжал свой молитвенный труд до последнего часа. И кто не дивился его спокойной кончине! Просветленное лицо приняло неизъяснимо блаженное выражение, и в глазах умирающего изобразилось душевное умиление — свидетельство богоугодной жизни…



ГЛАВА 18
На престольном празднике в кафедральном соборе — Плакат с грехами на спине схимницы — Прозрение архиерея — Желание бесчестия — Два великих подвига души

Незаметно пролетели двое суток в скиту на озере у гостеприимных сестер-монахинь, пора было отправляться назад, в горы. Ранним утром, по проторенному ранее следу, брат тронулся в путь. Благополучно спустился он к реке и пошел в ледяной воде по руслу против течения, переходя от берега к берегу. После полудня он был уже дома.
Весна в этом году выдалась поздней. На небе — ни малейшего просвета. Часто порошил мелкий снежок, дул холодный ветер, пронизывая до костей. До начала апреля — ни одного солнечного дня. Снег сходил очень медленно…
Несколько обжившись в горах, братья, на основании прежних своих наблюдений за погодой, могли уже предполагать, что во второй половине весны, как только исчезнет облачность, погода резко изменится, наступит жара и тогда на вершинах начнется быстрое таяние снегов. Вода в реке за неделю поднимется так, что ходить по ней будет уже невозможно. Но и через горные перевалы добираться до озера, даже если снег уже осядет и перестанет проваливаться, будет невероятно трудно.
Между тем, приближалось время посадок, а у пустынников почти еще не было никаких семян: ни огурцов, ни свеклы, ни моркови, ни капустной рассады. Семена нужно было закупать в городском магазине, куда их обычно завозили только во второй половине апреля. Времени терять было нельзя, и до начала таяния снегов решили отправить в эту командировку брата-пчеловода, поскольку только он один из всех отшельников имел паспорт. У остальных не было никаких документов, удостоверяющих личность.
В начале апреля заросли лавровишни на прибрежном склоне освободились, наконец, от снега и расправились. Пчеловод свободно прошел сквозь них и без снегоступов легко добрался до приозерных монахинь. Здесь он заночевал, а утром, простившись с сестрами, спустился к автодороге и на попутном лесовозе уехал в Сухуми. Однако расчеты на быстрое возвращение в пустынь оказались несбыточными: семена в продажу еще не поступали, и в городе пришлось задержаться надолго.
Благовещение Пресвятой Богородицы,— престольный праздник кафедрального собора — пришлось в этом году на крестопоклонную седмицу Великого поста. Накануне вечером прихожанам объявили, что в день праздника будет совершена только одна, поздняя литургия. Исповедь назначили за два часа до ее начала.
Утром в ожидании исповеди в церкви собралось столько причастников, что они почти наполовину заполнили храм. Впереди, возле амвона, стояла приозерная отшельница — схимонахиня З. На спине у нее висел огромный картонный плакат, весь исписанный крупными буквами. Брат подошел поближе и застыл от изумления, прочитав то, что на нем было написано.
Девица-схимница отважилась на чрезвычайный поступок: перед многочисленным собранием верующих она обвинила себя в самых отвратительных блудных грехах, якобы содеянных ею, поместив на плакате целый список невероятных мерзостей. И теперь, принося принародно покаяние, она просила у всех прощения и молитв…
Когда подошла ее очередь идти на исповедь, пустынница поднялась на солею, приблизилась к священнику и повернулась к нему спиной. Он прочитал написанное и, ничего не ответив, исчез в алтаре. Через две минуты снова вышел, но уже в сопровождении архиерея и, указывая пальцем на плакат, сказал: "Владыка, я не могу допустить ее до причастия, у нее столько смертных грехов!..” Архиерей прочитал эту жуткую исповедь, улыбнулся и ответил: "Нет, нет, не бойся, допусти…”
Опытный архипастырь понял, конечно, причину, которая побудила молодую монахиню взвалить на себя столь немыслимые обвинения, тем более что среди перечисленных ею грехов были такие, какими женщина согрешить не может. По-видимому, она просто переписала откуда-то этот список, даже не понимая значения того или иного греха. Получив архиерейское благословение, священник прочел над ней разрешительную молитву и допустил до причастия. Она сняла со спины плакат, свернула его и спустилась с амвона…
Поступок схимницы вызвал немалый соблазн. Прихожане недоумевали. Приозерные монахини, стоя поодаль, плакали от досады, говоря: "По простоте и неопытности люди могут поверить в подобную глупость! И что это ей, окаянной, взбрело на ум писать такие гадости?! Теперь повсюду может разнестись худая молва о том, что все мы, живущие в пустыне, повинны в том же”.
Но вот окончилось богослужение. Брат-пчеловод, выйдя на улицу, решил дождаться молодую пустынницу, чтобы расспросить о причине ошеломившего всех поступка. Остановленная его вопросом, она как бы нехотя ответила: "Простите, после принятия Святых Тайн я разговаривать ни о чем не буду, чтобы не лишиться того неизреченно отрадного состояния, которое сейчас испытываю. Скажу только, что причина моего поступка—желание бесчестия, о котором вы, по-видимому, еще не имеете понятия,— и добавила,— Вы помните, что Господь сказал: Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо!” (Лк.6,26). Поклонилась и ушла.
Через несколько лет, когда брат напомнил схимонахине этот случай, она поведала ему, что в то время, имея высокоблагодатное состояние, она почувствовала, как бы еще издалека, приближение помыслов самопревозношения и гордыни. Испугавшись их усиления, а главное — боясь потерять благодатное состояние, она решила опередить их ответным ударом. С этой-то целью схимница и написала злополучный плакат, желая до крайности унизить себя и тем отбить бесовское искушение. И действительно, атака демона гордыни — одного из самых сильных демонов — была разбита наголову. А Господь, против ожидания, покрыл и саму схимницу и приозерных монахинь. Разговоры об этом случае быстро утихли и не получили дальнейшего распространения.
Симеон Новый Богослов учит, что всякой богобоязненной душе предлежат два великих подвига: первый — получить благодать Святого Духа, потому что и возможности нет ступить кому-либо на путь спасения и тем паче шествовать по нему, если не получит он наперед таинственной благодати Всесвятого Духа. Второй, более тяжкий — не лишиться сей Благодати, полученной со многими потами и трудами. Этот великий подвиг сохранения Благодати предлежит душе до последнего издыхания.



ГЛАВА 19
Снова в пустыню — Через реку 27 раз — 13-й переход — Течение уносят — Спасение на краю гибели — Невыносимый холод — Снова в воде — Черепашьим шагом — к дому

Сразу же после праздника Благовещения брат-пчеловод, удачно завершив все свои покупки, поспешил уехать из города. Погода, как братья и предполагали, уже изменилась, настали жаркие дни и уровень воды в реке мог начать расти день ото дня. Малейшая просрочка грозила немалыми осложнениями.
Переночевав в селении, еще до зари пустынник отправился в путь. Задолго до полудня он вышел на южный берег озера и остановился, с тревогой прислушиваясь к далекому шуму горной реки. Затем прошел по прибрежной низине, сплошь изрытой глубокими впадинами, окаймленными невысокими дубами, поднялся по косогору на возвышенность и присмотрелся к озеру. Цвет воды еще не изменился, и пустынник подумал, что вода в реке не успела еще подняться высоко.
В полдень он подошел к кельям приозерных монахинь и, не задерживаясь, двинулся дальше, в надежде добраться до пустыни к вечеру. Перебравшись по скалам на другую оконечность озера, вновь спустился к нему, но теперь уже с севера, и не на шутку встревожился, увидев мутную реку. Однако поразмыслив, он все же решился идти по ней — уж очень не хотелось возвращаться к приозерным кельям и терять завтрашний день. Надел поверх резиновых сапог с длинными голенищами дерматиновые брюки, перевязал их ниже колен тонкими шнурами, взял длинный шест и вошел в воду.
Река у озера оказалась неглубокой, но идти по ней было невообразимо трудно. Предстояло двадцать семь раз переходить с берега на берег, от плеса к плесу. Однако чем выше поднимался брат, тем глубже становилась река, стиснутая крутыми стенами прибрежных скал. Преодолев примерно пять километров, он в десятый раз вошел в ледяную воду и с великим трудом переправился на другой берег. Вода из-за сильного напора просочилась сквозь швы дерматиновых брюк и попала в сапоги. Казалось, одиннадцатый переход не осилить. Но, к своему удивлению, путник преодолел его на редкость легко. Ближе к верховью русло все чаще преломляли утесы. Течение возле них усиливалось. Появились водовороты.
На тринадцатом переходе бурный поток стремительно несся навстречу, вздымая высокие волны… Отшельник вошел в реку и с неимоверным напряжением добрался до середины — самого глубокого места, едва удерживаясь на ногах под сильным напором воды. Вернуться назад было уже невозможно, так как ему пришлось бы тогда на несколько секунд повернуться спиной к течению, которое его сбило бы мгновенно. Опираясь на длинный шест, не поворачиваясь, он стал пятиться вниз по течению, думая перейти реку немного ниже намеченного. Вдруг шест, наткнувшись под водой на какую-то плоскую каменную плиту, соскользнул с нее. Исчезла точка опоры, его сбило с ног, и он плашмя упал в воду. Грубые дерматиновые брюки, туго перевязанные ниже колен, сковывали движение. Бурное течение неудержимо несло его вниз, к водовороту…
С неимоверным трудом, явно не без помощи Божией, брат выбрался на противоположный берег совсем близко от страшного омута у подножия скалы, в который его неминуемо засосало бы, останься он в воде еще на мгновение. Вся одежда вымокла насквозь. По телу струились ледяные потоки. Мышцы сковал невыносимый холод. Начался жуткий озноб, зубы забарабанили, выбивая неимоверную дробь. Едва ли читатель может представить себе весь ужас подобного положения!..
От пережитой опасности и холода мысли путались в голове. Что предпринять: идти дальше или вернуться назад, хотя пройдена уже почти половина пути? Мысленно обратившись к Богу за помощью, отшельник заставил себя сосредоточиться и начал рассуждать: "Возвращаться к монахиням — уже бессмысленно. Во-первых, пришлось бы вновь многократно переправляться через реку с риском для жизни. Во-вторых, даже если бы удалось вернуться к ним поздно вечером, нельзя было бы переменить одежду: у них не во что переодеться. Остается еще одна возможность: подняться по распадку к летней тропе и по ней добраться до пустыни. Но в этом случае придется преодолеть пять перевалов. На это уйдет не менее пяти часов, а вечер уже наступил. Итак, впереди — неизбежный ночлег в горах! Но чем он может закончиться, если на мне нет сухой нитки, а спички я забыл взять с собой?! Нет, остается единственный выход,— хотя бы и вплавь, но все же продолжать свой путь вверх по реке”.
Усилием воли пустынник заставил себя двинуться дальше, преодолевая сопротивление закоченевших членов. Каким-то чудом он благополучно миновал четырнадцатый переход, потом еще и еще и даже немного согрелся в движении. На двадцатом переходе его опять сбило потоком, однако, упав в воду, он уже не почувствовал того леденящего холода, какой испытал при первом падении. Ноги, находясь в движении, согрели воду в сапогах, а дерматиновые брюки все-таки предохраняли от попадания новых порций холодной воды. К тому же, слава Богу, на нем была надета власяница — рубашка, связанная из шерсти, которая, даже промокнув насквозь, неплохо сохраняла тепло.
Поздно вечером, преодолев последнюю, двадцать седьмую переправу, путник едва смог выбраться на берег: не было сил. С трудом стянул с себя дерматиновые брюки и повесил на первый попавшийся куст. Затем вылил воду из сапог, выкрутил обмотки и как смог отжал верхнюю одежду. После этого, почувствовав значительное облегчение, черепашьим шагом, уже в потемках, добрел до своей кельи.
Из каждого происшествия пчеловод привык делать выводы на будущее. Вот и сейчас, проболев бронхитом три недели после приема ледяных ванн, он решил: "Никогда нельзя действовать необдуманно, утешая себя безрассудным "авось, пронесет"! Как только возникает первое сомнение, нужно откладывать выполнение задуманного до более удобного случая. Если бы я, увидев мутный поток, вернулся к монахиням, переночевал у них, а на другой день рано утром ушел бы в свою пустынь через горные перевалы, то не потерял бы, валяясь в постели, три недели из желания сэкономить один день. У меня же получилось по старинной пословице: поспешил — людей насмешил”.



ГЛАВА 20
Странности совместной работы — Брат-ленивец — Больной служит здоровому — Красная повязка — Наконец-то непрестанная молитва — Ночлег в охотничьем балагане — Бесовские страхования

Но вот начались весенние работы на огороде. Учитывая прошлогодние трудности с продовольствием, братья решили расширить посадочные площади. Под них нужно было валить лес, корчевать пни, убирать с площадки огромные камни, скатывая их с помощью лаг вниз по склону. На плечи брата-пчеловода легла двойная нагрузка: вместе с работой на огороде одновременно заниматься и пасекой, ежедневно подкармливать пчел сахарным сиропом, изготовлять и наращивать дополнительные рамки, а затем устанавливать их в ульи. Кроме того, он делал черенки для лопат, граблей и кирок, часто точил пилы и топоры. Но вот какое странное явление он заметил: как только ему случалось отлучиться с огорода по какому-либо делу, работа сразу же останавливалась. Все садились отдыхать до тех пор, пока он не возвращался. Каждый, вероятно, думал: "Теперь он где-нибудь отдыхает, отдохнем и мы”.
Как ни странно, ранним утром происходило нечто подобное. Если пчеловод не оставлял какое-либо начатое им дело и не шел трудиться на огород, никто и не думал выходить на общие работы, даже если тот бывал занят на пасеке до полудня. Брат-ленивец усердствовал меньше всех. Ни на кого не взирая, он раньше других садился отдыхать, говоря: "Мария же благую часть избра, яже не отымется от нея” (Лк.10,42), и сидел без зазрения совести дольше всех, перебирая четки.
Несомненно, ревность к молитвенному деланию весьма похвальна. Но возникал законный вопрос: если бы все братья только молились, то кто бы их кормил и выполнял необходимые хозяйственные обязанности? Как известно, во все века монастырские старцы-наставники внимательно следили за своими подопечными, одергивали своевольных, наказывали ленивых и принуждали их строго соблюдать установленные монастырскими уставами порядки. Но здесь, в горах, хотя братья и жили совместными трудами, общего руководства они были лишены, а потому появилась беспрепятственная возможность проявлять своеволие.
В делах молитвенного трудничества брат-ленивец для всех был достойным примером. Обычно, ни минуты не помедлив, он всегда вовремя начнет молитвенное правило. Не проспит и часы ночного бдения. В полночь, как только прозвенит будильник, он быстро, будто по военной тревоге, подымется со своей лежанки, сделает три земных поклона, чтобы преодолеть состояние сонливости, и сразу же станет на полунощницу. Однако сей молитвенник постоянно увиливал от общих работ, возлагая их на плечи ближних, что приводило к различным искушениям.
Ленивец жил в одной келье с больным братом, который в полном смысле слова сделался его слугой и один занимался всеми житейскими делами по келье: мытьем пола, заготовкой дров, топкой железной печки и проч. "Хозяин” только читал книги или "тянул” четки. Но что самое удивительное — у него раньше всех началось внутреннее действие непрестанной молитвы, отпала и необходимость пользоваться четками. Позже других непрестанная молитва появилась у брата-пчеловода. Это долгожданное состояние, о котором все имели лишь отвлеченное понятие из прочитанных аскетических книг, теперь вдруг возвеселило каждого поочередно, воодушевив надеждой на возможность дальнейшего преуспеяния.
Для того чтобы напоминать себе о часто ускользавшей молитве, пчеловод в свое время придумал маленькую хитрость. На кисть правой руки он повязал красную тряпицу, чтобы она мелькая во время работы перед глазами, напоминала ему о необходимости возобновить утерянную молитву. Но вот пришел, наконец, долгожданный момент, и красная повязка стала уже не нужна. Самодвижная непрестанная молитва пошла легко, при любом деле, без понуждения. Не прекращалась она и во время исполнения молитвенного правила. Приходящие помыслы без труда отсекались. Однако во сне никто из братьев этой молитвы в себе не ощущал. Она останавливалась.
Наконец, закончились длившиеся более месяца огородные работы. Брату-пчеловоду захотелось увидеть: продолжается ли еще половодье на реке. Захватив топор, он спустился по горному склону к берегу. В одном месте, где река промыла глубокое русло, вдоль крутых берегов росла высокая и не слишком толстая ольха. Решив перебраться на другую сторону, он срубил два дерева. Они упали очень удачно. Получился мостик, по которому он легко переправился на противоположный берег и направился к озеру.
Еще ранней осенью на склоне ближнего отрога, пчеловод заметил незнакомую тропу, и сейчас ему захотелось выяснить, куда она ведет. Кое-где поперек тропы лежали огромные деревья-валежины, достигавшие метра в диаметре. В них были кем-то пропилены широкие проемы, чтобы можно было легко пройти, не перелезая через огромные стволы. Долго шел по тропе, пока, наконец, она не вывела его к охотничьему балагану. Построен тот был добротно. Внутри с обеих сторон были сделаны нары для ночлега, посередине место для костра и поленница нарубленных дров. Теперь стало ясно, что тропу проложили когда-то охотники-промысловики из селения, лежавшего на другой стороне хребта, от которого ответвлялся этот отрог. Путник двинулся дальше. Впереди открылась седловина, через которую тропа, извиваясь меж громадных камней, уходила на другую сторону хребта.
Чтобы определить время, пустынник взглянул на небо и понял: пора назад. Солнце уже склонилось к западу, касаясь далеких вершин с розовыми снегами. Нужно было спешить, но топор, который он держал в левой руке, мешал хвататься за ветви кустов при спуске, что сильно замедляло движение. Наступал вечер. Быстро темнело, а до кельи было еще далеко. Решил ночевать в балагане…
Подошел к нему уже в темноте, открыл дверь, сел на нары и только собрался прилечь, как вдруг вспомнил: "Охотники здесь спят только осенью и зимой, когда уже нет ни змей, ни скорпионов, ни клещей. Но сейчас ложиться на них опасно. Весной и летом скорпионы имеют самый сильный яд. Один укус может быть смертельным”. Он поднялся, нащупал в настиле две широкие отесанные жерди, положил их поперек балагана между двумя лежанками. Получилось удобное сиденье. Собрался уснуть сидя, но через час почувствовал дрожь во всем теле.
В высокогорье, в течение всего лета, как только скрывается солнце, становится так холодно, что даже в июле на ночь приходится надевать теплую одежду. На пчеловоде же была только рваная душегрейка с вытертым мехом поверх насквозь мокрой от пота рубашки.
Курящие мирские люди всегда имеют при себе спички. А монахи, хотя и живут в горах и часто сталкиваются со всевозможными, иногда катастрофическими "случайностями”, почему-то почти всегда забывают захватить их с собой. А как было бы хорошо разжечь сейчас костер и обогреться! Но, увы, снова нет спичек…
Он расстегнул воротник рубахи и стал дышать внутрь, стараясь, чтобы теплый воздух попадал на левую часть грудной клетки, туда, где сердце. Наконец, удалось немного согреться. Дрожь прекратилась. Постепенно рубаха на теле высохла.
Пчеловод уже засыпал, как вдруг сквозь сон услышал звон колокольчика, приближающийся откуда-то с горы. У самого балагана звон прекратился, послышались шаги. Кто-то остановился за дверью. Отшельник в недоумении и страхе прислушался. Вокруг — тишина. Лишь заунывные крики совы да продолжительный писк санополчков, прячущихся в зарослях рододендрона. Нащупал в темноте топор и положил рядом. Через некоторое время вновь послышался приближающийся звон колокольчика, таинственный незнакомец снова подошел к балагану. Эта диавольская шутка повторялась трижды в течение ночи. Но когда таинственные шаги приблизились к балагану в третий раз, дверь неожиданно распахнулась и с такой силой ударила о стену, что содрогнулся весь домик. Брат, находясь среди непроглядной тьмы и ничего не видя, вздрогнул от ужаса и вскочил, ухватившись за топор обеими руками. Казалось, сейчас произойдет что-то невероятное…
Но ничего не случилось. Снова наступила тишина. Отшельник ощупью нашел в темноте дверную ручку, захлопнул дверь и сел на прежнее место. Однако после столь сильного потрясения ни на минуту не смог больше сомкнуть глаз до самого утра. Как только рассвело, он вышел из балагана и тщательно осмотрел поляну вокруг балагана. Никаких следов найти не удалось. Ночное представление устроили демоны!



ГЛАВА 21
"Все ульи сброшу со скалы!” — В город за сахаром — Внезапный ливень — Под ногами — бездна — Ненадежный мост — в попутной машине — Молчание ума

Хотя весенние работы на огороде были закончены и братья могли позволить себе отдохнуть, у пчеловода такой возможности не было, приходилось трудиться на пасеке не покладая рук. Нужно было расширить пчелиные гнезда и приготовить пчел к искусственному роению. Ослабевших за зиму пчел приходилось ежедневно подкармливать сахарным сиропом. Несмотря на строгую экономию, запас сахара истощился. Узнав об этом, ленивец возмутился: "Где это слыхано, чтобы кормить пчел сахаром?! Наоборот, от них надо брать, а не им давать. Как только ты куда-нибудь уйдешь с пасеки, я все ульи сброшу со скалы в реку!” Объяснения не помогали. Ленивец продолжал угрожать. Зная его агрессивность, на следующее утро пчеловод отправился в город за сахаром.
Сойдя с горы уже знакомой тропой, путешественник очутился в широко раскинувшейся долине. Неожиданно погода изменилась, послышались раскаты грома, небо потемнело, и через пятнадцать минут на землю обрушились потоки дождя. Привыкнув к внезапным переменам погоды, пчеловод всегда носил в рюкзаке широкую целлофановую пленку. Теперь он вынул ее и, накрывшись с головой, продолжал путь. Чтобы видеть дорогу, ему приходилось держать пленку на поднятых руках. Вода затекала в рукава одежды, и тогда он останавливался, чтобы вылить ее. Когда уставали руки, он опускал пленку на голову и плечи. Струящаяся по целлофану вода сильно ухудшала видимость, приходилось идти почти вслепую, часто спотыкаясь о камни.
Но вот, наконец, дождь прекратился. Пчеловод убрал пленку в рюкзак и ускорил шаг. Вскоре он увидел впереди какую-то промоину и, подойдя ближе, в ужасе отпрянул. Путь ему преградила глубокая расселина. Ширина ее была не более трех с половиной метров, но глубина представлялась необозримой бездной. Сердце сжалось при мысли о том, что могло бы с ним случиться, если бы он все еще шел с опущенной на глаза пленкой…
Присмотревшись, он заметил, что вдоль самого края расселины пролегала узкая тропиночка, протоптанная стадом домашних коз. Удивительно, как эти животные, ничуть не смущаясь, преспокойно ходят по ней несколько раз в день, не обращая никакого внимания на глубокую пропасть. Вскоре он нашел мостик из тонких бревен без перил, перешел по нему на другую сторону и через некоторое время оказался на шоссе.
Шофер попутной машины тоже, как выяснилось, был пчеловодом какой-то городской организации, которая имела свою пасеку в предгорье, на левом берегу Келасури. Когда пустынник заговорил с ним о хлипком мостике через страшную расселину, шофер с возмущением рассказал, как два месяца тому назад, ночью, во время сильной грозы с проливным дождем, местный житель сорвался со злополучного моста вместе со своей лошадью. "Вот и я,— добавил он,— каждый раз с замиранием сердца проезжаю по этому мостику, боясь сорваться с машиной в эту бездну. А ведь там шестьдесят метров глубины! И почему-то руководство не находит нужным построить здесь надежный железобетонный мост, хотя в верховьях Келасури работает поисковая геологоразведочная партия. Их грузовая машина проезжает по этому мостику иногда по два раза в неделю, подвозя бурильное оборудование. Рано или поздно может произойти непоправимое, и кого-то из нас постигнет на этом месте кошмарная участь!”
Проезжая возле одного селения, они увидели женщину с саквояжем в руке. Шофер посадил и ее. Вскоре показалась еще одна женщина с рюкзаком за плечами. Услышав шум мотора, она поспешно оглянулась и подняла руку. Водитель взял и вторую попутчицу. У женщин с шофером завязался оживленный разговор.
Не принимая участия в их беседе, брат сосредоточился на молитве, которая при спокойном положении тела, с небывалой до того легкостью, совершалась сама собой без малейшего понуждения с его стороны. Глубоко погрузившись в самого себя, он абсолютно отключился от всего происходящего вовне, так что сделался буквально глух и бесчувствен ко всему окружающему. Он даже не чувствовал тряски, когда автомобиль подпрыгивал на неровностях дороги, не заметил и хорошо ему известного зигзагообразного поворота напротив раскинувшегося у подножия горы армянского селения. Не слышал ни одного слова из оживленной беседы, которую женщины вели с шофером. И удивительное явление: в течение всей этой совместной полуторачасовой поездки, он не заметил ни одной чуждой мысли, способной воспрепятствовать самопроизвольно действующей молитве. В иное же время посторонние помыслы с великой силой врывались в сознание, противоборствуя всякому молитвословию и пытаясь заглушить его. Только сейчас, в эти минуты, пустынник собственным опытом познал изреченное неким Святым Отцом наставление: "Войди во внутрь себя и затворись, и управляй умом; и всякое действие, и всякий помысл лукавого казни именем Иисуса”.
При выезде на основную трассу одна из женщин попросила остановиться и вышла из машины. Глядя вслед уходящей, оставшаяся в автомобиле пассажирка со смехом заметила: "Во всем, что она рассказала, не было ни единого слова правды. Все это враки!” Брат не мог ответить на ее замечание, потому что, находясь между ними, ничего не слышал. В этот момент в его сознании промелькнула мысль проверить соразмерность внутренней молитвы с ритмом биения сердца. Он высвободил правую руку, прижатую к дверке автомобиля, и большим пальцем нащупал пульс на кисти левой. Ощутив соразмерность молитвы с сердечным биением, при котором восемь молитвенных слов распределялись между шестью сердечными ударами, он снова отключился от внешнего мира. Вот в эти-то секунды он и услышал несколько слов, сказанных женщиной по поводу спутницы.



ГЛАВА 22
Новая медогонка — Встреча с автоинспектором — Мотор не заводится — в арестантской будке — "Что это такое — паломник?” — Психическая атака — Сторублевая купюра решает все — В спецприемнкке — На допросе

До города пчеловод-пустынник добрался только к вечеру и, не теряя времени, пошел в бакалею, чтобы успеть до закрытия магазина купить килограммов пятнадцать сахарного песку. Теперь оставалось только приобрести медогонку, на поиски которой он и отправился утром.
Пчеловодческий магазин располагался на самой окраине города, недалеко от шоссе, по которому пустынник приехал в Сухуми. На его счастье, медогонки уже были в продаже. Довольный тем, что так быстро удалось достать все необходимое, он взвалил покупку на спину и пошел к автотрассе, надеясь уехать рейсовым автобусом. Но когда автобус прибыл и открыл двери, оказалось, что они слишком узки для такой громоздкой вещи. Нужно было искать попутную машину.
Пройдя немного назад, он увидел человека, который ремонтировал грузовик. Тот согласился взять пчеловода за некоторую плату, но предупредил, что вначале должен завезти холодильник к своим родственникам. Пришлось согласиться. Водитель открыл задний борт, они поставили медогонку в кузов и поехали на противоположную окраину города. Наконец, нашли нужный дом, выгрузили холодильник и занесли его на веранду.
На обратном пути машину неожиданно остановил автоинспектор и потребовал у шофера путевку. Ее не оказалось. Инспектор отобрал права, вытащил из планшета блокнот и стал составлять акт. В это время водитель шепотом попросил у пчеловода десять рублей, подошел к автоинспектору, что-то тихо сказал ему и отдал деньги. Тот положил десятку в планшет, вернул права, сел в свою машину и уехал.
Снова двинулись в путь и только отъехали несколько метров, как вдруг из выхлопной трубы послышались ужасающие выстрелы. Грузовик остановился. Водитель поднял над мотором крышку, пытаясь что-то исправить, потом вновь сел в кабину, хотел завести двигатель, но безуспешно. Тогда он достал из-под сиденья заводную ручку и долго вращал ею. Никакого результата. Запыхавшись, он, наконец, сказал брату, что придется вызывать техпомощь и буксировать машину в гараж. Пчеловод снял медогонку и пошел пешком с тяжелым баком в руках. Об истраченных деньгах упоминать было бессмысленно, потому что он видел, как водитель отдал их автоинспектору.
Проходя мимо какого-то здания с флагом, пустынник попался на глаза милиционеру. Тот, увидев на своем участке незнакомого бородатого человека, остановил его, требуя предъявить паспорт. Пчеловод показал свой документ. Милиционер, взглянув на листки прописки, даже присвистнул: "Вот это да!.. Нигде не прописан… да еще и паспорт просрочен!” Он с удивлением посмотрел на брата, завел его в исполком, а сам стал звонить по телефону. Через 15 минут подъехала спецмашина с арестантской будкой. Отшельника водворили в нее вместе с медогонкой и повезли к центру города. По пути снова остановились и посадили в будку еще трех пассажиров: каких-то приезжих монахов, ожидавших у дороги автобуса.
Машина остановилась во дворе Управления внутренних дел. Всех завели в кабинет начальника милиции. Сержант, сопровождавший монахов, вынул паспорта и положил их перед начальником на стол. Тот взглянул на листки прописки, один паспорт отложил в сторону, а три оставшиеся взял в руку и обратился к приезжим монахам:
—Почему вы не прописались в трехдневный срок в курортном бюро?
—Так ведь мы не курортники, а паломники,— ответил старший из них.
—Что это такое — паломники?— с недоумением вопросил начальник.
—Мы странствуем по святым местам,— объяснили они.
—Ничего не знаю, в инструкции об этом не сказано. У меня под наблюдением находятся вольноопределяющиеся курортники, туристы и приехавшие по путевкам санаторно-отдыхающие. Все они, приезжая сюда, прописываются в трехдневный срок: туристы — на турбазе, вольноопределяющиеся курортники — в частных домах, прибывшие по путевкам — в санаториях. А вы почему пренебрегаете существующим положением?
—Да ведь мы только вчера приехали,— ответили паломники.
—На чем: на самолете или на поезде?
—Поездом.
—Где же ваши железнодорожные билеты?
—Мы их даже не забирали у проводника.
—А почему не взяли?
—Так нам в них нет никакой надобности.
—А из чего же я узнаю, что вы приехали сюда только вчера, а не полгода назад? Вот, например, пришлют мне сегодня из Москвы срочную телеграмму, чтобы я разыскал какого-либо человека, я тут же сигнализирую в паспортный стол курортного бюро. Если его там нет, даю второй сигнал на турбазу. Если и там нет, даю третий сигнал в санаторное бюро прописки и, найдя его, арестовываю. И тут же сообщаю ответной телеграммой, что такой-то задержан. А где прикажете вас разыскивать, если придет распоряжение взять вас под арест? Стало быть, мне нужно будет разъезжать по святым местам и расспрашивать, не встречал ли кто-нибудь такого-то святого отца?.. Так или не так?!— свирепо сверкнув глазами, вопросил начальник, ударив кулаком по столу. Потом сделал короткую паузу и сам ответил: — Так!— Свою психическую атаку он закончил угрозой: — По существующему законоположению я должен привлечь вас к судебной ответственности за нарушение паспортного режима.
В это время сержанта кто-то позвал, и он вышел из кабинета. Воспользовавшись его отсутствием, старший из монахов положил на стол начальника сторублевую купюру, и тот, не постеснявшись постороннего человека, задержанного почти по той же вине, сразу же прикрыл деньги папкой. Его свирепый тон мгновенно переменился, и, возвращая монахам паспорта, он дружелюбно сказал: "Ну, ступайте, ступайте своей дорогой по святым местам”. После их ухода в кабинет вернулся сержант, и начальник, вручая ему оставшийся паспорт, приказал: "А этого вези в спецприемник”.
Был уже поздний вечер, когда милиционер вывел арестованного брата-пчеловода из кабинета, снова посадил вместе с медогонкой в арестантскую будку и повез по назначению. Во дворе спецприемника он снял медогонку и поставил в коридоре арестантских помещений, а пустынника сдал дежурному надзирателю, который отвел его в камеру. Изнутри послышались голоса: "Зачем ты его привел, здесь совсем нет свободного места!” Надзиратель на это ответил: "Дверь закрывается, значит свободное место есть!” — и повернул ключ в замке.
Оказавшись в камере уже ночью, брат ужаснулся, видя ее до отказа набитой арестантами. Ни на нарах, ни под нарами, ни на полу в проходе вплоть до самого туалетного бачка не было и полметра свободного места. Сжалившись над вновь прибывшим, кто-то из лежавших на нарах поджал ноги, дав ему возможность сесть с краю. Так он и сидел без сна до рассвета. Утром, вместе с другим арестантом, его вызвали в спецчасть. Начальник спецчасти, увидев второго, воскликнул: "Ты опять пришел сюда, волк двуногий?” Тот, нимало не смутившись оскорблением, ответил насупившись: "Не пришел, а привели”.
Пока начальник спецчасти снимал отпечатки пальцев у "волка”, следователь занялся допросом пустынника. Прежде всего он спросил: — Где ты проживал в течение четырех лет после последней выписки в твоем просроченном паспорте?
Брат ответил, что жил неофициально в монастыре ввиду того, что органы милиции не давали разрешения на прописку, в соответствии с лимитом, утвержденным Москвой.
—Из каких соображений ты решил приехать сюда?
—Еще в монастыре я заболел астмой, и врач посоветовал мне ехать в горы. Здесь, на Кавказе, я выздоровел. А если бы не сменил климата, то давным-давно бы уже умер.
—И после выздоровления, стало быть, ведешь здесь паразитический образ жизни?
—Нет, нет,— возразил брат,— вблизи одного горного селения у меня есть небольшая пасека. Она дает мне средства к существованию. Как раз я везу для нее эту вещь — И указал пальцем на стоящую у стены медогонку.
—Что это такое?— поинтересовапся следователь.
—Медогонка,— ответил брат.
—Но все равно ты не занимаешься общественно-полезным трудом.
—Так я же монах, принявший постриг, которым обрек себя на пожизненное безбрачие, а потому веду одинокую жизнь, удаленную от мира. Само слово "монах” в переводе с греческого означает "один”, или "одиночка”, то есть отшельник.
Следователь, покачав головой, продолжал записывать показания в книгу допроса. После заполнения протокола с пустынника сняли отпечатки пальцев и увели в камеру. "Волка” привели позже, и он, обратившись к пустыннику, с сочувственным упреком сказал: — Эх, святой отец, святой отец! Дурачина ты, простофиля! Зачем же ты носишь при себе просроченный паспорт со штампом последней выписки?! Ты знаешь, что это такое? Это обвинительное заключение. Твое счастье, что ты попал сюда теперь, когда законы стали иными. Судить тебя, конечно, сейчас не будут, но если бы ты попался в сталинское время, то без всякого суда, на основании этого штампа, прислали бы из Москвы короткий приговор спецсовещания тройки НКВД: три года исправительно-трудового лагеря!



ГЛАВА 23
Четки из носового платка — Вши под нарами — Выехать в 24 часа!— Снова в горы — Молитва вернулась — Провалившаяся медогонка — По бревну над потоком

В камере брат-пчеловод неожиданно обратил внимание на то, что в городе еще до ареста у него прекратилось действие внутренней самодвижной Иисусовой молитвы. От состояния духовной радости, которое дано ему было испытать по дороге в город, не осталось и следа. Это непостижимое явление, которому он решительно не мог найти никакого объяснения, очень удивило его.
Теперь, в спецприемнике, он без конца силился возбудить в себе действие непрестанной молитвы, но безуспешно. После каждой напряженной попытки возобновившаяся было молитва прекращалась. Это напоминало сломанные часы, которые вновь начинают тикать при встряхивании, но очень скоро затихают и останавливаются. Пришлось вернуться к старому испытанному методу. Вытащив из кармана носовой платок, пчеловод разорвал его на отдельные ленточки, соединил одну с другой и навязал узелков. Получились четки. Чтобы меньше слышать отвратительное сквернословие сокамерников, он заткнул себе пальцем свободной руки одно ухо и, взяв четки в другую, начал, как в былое время, молиться по четкам, стараясь остановить скитание непокорной мысли. Здесь, в камере, как никогда прежде, брат познал свою немощь в борьбе с бесовскими внушениями, побеждаемый ими ежеминутно в мысленном ратоборстве.
Однообразие тюремной жизни, казалось, удваивало ее продолжительность, но арестанты, как ни странно, спокойно переносили гнетущее состояние неволи, несмотря на крайние неудобства. В переполненной камере не было ни малейшей возможности хотя бы немного пройтись, чтобы размять отсиженные ноги, потому что днем приходилось только сидеть, поджав их под себя.
Только на третьи сутки пустыннику повезло: удалось занять место на полу под нарами. Здесь можно было вытянуться, хотя и приходилось лежать на одном боку. Чтобы повернуться на другой бок, нужно было с немалым трудом вылезти из-под нар, а затем снова протиснуться обратно, туда, где в несметном количестве обитали вши и блохи — хоть лопатой греби… Каждое утро штатная медсестра проходила по коридору вдоль камер и, не открывая дверей, спрашивала: "Больные есть?” Ей отвечали: "Нет”, и она поспешно уходила домой. Иногда все же устраивали баню, но поскольку дезинфекционная камера не работала, вшам и всем прочим насекомым было великое раздолье. Арестанты боялись разглашать эту тайну, что грозило острижкой волос, а потому терпеливо переносили тиранию насекомых.
Но вот, наконец, из Москвы пришел ответ, что в картотеке разыскиваемых преступников фамилия пустынника не числится. На следующий день его вызвали в спецчасть и зачитали существующее положение, по которому в 24 часа ему следует выехать из города на свою родину. Возвратили просроченный паспорт с приклеенным к нему листком-маршруткой и выпустили из спецприемника.
Обняв злополучную медогонку, брат вышел за ворота спецприемника и направился к своей хозяйке — верующей женщине, у которой обычно останавливался при посещении города. Было еще утро, он шел полупустыми улицами, размышляя — как ему добраться до Амткельского ущелья. Около открытой калитки одного из домов отшельник заметил грузовик, в кузове которого в два ряда стояли ульи. Расспросив шофера, он с удивлением узнал, что хозяин везет их на берег Амткельского озера, и стал проситься к ним в попутчики. В это время подошел и сам хозяин ульев. Он благосклонно отнесся к просьбе отшельника и помог втащить медогонку в кузов.
По пути заехали на квартиру, где хранился сахар и другие вещи брата. Все это тоже погрузили в кузов и очень медленно, с великой осторожностью отправились в дальний путь. Хотя между сотовыми рамками и были вставлены сплошные клинья, препятствующие их раскачиванию, все же пчеловод-хозяин часто напоминал шоферу об осторожности, особенно когда свернули с основной трассы на проселок. Объезжая все неровности горной дороги, только поздно вечером, но без особых приключений, добрались они до небольшого горного селения.
Чтобы не попадаться на глаза никому из местных жителей, пустынник попросил остановить машину при въезде в село и, поблагодарив доброго пасечника, направился уже в темноте к табачному сараю, который приметил поблизости. Ночевать на земляном полу даже в сарае было небезопасно, поскольку в этих местах водится немало ядовитых змей и скорпионов. Пошарив в темноте, он так и не смог обнаружить в этом обширном помещении никакого предмета, на котором можно было бы если не лежать, то хотя бы посидеть. Пришлось снять с боковых жердочных прогонов табачное вешало и на нем устроиться на ночлег. Рано утром, еще до рассвета, брат-пчеловод привязал к медогонке походные лямки, положил внутрь мешочек с сахаром и, надев, как рюкзак, на плечи, отправился в путь.
Чтобы попасть в Амткельское ущелье, ему нужно было перевалить через горный хребет, разделяющий две долины. На другую сторону хребта он надеялся перебраться через седловину, которую хорошо рассмотрел с машины еще вчера вечером, когда подъезжали к селению. Пустынник по опыту знал, что охотники всегда используют такие седловины для перехода из одного ущелья в другое. Это означало, что там непременно должна быть хорошо расчищенная тропа.
Сначала он поднимался по тропинке, протоптанной домашними животными, но вскоре она уклонилась от нужного направления. Пришлось свернуть с нее и двинуться напрямик по абсолютно неизвестной местности.
На пути ему попались высокие, почти в рост человека, заросли папоротника, которые ночью обильно покрылись росой. Пробираясь сквозь них, пчеловод промок до нитки. Сухой осталась одна шляпа. За этой преградой тут же последовала другая — густые поросли молодых грабов. Это не то что папоротник, который почти без сопротивления уступает дорогу, ложась на землю. Невысокие, но необыкновенно упругие ветви граба поневоле заставляли почти через каждые три-четыре шага менять направление пути, выискивая между ними просвет, сквозь который можно было бы протиснуться с объемистой ношей, благо, гладкая поверхность медогонки не позволяла деревцам цепляться за нее.
Наконец, он вышел к массиву крупного букового леса с редкими зарослями рододендрона. Солнце стояло уже высоко над горизонтом, проглядывая между ветвями высоких деревьев. Пригревало. Приметив на земле поваленное бурей большое дерево, пустынник сел на него передохнуть. Через несколько минут отдыха он вдруг с удивлением почувствовал, что непрестанная молитва, которая по непонятной причине остановилась в городе, самопроизвольно, без всякого понуждения с его стороны, теперь вернулась вновь. Прислушавшись к ней, он обратил внимание на то, что молитва совершалась сейчас не в такт участившемуся от быстрой ходьбы биению сердца, хотя какая-то своебразная ритмичность, едва уловимая сознанием, все же соблюдалась.
Долго он сидел, прислушиваясь к этому загадочному и непостижимому явлению. Однако нужно было двигаться дальше. Воодушевленный неожиданным возвращением молитвы, он бодро вскинул медогонку на спину и снова пошел вверх к седловине по западной стороне горного отрога. Достигнув ее, пустынник перевалил на другую сторону хребта и начал спускаться в Амткельскую долину по восточному его склону, направляясь к своей пустыньке. Идти стало намного легче. Рядом с тропой росли кусты рододендрона и лавровишни. Придерживаясь за них руками, ему удавалось сохранять равновесие на самых крутых и неровных местах. Не глядя по сторонам, он шел ускоренным шагом и не заметил из-за густых зарослей развилку тропы, где ему следовало взять немного левее. Упустив этот поворот, пустынник незаметно для себя свернул на охотничью тропу, которая, отклоняясь немного вправо, плавно спускалась по направлению к шумящей внизу реке.
Быстрым шагом он уверенно шел по этой тропе, пока путь ему не преградило огромное сломанное дерево. Пролезть под ним можно было только опустившись на колени.
Такой преграды на пути он прежде никогда не встречал. Пчеловод понял, что заблудился. Пытаясь найти ориентир, он остановился и стал внимательно осматриваться по сторонам, пока, наконец, не заметил слева от себя между густых ветвей хорошо знакомый ему гребень отрога, который спускался к тому месту, где пролегала основная тропа. До гребня, казалось, было совсем рукой подать, если, конечно, идти напрямик через густые заросли, покрывавшие крутой склон. Без своей громоздкой и тяжелой ноши он взобрался бы на него без труда. Но вот с медогонкой…
Однако возвращаться назад до развилки даже проторенной дорогой, но с постепенным подъемом, очень не хотелось. Пустынник решил, что лучше пойти коротким путем с большими трудностями, чем пуститься в далекий обход с меньшей затратой сил, но с большой потерей времени. Свернув с тропы, он двинулся напролом. Примерно на середине подъема путь ему преградили многолетние заросли лавровишни, образовавшие неприступную стену, перебраться через которую можно было только ползком. Сняв медогонку, пчеловод поднял ее на вытянутых руках и поставил на толстые ветви живой изгороди. Потом он пролез под этой зеленой стеной, но… о ужас, впереди была точно такая же преграда. Он снова проделал ту же операцию, протиснувшись внизу. И так много раз, изнемогая от усталости. Немало трудов и огорчений доставил ему этот огромный бак, когда он провалился между ветвей и опрокинулся вверх дном. Все его содержимое вывалилось на землю. Только мешок с сахаром и пчеловодная сетка повисли внутри куста, зацепившись за какой-то сучок. Остальной мелкий пчеловодческий инвентарь: четыре маточниковые клетки, каток для наващивания рамок, кожаные перчатки и небольшая катушка с проволокой, которую натягивают в рамках для ульев, рассыпались по склону отрога. Ползая на животе под опустившимися к земле ветвями, пчеловод долго разыскивал их, пока не собрал все, кроме катушки с проволокой, которая, вероятно, укатилась куда-то вниз по склону. После этого происшествия он вынужден был каждый раз привязывать медогонку к ветвям, что отнимало, конечно, немало времени, зато исключало возможность повторного падения.
Но вот, наконец, на подходе к гребню исчезли заросли лавровишни, уступив место не слишком крупным и сравнительно редким кустам рододендрона. Здесь пустынник снова мог надеть лямки на плечи и нести бак на спине, протискиваясь между кустов. В конце этого мучительного подъема он вышел, наконец, на основную тропу и в полном изнеможении опустился на большой камень. От длительного напряжения у него буквально тряслись все мышцы тела. Сердце билось учащенно. Но засиживаться не позволяло время: день уже был на исходе.
После небольшого отдыха, собрав последние силы, пустынник усилием воли заставил себя подняться. По гребню отрога спустился он до самого русла реки и направился вверх по течению к небольшому мостику, который был им сооружен еще весной при обследовании этого склона ущелья. Достигнув, наконец, знакомого места, он с огорчением увидел, что мостик почти разрушен недавним паводком. Из двух поваленных им деревьев уцелело только одно, причем с обломанными ветвями, которые в бытность свою держали его в устойчивом положении. Теперь бревно лежало очень низко, почти в полуметре от поверхности ревущего под ним потока. Пройти по нему было невозможно. Помолившись, пчеловод сел на дерево верхом, опустив ноги в бурлящую реку, и стал медленно, опираясь на него руками и балансируя всем телом, продвигаться к противоположному краю. Тонкое бревно раскачивалось при каждом движении. Это было невообразимо рискованное предприятие: при малейшей потере равновесия можно было сорваться в реку, и тогда висевший на его спине огромный бак, емкостью в семьдесят литров, наполнившись водой, моментально утянул бы его на дно. Быстро освободиться от лямок, которыми он привязал себя к медогонке, было почти невозможно.
Но, слава Богу, ничего этого не произошло. Пустынник благополучно перебрался на противоположный берег и вскоре был уже в своей пустыньке.



ГЛАВА 24
Помощь монастырской братии — Истинный нестяжатель — "Бог дал, Бог взял” — Каверны в легких и дух благодушия — "Я не могу есть украдкой” — Пример смирения — Новые братья — Вор на покаянии

Незадолго до того, как пчеловод отправился в город за сахаром, больной брат вручил ему несколько писем, адресованных в некоторые общежительные монастыри, поскольку имел обширные знакомства среди монастырской братии. Этими письмами он уведомлял знакомых ему монахов о возникших материальных затруднениях в связи с большими затратами, связанными не только с покупкой продуктов питания, но и с их доставкой в пустынь. Для этой цели приозерные монахини, помогавшие братьям, нанимали у местных жителей ослов или лошадей, которые и поднимали продукты в горы. Как только пустынник добрался до Сухуми, он сразу же опустил письма в почтовый ящик.
Монастырская братия поспешно отозвалась на просьбу больного брата о помощи не только словом, но и делом. На указанный в письмах адрес было получено семьсот рублей. Когда пчеловод, после своего освобождения из спецприемника, зашел на квартиру, где хранился пчеловодческий инвентарь и сахар, хозяйка дома предложила ему забрать у нее эти деньги и отдать больному брату. Но везти их в пустынь было совершенно бессмысленно: они нужны были только для покупок в городе. Небезопасно было даже иметь их при себе: любая непредвиденная случайность — и денег как не бывало! Во-первых, новая встреча с милицией или ГАИ грозила спецприемником, а может быть, даже тюрьмой. Кроме того, пчеловод мог потерять их, продираясь сквозь заросли в горах. Его, наконец, могли ограбить охотники или хулиганы. Да мало ли что?! Объяснив все это хозяйке, он оставил деньги у нее.
Теперь, вернувшись из города, пустынник рассказал обо всем этом больному брату, но тот не проявил ни малейшего интереса к этому известию, словно крупная сумма была прислана не ему, а другому человеку, к которому он не имел никакого отношения.
Больной брат был необыкновенно редким по своим душевным качествам человеком. Это был настоящий монах-нестяжатель, бессребреник, ведущий свою жизнь по образу древнего монашества. Он никогда не носил хорошей одежды. Спал как придется, лежа на голом полу, не раздеваясь и не разуваясь. Его всегда можно было видеть одетым в тщательно залатанный подрясник, причем одна латка перекрывала другую. Если монастырские друзья присылали ему хорошую одежду, он при первом же случае кому-нибудь ее дарил. Бывало, кто-то из братьев в шутку скажет, что на нем хороший подрясник,— он тут же снимет его и подарит этому брату. Если же шутник попытается отказаться, то больной брат неотступно будет упрашивать его и успокоится только тогда, когда тот, наконец, возьмет подарок, а сам снова оденет прежнюю латаную-перелатаную одежду.
У больного брата никогда не было денег. Все, что ему присылали, он в кратчайший срок раздавал монахиням, жительницам приозерных келий. Как бы оправдываясь, он цитировал изречение какого-то пустынника: "Не дай полученным тобою деньгам переночевать в твоей келье. При нужде приобрети на них что-либо необходимое для себя, а оставшиеся раздай либо нищим, либо нуждающейся братии в тот же день”. Он так и поступал. Вот и сейчас ни улыбкой, ни взглядом он не выразил ни малейшего удовольствия, узнав о получении столь крупной суммы.
Но брат-ленивец не пропустил мимо ушей такую важную новость. Никому ничего не сказав, он молча собрался и ушел к приозерным кельям, а оттуда — в Сухуми. Добравшись до города, он сразу же отправился к женщине, у которой хранились деньги, забрал их, якобы по просьбе больного брата, и без зазрения совести истратил на личные нужды, хотя, при экономном расходовании, всем братьям этой суммы могло бы хватить на целый год. Когда больному брату стало известно об этом происшествии, он, нисколько не смутившись духом, безо всякой обиды или сожаления махнул рукой и сказал: "Бог дал,— Бог взял”. На этом разговор прекратили и никогда больше не вспоминали об этих деньгах.
Кроме редкого бескорыстия и нелицемерного смирения, этот удивительный подвижник Христов обладал поистине непоколебимым доверием к своему Создателю, с одинаковой благодарностью принимая из Его руки и радости и скорби. Он не обращал совершенно никакого внимания на свою болезнь и был всегда спокоен, хотя никакой надежды на выздоровление у него не оставалось. Запущенный туберкулез с кавернами в обоих легких на последней стадии кровохаркания должен был неизбежно привести его к скорой смерти. Однако ради других он умел совершенно забывать о своей страшной болезни и не только не требовал себе помощи, но старался помочь братьям чем только мог, показывая всем пример истинного самоотвержения и любви даже до смерти.
Несмотря на болезнь, у больного брата сохранился хороший аппетит. Ел он больше всех, но только самую простую пищу, не делая себе никакой поблажки в питании ради своей болезни. Сострадательные сестры из города, желая порадовать и несколько утешить больного, часто присылали ему что-нибудь вкусное: мармелад, шоколадные конфеты, вафли или еще что-нибудь подобное. Все это он сразу высыпал из коробок на общий стол в братской трапезе с радостным возгласом: "Братья! Сегодня у нас велие утешение!”
Однажды ему прислали квасцы и пятьдесят яиц с подробным описанием метода лечения этими квасцами, которые нужно было запивать сырыми яйцами. Как писали сестры, этим домашним способом останавливается увеличение каверн. Больной брат, однако, тут же выбросил квасцы в мусорную яму, а яйца положил на общий стол для угощения.
—Что ты делаешь?— воскликнул брат-пчеловод,— Ведь это принесено только для тебя, как лекарство!— На что тот, как бы извиняясь, ответил:
—Я не могу есть украдкой от всех.
Как-то во время трапезы, исполняя послушание повара, больной брат разносил пищу сидящим за столом братьям. Сначала налил похлебку, а затем, черпая большой ложкой кашу из стоящей на плите кастрюли, стал этой же ложкой носить каждую порцию к столу, всем по очереди. Вдруг ложка перевернулась и каша вывалилась на пол. Ленивый брат с раздражением стал бранить повара. Успокаивая брата, тот смиренно ответил: "Ничего, брате, ничего,” — и начал собирать кашу с грязного пола. Тем временем ленивец продолжал выговаривать ему, сожалея, что пропала целая порция каши. Наконец, вся каша была тщательно собрана вместе со всевозможным мусором, какой только был на невыметенном полу, вместе с волосами и даже мышиным пометом. Все думали, что больной брат выбросит грязную кашу птицам, но… он съел все сам и даже облизал ложку. Братья притихли и закончили обед в полном молчании, словно воды в рот набрали. Однако пчеловод все же не вытерпел и после трапезы упрекнул ленивца за его частые, грубые и несправедливые замечания больному брату.
—Ой, брате! Да меня не ругать, а бить надо,— воскликнул больной и добавил,— меня в монастыре братья били. Да-да! Мне это было очень и очень полезно…
В середине лета, ни с кем не советуясь, брат-ленивец привел в пустынь двух монахов из недавно закрытого монастыря. Один из них был иеромонахом, а другой — иеродиаконом. Поневоле пустынникам пришлось потесниться.
Но уже в первые дни совместной жизни для всех стало очевидным, что новые братья во многом весьма похожи на приведшего их "благодетеля”. С неохотой брались они за земледельческие орудия, да и работать не умели. Вероятно, в монастыре эти монахи ничем, кроме богослужений, не занимались и отвыкли от какой бы то ни было работы, хотя внешний вид обоих выдавал их простонародное происхождение. Любому бросались в глаза широкие ладони иеродиакона с толстыми пальцами и грубой кожей. У иеромонаха, наоборот, нежная кожа тонких рук абсолютно не вязались с грубым лицом простого деревенского парня. На огороде иеромонаху поручили высаживать на гряды капустную рассаду. Он охотно было взялся за дело, но когда его подвели с ведром к туалетной яме, из которой нужно было черпаком доставать содержимое, используя его в качестве удобрения, на его лице изобразилась неописуемо брезгливая гримаса. Заметив это, больной брат взял у него из рук ведро с черпаком и стал выполнять эту работу сам.
Недолго думая он засучил рукава своего подрясника, ведром зачерпнул из ямы, перемешал рукой содержимое и стал понемногу класть в лунки, засыпая землей, чтобы сверху высадить капусту. Быстро покончив с работой, он вымыл руки — и делу конец. Все это время иеромонах, зажав рукой нос, наблюдал за ним, стоя в отдалении. Заметив это, один из братьев во время обеда спросил иеромонаха, чем он занимался до поступления в монастырь? Тот, рассмеявшись, ответил:
—Я никогда не работал.
—А на какие же средства ты существовал?
—Я в прошлом — вор-кукольник и до монастыря занимался только воровством.
Затем он подробно рассказал братьям свою историю: как еще в детстве, познакомившись с дурной компанией, стал вором и как образумился после встречи с прозорливой старицей монахиней, обличившей все его тайные грехи в присутствии матери — глубоко верующей женщины. Та старица и дала ему совет поступить в монастырь, чтобы молитвой и богоугодной жизнью загладить прежние грехи. Вот так он и оказался в монастыре. У него обнаружили хороший голос и слух и поставили на клирос. Довольно быстро его рукоположили, он стал иеродиаконом, а затем иеромонахом, но власти вскоре закрыли монастырь, и оказавшиеся на улице братья были вынуждены искать пристанища кто где мог.



ГЛАВА 25
В ожидании облавы — Гигантская липа — Келья в дупле — Переселение — Пасека — Ленивец берет дань

Когда закончились работы в огороде, брат — основатель пустыни решил отправиться за разрешением некоторых вопросов на берег озера к отцу Исаакию, а затем в Георгиевку — повидаться с отцом Онисифором, которого не видел уже много лет, чтобы получить от него советы, основанные на личном опыте. В один день преодолев шесть горных перевалов с их мучительными подъемами и спусками, поздно вечером он достиг вершины последнего и самого высокого из них, которому, казалось, не было конца. Уже в сумерках дошел до келий приозерных монахинь. Здесь он узнал, что священник сухумской кладбищенской церкви три дня назад, увидев в городе одну из матушек, предупредил отшельников о грозящей им опасности. Накануне его вызвал к себе уполномоченный по делам религий. Подойдя к двери кабинета, он случайно услышал, как в телефонном разговоре тот сообщал, что в районе Амткельского междугорья, выше озера, скрытно проживает группа монахов-отшельников, которую необходимо разыскать с помощью вертолета.
Узнав об этом, брат тотчас же изменил свои планы и, едва дождавшись зари, не заходя к отцу Исаакию, еще в темноте отправился в обратный путь. Придя на место после полудня, сразу отправился по известной ему тропе в новопостроенную келью. Здесь он принялся тщательно обследовать местность, отыскивая огромное дерево, которое когда-то увидел с одной из вершин. После многодневных поисков, наконец-то, нашел его недалеко от берега на пологом косогоре.
Это была невероятных размеров липа. Подойдя к гигантскому дереву, он постучал топором по стволу. Из глубины отозвалось глухое продолжительное эхо, свидетельствующее о пустоте внутри. Однако дерево еще изобиловало листвой и внешний вид его ничем не обнаруживал каких бы то ни было признаков внутреннего гниения. Нижняя часть ствола этого гиганта была не круглой, а эллипсообразной. Брат опоясал дерево веревкой, а затем измерил ее метром. Периметр был длиной около девяти метров. Только шесть человек, взявшись за руки, могли бы обхватить его ствол. Сделав узкую, едва заметную просеку от новой кельи, он ежедневно стал приходить к дереву, чтобы прорубить вход внутрь ствола. Не зная, какова толщина стенок, он насадил топор на необыкновенно длинное топорище. В первый же день, после четырех часов напряженного труда, в стволе образовалось небольшое отверстие. Просунув внутрь руку, он измерил толщину стенки. Оказалось — тридцать пять сантиметров. Ножовкой начал расширять проем и закончил его уже к вечеру следующего дня. Протиснувшись внутрь, он обнаружил на дне дупла великое множество древесной трухи. По намеченному контуру оттесал боковые стенки проема и принялся за очистку внутреннего пространства. Задень работы им было выброшено столько трухи, что ее хватило бы на целый грузовик. В результате пол дупла оказался более чем на полтора метра ниже проема. Это навело отшельника на мысль соорудить в дупле подполье, а в нем — печку. По внутреннему периметру на высоте чуть более метра от земли он прибил опорные бруски и настлал по ним пол, устроив в нем люк. Затем наносил в подполье множество камней и сложил из них обширную каменную печь. У самой подошвы дерева прорубил еще одно небольшое отверстие, через которое стал класть в топку дрова снаружи. На высоте двух с половиной метров снова набил опорные бруски и настлал по ним потолок. В большом проеме на петлях пристроил оконную раму так, чтобы она могла служить ему и дверью. Стенки по всей высоте дупла тщательно выскоблил остро отточенной мотыгой, отчего они сделались чистыми и белыми. На одной из наружных стенок дупла были объемистые наросты, внутренность которых тоже сгнила. Благодаря этому внутри дупла образовалась довольно обширная ниша, шириной метр, высотой пятьдесят сантиметров и глубиной двадцать пять сантиметров. Отшельник тщательно выскоблил это просторное углубление, и оно стало служить ему шкафом. После окончания плотницких работ, брат замерил длину и ширину своей новой, похожей на эллипс, кельи. Большой диаметр равнялся двум метрам и семидесяти сантиметрам, а малый диаметр был равен одному метру и семидесяти пяти сантиметрам. Затем он высчитал площадь пола, получилось три с половиной квадратных метра.
Переселившись в новоустроенную келью, брат сделал в ней лежанку поперек дупла, то есть по малому радиусу эллипса. Поставил в нишу иконы, повесил пред ними лампаду, поставил также подсвечник. В нижнем ее уголке сложил стопочкой богослужебные книги и другие предметы, необходимые для совершения молитвенного правила. Теперь он стал жить в абсолютно безмолвном уединении.
Вслед за братом-основателем пустыни поспешно удалились в прежде построенную келью и все другие братья, из опасения возможных розысков. На старом месте остался лишь брат-пчеловод со своей пасекой.
В начале весны он запланировал увеличение численности ульев до десяти и с этой целью усиленно подкармливал пчел сахарным сиропом, чтобы ко времени медосбора они набрали силу и размножились. Сожалел только о том, что время основных весенних мероприятий на пасеке было им потеряно из-за пребывания в спецприемнике.
В первое время медоносного периода погода благоприятствовала усиленной работе пасеки. В те дни особенно обильно зацвела лавровишня, а вскоре за нею рододендрон, с которого в основном в этих местах бывает самый большой сбор нектара. Брат применил новую в пчеловодческой практике двухкорпусную систему содержания пчел на двадцати четырех ульевых рамках, что позволило ему усилить трудовую энергию пчелиных семей среди обширно расцветшего в окрестности медоносного массива при необыкновенно малом радиусе облета. За короткий период времени на новопоставленной вощине пчелы отстроили второй корпус сотовых построений, заполнив их медом и частично пчелиным расплодом. С самого начала взяточного периода брат-пчеловод был занят ежедневно с раннего утра и до позднего вечера. Ничтожные, казалось бы, работы по изготовлению вторых корпусов вместе с кропотливой подгонкой и установкой потребовали огромной затраты времени, потому что делать их пришлось из сырого каштанового дерева самым примитивным образом: с помощью топора, обтесывая каждую доску до нужной толщины из толстого чурбака, расколотого пополам. Нужно было изготовить и кадушки для хранения меда, но так как железных обручей для настоящих липовых бочек приобрести было негде, пришлось изготовлять их из ветвей лавровишни. Кроме пасеки нельзя было забывать и об огороде. Обремененный суетой брат вынужден был до минимума сократить свое молитвенное правило. Это основное занятие, ради которого он удалился в пустынь, почти заглохло из-за множества хозяйственных дел. И хотя действие непрестанной самосовершающейся молитвы продолжалось, но как-то приглушенно, так что он едва улавливал его своим внутренним слухом, да и то лишь в минуты редкого покоя.
В течение двенадцати-тринадцати дней весеннего взятка при цветении лавровишни и частично рододендрона брат произвел откачивание меда. Но вот неожиданно погода сменилась. Пошли затяжные дожди, а вместе с ними густые туманы, которые крайне ограничили медосборный сезон. При благоприятных условиях этот сезон мог бы, захватывая цветение каштановых деревьев, а потом и лип, продлиться до начала августа, но при наступившей непогоде деятельность пасеки прекратилась намного раньше, чем обычно.
В конце лета на пасеку пришел брат-ленивец, принес с собой два жестяных бидона и потребовал меда. В эти посудины вмещалась почти половина всего полученного взятка. Брат-пчеловод наполнил их. Никто из братьев за всю весну и лето ничем не помог ему.
Но вот, наконец, в начале осени установилась теплая, ясная погода, и братья сообща занялись уборкой урожая на огороде: выкопали картофель, морковь и свеклу, собрали кукурузу и лук, ссекли капусту. Все это разделили на доли: часть оставили брату-пчеловоду, часть отделили брату — основателю пустыни. Ленивый брат изъявил желание остаться жить на первой поляне в своей прежней келье, а потому оставили и ему часть, а остальное перенесли на вторую поляну в новопостроенную келью.



ГЛАВА 26
Беседа в дупле — Мышиное царство — Трехэтажное дупло — Диавол ополчился — Мистический ужас — Псалтирь помогает — Кино во сне и другие искушения

С наступлением осени у брата-пчеловода появилось несколько больше свободного от повседневной работы времени. Теперь можно было позволить себе проведать брата-основателя пустыни, чтобы посмотреть на необычное жилье. По его объяснению пчеловод нашел секретную тропу, начинавшуюся невдалеке от новопостроенной кельи, и долго пробирался сквозь заросли рододендрона, пока, наконец, не очутился возле колоссального дерева, подобного которому не видел никогда за всю свою жизнь. Подойдя к нему поближе, прочитал вслух общепринятую молитву. В ответ, словно из-под земли, донеслось приглушенное "Аминь” и отворилось окно. Он шагнул через него внутрь. Сначала почти ничего не видел, но вскоре глаза свыклись с окружающим мраком, так что можно было даже свободно читать книгу с мелким типографским шрифтом. Осмотрев необычное жилище, он стал расспрашивать брата о его жизни в дупле.
—Ох, брат,— с досадой отозвался тот,— ты не можешь себе представить, что тут творится! Здесь тьма-тьмущая мышей, ночью они по мне, спящему, пешком ходят. Вчера ночью поймал мышь у себя под бородой, а позавчера одна пробежала даже по лицу. Каждое утро, когда обуваю сапог — из него выскакивает мышь, обуваю второй — из него выскакивает другая. Надеваю телогрейку, лезу рукой в карман — там мышь, лезу в другой — там вторая мышь, беру рукавицу — из нее выскакивает мышь.
Брат-пчеловод во время беседы, действительно, увидел возле своих ног быстро прошмыгнувшую мышь, через одну-две минуты — вторую, а потом еще и еще. Наконец, одна вышла на середину кельи и остановилась, к ней подбежала вторая и преспокойно уселась возле первой. Они не обращали никакого внимания на людей и, как видно, чувствовали себя абсолютно свободно. Брат топнул ногой — они куда-то исчезли, но вскоре появились снова и вновь уселись посередине кельи. Брат продолжал рассказывать:
—Неделю тому назад принес я с огорода тыкву и, вынув из нее все семечки, высушил на солнце. На ночь занес их в келью и оставил по забывчивости на сковороде. Проснувшись, почувствовал у себя под боком какую-то твердую выпуклость. Прощупав, обнаружил, что один карман шубы, на которой я спал, был полностью забит тыквенными семечками, которые за ночь мышь натаскала под меня со сковородки.
Несколько помолчав, он продолжал свое повествование.
—Как-то недавно, сварив похлебку, я, по своему обыкновению, хотел было заправить ее растительным маслом. Взял бутылку, а в ней масла почти уже нет. Выливая остатки в ложку, я перевернул бутылку вверх дном и тогда вдруг заметил скатившийся со дна к горлышку небольшой комочек, похожий на упавшую внутрь пробку. Бутылка была темного цвета, а потому рассмотреть этот комочек сквозь нее было невозможно. После трапезы я вышел из дупла, чтобы помыть в источнике миску и кастрюльку, заодно прихватил и бутылку. Через горлышко заглянул внутрь, чтобы рассмотреть тот комочек, что был в ней. Это оказалась мышь, голая, полуразложившаяся. До сих пор не могу догадаться, каким образом эта пакостница смогла забраться в заткнутую бутылку, притом находившуюся в вертикальном положении.
Заметив прибитые к стенке дупла ступеньки и устроенный в потолке люк, брат-пчеловод догадался, что это вход в верхнюю часть дупла. Он изъявил желание подняться наверх. Хозяин полез первым и, открыв люк, забрался на потолок, за ним последовал и гость. Наверху было темно, хозяин по таким же ступенькам поднялся еще выше и открыл второй люк, оттуда проглянул свет. Дупло тут было уже круглым, примерно полтора метра диаметром. Здесь была устроена кладовая, стенки так же тщательно выскоблены, как и на первом этаже. Мышам сюда, по всей вероятности, доступа не было, а потому вокруг были во множестве развешаны на гвоздях разные сумки и сумочки со всякой всячиной.
Тут же хранилась зимняя одежда и обувь, был развешан плотницкий инструмент и множество других вещей хозяйственного назначения. После осмотра второго этажа они поднялись по ступенькам на третий этаж.
Диаметр дупла здесь был еще меньше — всего лишь один метр и двадцать сантиметров. Стенки так же тщательно выскоблены, как и в нижних этажах, но главное тут был прорублен довольно широкий оконный проем, в который вставлена застекленная рама. Гость немало дивился работе брата, которуютот вынужден был производить почти вслепую, наугад, при свете едва мерцавшего огонька свечи, в столь тесном пространстве, что не было даже возможности широко взмахнуть топором. Любуясь через окно широкой панорамой покрытых лесами склонов Амткельского ущелья, гость присел на узенькую скамеечку, пристроенную к стенке дупла.
—У тебя здесь самое удачное место для упражнения в умном делании. Абсолютно никаких влияний и впечатлений извне, никаких разговоров, засоряющих память и воображение. Ночная тишина, как нигде в другом месте, должна способствовать успешной борьбе с помыслами для установления состояния умного безмолвия. А главное — полное спокойствие от сознания того, что тебя здесь никто никогда не найдет, даже с вертолета.
—Ты не можешь себе представить, брат, как в первое время моего пребывания в этом дупле диавол ополчился на меня своими страхованиями. Прежде всего, каждую ночь все это громадное дерево без конца стало трещать. Казалось, вот-вот оно исторгнется из земли вместе с корнями и рухнет. И все это время я в паническом страхе ожидал его неизбежного падения и своей гибели. Это продолжалось довольно долго, пока я, наконец, не привык к этой диавольской шутке, заметив, что днем дерево никогда не трещит. Но стоит мне только в полночь стать на молитву, сразу же начинается устрашающий треск. Уразумев, что это обычное диавольское страхование, я перестал обращать на него внимание. Треск прекратился. Прошло некоторое время, враг применил другие страхования. Как раз в те дни я взял у вновь пришедших братьев книгу пустынножителя схимонаха Иллариона "На горах Кавказа”, в которой он описал одно диавольское видение:
Однажды, в глухую полночь, когда пустынник совершал службу, вдруг раздался какой-то странный шум, вроде топота ног многолюдной толпы, проходящей возле кельи. Положив молитвослов на стол, схимник подошел к двери, открыл ее и увидел ужасную картину: мимо проходит похоронная процессия в сопровождении многочисленного сборища. Люди держат в руках тускло горящие свечи и поют: "Раба твоего, раба твоего”. Отец Илларион, не помня себя, закричал на весь лес: "Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…” От этого крика толпа всколыхнулась. Произошло всеобщее смятение: шедшие за гробом побежали кто куда. Несшие гроб уронили его и тоже разбежались. Покойник, поднявшись из гроба, побежал вслед за ними. Остались только гроб и крышка.
Отшельник поспешно захлопнул дверь кельи, сел на табурет и попытался несколько успокоиться. Через полчаса, побуждаемый любопытством, он решил вновь посмотреть на брошенный гроб, но когда выглянул в приоткрытую дверь, не увидел ни гроба, ни крышки; только где-то далеко-далеко в лесу слышался голос рыдающей женщины…
После прочтения этого повествования, в ту же ночь, когда я начал совершать полунощницу, вдруг услышал приближающиеся шаги целой группы людей и еле слышный, приглушенный разговор. Подойдя к моему дуплистому дереву, они остановились, как бы выжидая. Я замер от страха при мысли, что это пришла толпа бесов, чтобы расправиться со мною. Вслед за этой мыслью мгновенно мелькнула другая: они теперь оравой ворвутся внутрь дупла и задушат меня. Потом, вытащив мертвое тело, разорвут на части и разбросают во все стороны. Кишки размотают, как телефонную проволоку, вокруг по кустам. Голову насадят где-нибудь на воткнутый заостренный кол. И на этом закончится мое отшельничество. Как сейчас помню эти глубоко потрясшие меня минуты. Оцепенев от ужаса, я ждал неминуемой смерти и даже не мог прочитать всем известную молитву "Да воскреснет Бог”, словно на ум мой и язык кто-то наложил невидимые оковы молчания…
Не знаю, сколько времени продолжалось это состояние полного пленения. Опомнился я только при громком крике совы, усевшейся на огромную липу, в которой живу. Я несколько ободрился. Ко мне возвратилось присутствие духа, потому что я сразу понял, что возле дупла никого нет, иначе сова, прекрасно видящая ночью, не села бы на это дерево. После этого вразумления трижды прочитал молитву "Да воскреснет Бог…” Осмелел, однако не только выйти наружу, но даже взглянуть в окно еще боялся. И так сидел без движения до самого рассвета с твердым намерением в тот же день покинуть дупло и уйти жить на свое прежнее место. Но вот, наконец, рассвело. Защебетали птички. Я вышел из дупла наружу, обошел дерево вокруг. Там повсюду был песочек, но на нем не было видно никаких следов. Настроение мое переменилось. Ум озарила догадка, что все это есть диавольское ухищрение, цель которого — изгнать меня из уединения. Тотчас вспомнились слова кого-то из святых Отцов: "Аще дух владеющего взыдет на тя, места своего не остави”. Припомнилось также и другое наставление: "Не должно во время искушений оставлять кельи, изобретая какие-нибудь благовидные предлоги; но надо сидеть внутри и терпеть, мужественно встречая всех нападающих”. К тому же, решил я, схимонаху Иллариону было попущено искушение гораздо больше этого, однако ж он из кельи своей никуда не ушел… При этих мыслях появилось намерение воспротивиться всеми силами злым козням диавола и неколебимая решимость остаться жить в своем дупле.
Вечером, прочитав свое обычное правило и молитвы на сон грядущий, лег на лежанку и уснул. В полночь, проснувшись по звонку будильника, приготовился совершать обычное бдение. Мысленно проговорил первые слова: "Молитвами святых отец наших, Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас. Аминь”. И опять услышал тот же приглушенный топот идущей толпы с ее тихим разговором, как и в минувшую ночь. Меня вновь объял неописуемый страх и досада, что не убрался из этого вертепа в минувший день подобру-поздорову. И как-то бессознательно, автоматически я произнес запомнившиеся из повечерия и междочасия слова: Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися. Да постыдятся и посрамятся ищущие душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся хотящии ми злая (Пс.69). И сразу же успокоился. При свете горящей свечи раскрыл Псалтирь и начал читать 26-й псалом: Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, откого устрашуся?— прочитав его до конца, перелистнул вспять несколько страниц и, найдя 17-й псалом, продолжил поспешное чтение: Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя. Господь утверждение мое, и прибежище мое, и Избавитель мой, Бог мой, Помощник мой, и уповаю на Него, Защититель мой, и рог спасения моего, и Заступник мой. Хваля призову Господа и от враг моих спасуся… Окончив чтение, прислушался. Вокруг была мертвая тишина: ни топота ног, ни тихого разговора: ни единого звука. Немного подождав, стал читать 45-й псалом: Бог нам Прибежище и Сила, Помощник в скорбех, обретших ны зело. Сего ради не убоимся, внегда смущается земля и прелагаются горы в сердца морская. Возшумеша и смятошася воды их, смятошася горы крепостию Его…
Потом довольно долго читал из Псалтири все подряд и, наконец, воспрянул духом. Посмотрел на часы. Было уже далеко за полночь. Прилег на лежанку и замотал голову одеялом, чтобы ничего не слышать. Долго лежал и уснул, видимо, только перед рассветом, судя по тому, что пробудился намного позже обычного времени своего утреннего правила. Поднявшись с постели, вышел наружу и осмотрел опять, как и вчера утром, всю территорию вокруг дуплистого дерева, желая увидеть на песке какие-либо следы, и снова ничего не обнаружил.
Прошел по своей тропе далеко в глубь леса, надеясь, что, может быть, по сторонам ее увижу на кустах какие-либо случайные заломы веточек, но тщательные поиски не дали никаких результатов. Вернувшись назад, приступил к утреннему правилу. Молиться было очень трудно. Потрясения двух минувших ночей вызвали целую бурю мыслей. При всем моем старании ум мой не мог от них освободиться. Кое-как закончив молитву, занялся житейскими делами. Но вот день начал клониться к вечеру, и настроение испортилось. Я боялся приближения третьей ночи. Появилось желание уйти отсюда, чтобы уклониться от сатанинского наваждения. Душа томилась в ожидании страшного неотвратимого искушения. Я взял в руки книгу Исаака Сирина и, полистав, обратил внимание на тридцать седьмое слово: "Потому попускает Бог, чтобы святые Его искушаемы были всякою печалию, и также опытно изведывали помощь Его и то, сколько промышляет о них Бог, потому что вследствие искушений приобретают мудрость. Попускает, чтобы, оставаясь невеждами, не лишились они обучения в том и другом, но из опыта приобрели ведение о всем, и не потерпели осмеяния от демонов; потому что, если бы упражнял их в добром, то не доставало бы им обучения в другой части, и во бранях были бы они слепы <…> Как приятно знание, заимствованное самым делом из опыта и из упражнения, и какую силу доставляет тому, кто долговременным опытом своим обрел оное в себе самом. Познается сие теми, которые изведали содействие знания, равно как немощь естества и помощь Божеской силы, и уверились в этом. Ибо тогда только познают, когда Бог, удержав сперва силу Свою от содействия им, приводит их в сознание немощи естества, трудности искушений, лукавства вражеского, итого, с кем у них борьба, каким облечены они естеством, и как были охраняемы Божескою силою, сколько совершили пути, сколько возвысила их Божия сила, и сколько бывают немощны в борьбе со всякою страстию, если удаляется от них эта сила, так что из всего этого приобретают смирение, приближаются к Богу, начинают ожидать Его помощи и пребывают в молитве <…> В искушениях, многократно испытывая Божию помощь, человек приобретает и твердую веру; отчего делается небоязненным, приобретает и благодушие в искушениях от самого упражнения, какое имел он” (Слово 37, с.229–231). Вспомнились утешительные слова апостола Иакова: противостаньте диаволу, и убежит от вас (Иак.4,7). Чтение немного возвеселило меня, так как я действительно чувствовал на опыте помощь свыше, но мрачные мысли все-таки угнетали. Вспомнил книгу "Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого Афонского” (издание Кельи Благовещенской старца Парфения на Афоне, часть 2-я, гл. 3-я, 1912г., с.137–138). Там говорится, как прельщенному иноку Кунаву явился падший дух в виде одного брата. Затем появились бесы в виде сияющих Ангелов и Богоматери. Наконец, два демона: один в образе Архангела Гавриила, другой — Михаила, подняли Кунава в заоблачные выси и бросили с громадной высоты вниз, на каменную плиту. Несчастный распался на 600 кусков и навеки погиб!
Подобная вещь есть и в Прологе. Дело было в Палестине. Однажды прельщенному затворнику явился бес в виде светлого Ангела и сказал: "Знай, отец, что ради непорочного и равноангельского жития твоего придут другие ангелы и тебя, в теле, возьмут на небо. Там, со всеми ангелами, будешь наслаждаться зрением неизреченной красоты Господней…” Бедный затворник поверил бесу и должен был неминуемо погибнуть. Но Бог положил ему на сердце рассказать обо всем игумену. Узнав о предстоящем "вознесении”, богомудрый игумен предупредил затворника о грозящей смертельной опасности и остался вместе с ним ожидать мнимых ангелов. Когда злые духи явились в виде Божиих ангелов, он обнял прельщенного и возопил к Богу о помощи. Бесы сорвали с отшельника мантию и исчезли. Мантия видимым образом поднялась по воздуху на высоту и, наконец, скрылась из глаз. Через некоторое время монах и игумен увидели, как она падает вниз, демоны сбросили ее на острые камни…
Пришло на память и страшное искушение Антония Великого, когда бесы избили его до потери сознания!..
На меня напал дикий страх. Я чувствовал себя в положении обреченного, над которым повис дамоклов меч. Да и мог ли я обольщать себя несбыточной надеждой, что со мной, как с особым избранником Божиим, не случится ничего подобного?! Можно было бы уйти на ночь к братьям, живущим в новопостроенной келье, но, зачитавшись, я упустил время, а стемнело очень быстро. Прекрасно зная каждый изгиб, каждую выбоину на тропе, я все же не решился идти, вспомнив, что недавно братья видели на ней барса, а это самый опасный хищник здешних лесов! Поневоле пришлось остаться в своем дупле. Ободрял я себя тем, что минувшей ночью при чтении псалмов бесовское нападение прекратилось. Прочитал вечернее правило, молитвы на сон грядущим и лег на лежанку. Долго ворочался с боку на бок и никак не мог уснуть. На короткое время забылся и вдруг увидел, что ко мне в дупло вкатился какой-то огненный шар, величиной с большой географический глобус. Он промчался по полу и закатился под лежанку. Я вскочил и не мог понять, что случилось. Мне казалось, что все было наяву. Потом сообразил, что это был сон. Возжег лампаду, свечу и начал совершать полуночное бдение. Раскрыл Псалтирь и прочитал 101 — и псалом: Господи, услыши молитву мою, и вопль мой к Тебе да приидет. Не отврати лица Твоего отмене: воньже аще день скорблю, приклони ко мне ухо Твое: воньже аще день призову Тя, скоро услыши мя. Яко исчезоша яко дым дние мои, и кости моя яко сушило сосхошася. За ним по порядку все псалмы, которые читал в предыдущую ночь. Во время чтения внимательно прислушивался, но вокруг было тихо. Закончив чтение, совершенно успокоился. Отворил окно и выглянул наружу. Луны нет. Но при ясном звездном небе видимость прекрасная. Постояв с минуту, закрыл окошко и положил Псалтирь на место. Затем, подойдя к окну, снова открыл его и, немного подождав, смело выбрался из дупла. Когда стал возвращаться в дупло и перенес ногу за порог, на меня неожиданно напала какая-то странная торопливость. Как будто от кого-то убегая, я поспешно забрался в дупло и захлопнул окно. Потом опять раскрыл его, вышел наружу и даже на несколько шагов отошел от дерева. Однако, возвращаясь обратно в келью, вновь почувствовал то же: быстрее, быстрее, как будто кто-то гонится сзади. Я воспротивился этому чувству, попятился и, распрямившись, посмотрел вокруг: было тихо. Только где-то далеко в лесу кричали совы да пищали сони. Постояв с минуту, хотел войти в дупло, и все повторилось… Так происходило несколько раз. Наконец, я спокойно вошел внутрь, чуточку помедлив, вышел и опять спокойно возвратился. И на этом закончились бесовские страхования.
Однако демоны снова напали на меня, применив на этот раз совершенно иной способ воздействия. Теперь их цель — разрушить молитвенное трезвение, во что бы то ни стало отвлечь внимание от молитвы. Я живу один и поэтому огражден от празднословия. Но диавол находит другие пути, чтобы овладеть моим сознанием. Происходят удивительные вещи, от которых я буквально захожу в тупик. Почти еженощно, перед пробуждением, вижу, как кинофильм, очень образный, хорошо запоминающийся сон. Когда же просыпаюсь и начинаю заниматься умным деланием, где-то глубоко в подсознании появляются, чаще всего прочего, яркие картины и персонажи из ночного сна. Я стараюсь сразу же отсечь их, но они продолжают упорно нападать. Несмотря на все мои старания, мысленный противник рано или поздно вовлекает ум в беседу и этим оскверняет молитву, так что, в конечном итоге, труд ночного бодрствования сводится на нет.
По этому поводу я недавно навестил отца Исаакия и поведал ему о сатанинских кознях. Он сказал, что каждый из нас является домом Божиим, в котором совершается Богослужение и приносятся духовные жертвы. "Враг стремится всеми силами воспрепятствовать этому спасительному, устному и мысленному, молитвословию, применяя для этого все свои уловки в невидимой брани,— говорил старец.— Но и ты применяй различные приемы борьбы, изменяя тактику своего боя. Если ты приобрел самосовершающуюся Иисусову молитву, попытайся теперь подняться на вторую ступень умного делания, которую Исихий, пресвитер Иерусалимский, в своей книге называет "ум, глубоко молчащий". Подняться на нее сразу, минуя первую ступень (слежение за прилогами), невозможно. У того, кто не имеет самосовершающейся Иисусовой молитвы, ум занят двумя попечениями: это — перебирание четок с одновременной молитвой и борьба с помыслами. Тебе не нужно молиться по четкам. Обрати все свое внимание на борьбу с мысленными врагами. При этом ратоборстве нужно волевым усилием останавливать мышление. Мне когда-то, в былые годы, пришлось услышать от одного простого мирского человека нечто удивительное. Он говорил, что может долгое время ни о чем не думать. В этом, конечно, нет ничего сверхъестественного. Но все-таки это состояние дается нелегко. Постоянно упражняйся в этом делании. Сначала молчание ума продлится несколько минут. И, по мере навыка, будет постепенно увеличиваться. При этом занятии оком ума своего, то есть вниманием, смотри на свое сердечное место. Для этого палец руки приложи к левой части груди, чуть выше левого сосца, и сосредоточивай в том месте внимание. Учись молиться одним умом, чтобы язык твой был бездейственным. А иначе, хоть ты и молча будешь молиться, но если язык еле ощутимо двигается, то это еще молитва устная, а не умная. Преподобные Отцы писали, что Бог внимает уму и усердию, а не многоречию… Не опускайся вниманием ниже левого сосца. Ты будешь усматривать душепагубные прилоги или мысленные стрелы (как называли их в древности святые Отцы), которыми ведет с нами диавол невидимую брань. Когда заметишь их появление, быстро делай изнутри сердца мысленное крестное начертание: одну линию сверху вниз, а вторую слева направо. Наподобие того, как ты крестишь окно или дверь в своей келье, так неоднократно совершай и внутреннее крестное знамение, пока не сразишь им появившегося чуждого прилога-будь то мысль или образ. И вообще старайся как можно чаще производить внутреннее крестное начертание. Это делание поневоле будет заострять и удерживать внимание в области сердца. Предлагаю тебе эти приемы борьбы из своего опыта. Самодействующая молитва во время твоего бодрствования будет совершаться своим чередом”.
Я возразил ему, сказав, что она у меня временами исчезает и я не слышу ее. Он пояснил, что это происходит из-за множества вражеских мыслей, заглушающих молитву. Иногда облака или тучи закрывают солнце, и оно становится невидимым. Точно так же бывает и в нашем деле. Из-за мысленного обуревания нельзя услышать внутреннюю молитву.
—Теперь,— продолжал брат,— я стал практиковать это, еще не свойственное мне, состояние умного безмолвия, при котором волевым усилием на определенный период удается остановить мышление. Наступает молчание ума. Умно-сердечная молитва совершается обособленно от моего деятельного участия в такт биения сердца. Но и диавол изменил методы борьбы. Он насылает тонкие, едва уловимые сознанием, мысленные прилоги, которые, преодолевая мое сопротивление, вторгаются в сознание. Кроме этого, добавилась новая брань. Однажды вечером, без малейшего повода с моей стороны, в мой ум залетело какое-то нелепое словосочетание, услышанное мной когда-то во сне — отрывок разговора одной знакомой послушницы со своей старицей: "Матушка, появился какой-то чужой кот и съел одного нашего котенка…” Странно то, что съел не цыпленка, не утенка или индюшонка, а котенка. И вот эта пустельга стала без конца вращаться в памяти во время вечерней и ночной молитвы.
Через две или три ночи демон повторил атаку — на этот раз уже через музыкальную фразу, напеваемую тонким голоском: "Цыпленок жареный, цыпленок пареный, пошел по улицам гулять. Его поймали, арестовали, велели паспорт показать”. При появлении этой прибаутки я сначала рассмеялся, но потом отбивался от нее целую ночь. Одного из наших братьев бесы искушали, используя куплет из плясовой: "Калинка, малинка, малинка моя, в саду ягода калинка, малинка моя…”
По учению святых Отцов, всевозможные шутки и причуды, вызывающие смех,— дело блудных духов. Один из древнейших подвижников пишет: "Кто хочет испытать злобных демонов и приобрести навык к распознаванию их козней, пусть наблюдает за помыслами и замечает: на чем настаивают они, и в чем послабляют, при каком стечении обстоятельств… Демоны очень злятся на тех, которые значительно и деятельно проходят добродетели со знанием дела… Демонские песни приводят в движение нашу похоть и ввергают душу в срамные мечтания… Искушение монаха есть помысл, который, вошедши чрез страстную часть души, омрачает ум”.
За беседой братья не заметили, как солнце скрылось между снеговыми вершинами, пора было прощаться.



ГЛАВА 27
На послушании у новых братьев — Обличение зазнавшихся монахов — Городские опасности — "Кузыкальные” помыслы — Тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом

Поздним вечером брат-пчеловод отправился восвояси и, дважды сбившись с пути, добрался, наконец, до братьев, живущих в новой келье на второй поляне. Здесь он решил заночевать. Сообща совершили вечернее келейное правило и улеглись спать на полу. Ночью встали на полунощницу, а утром, чуть свет, стали исполнять утреннее правило, после окончания которого больной брат обратился к иеродиакону и иеромонаху с вопросом:
—Святые отцы, благословите: что мне делать?
—Иди, прорубай новую тропу на источник,— сказал иеродиакон.
В это время усевшийся было за чтение иеромонах, оторвавшись от книги, запротестовал:
—Нет, я отменяю это послушание. Иди, вырубай заросли кустарника вокруг кельи, мне здесь нужно пошире расчистить территорию.
Больной брат, поклонившись им, вышел. Этот пожизненный послушник, сознательно ищущий себе зависимости, чтобы не творить своей воли, с первых же дней стал безропотно услуживать в простоте сердца двум своим сожителям, так же как служил когда-то брату-ленивцу. Он терпеливо тянул лямку послушания, несмотря на то, что был на много лет старше их. В его обязанности входило попечение о келье, приготовление пищи, выпечка хлеба и некоторые другие работы. Таким образом, новопришедшие были свободны от повседневных житейских забот. Надо заметить, что брат-ленивец, с первых же дней, как только стал жить совместно с этими, подобными ему лентяями, сразу же понял, что обстоятельства складываются не в его пользу, а потому немедля, под благовидным предлогом, возвратился в свою прежнюю келью.
Брат-пчеловод был неприятно поражен высокомерным тоном, каким иеродиакон и иеромонах говорили с больным братом, полагая, видимо, что повелевать им они имеют право, как люди, облеченные священным саном, а значит — более высокого сорта. Вечером, когда размещались спать на полу, иеромонах со вздохом сказал:
—Ох! Как же здесь тесно!— На что больной брат робко возразил:
—Батюшка, да здесь десять человек могут уместиться! Но тот высокомерно оборвал его, и брат замолчал.
Больной брат, этот монах-изгнанник, после вынужденного ухода из монастыря, вполне изведал жизнь человека, добровольно ради Христа обнищавшего и не имеющего собственной крыши над головой. Он испил полную чашу страданий скитальца, всем своим дрожащим телом познавшего стужу холодных русских зим. В эти тяжкие годы странствований он простудился и заболел туберкулезом. Испытав настоящие лишения, этот брат мог уже мириться с любыми стесненными условиями и рад был любому обогретому уголку, всегда повторяя: "Слава Богу за все.”
Подобные ему люди во множестве уместились бы, как он считал, в этой келье. И даже если бы они спали в сидячем положении, то и тогда благодарили бы Бога. Но эти, только вышедшие из монастыря чванливые монахи, не испившие чашу всюду гонимых странников, не познавшие горестей жизни, искали себе удобств и почитания.
Когда больной брат вышел из кельи, пчеловод, оставшись наедине с новопришедшими, сказал:
—Глядеть на вас — и смех и горе: два господина и один раб у них в услужении. Бесприютные бродячие братья, принятые из жалости, ради Христа, в это благоустроенное пустынное место, не изведав тяжести трудов по освоению его, без зазрения совести уже сделались начальниками. И там, где не ссекли ни одной ветки, не выкорчевали ни единого пня, не забили ни одного гвоздя в келью, в которой поселились, чувствуют себя уже распорядителями.
Не ожидая столь откровенного обличения, они не смогли возразить на это ни единым словом. Брат-пчеловод надел на плечи свой рюкзак и ушел.
В тот же день, вернувшись к себе, он занялся подготовкой пасеки к зиме. Вместе с этим необходимо было заняться ремонтом и утеплением кельи, а также заготовкой дров. Когда со всем этим было, наконец, покончено, оказалось, что придется ехать в город за вощиной для пасеки и железными обручами, которые понадобятся для изготовления бочек. Такая поездка теперь стала более опасной, чем прежде. Если первое пребывание в спецприемнике окончилось сравнительно благополучно, то во второй раз оно грозило плачевными последствиями. Однако иного выхода не было, ехать было нужно.
Добравшись до города на попутной машине, пчеловод, словно пуганый заяц, бесконечно озирался по сторонам, чтобы не повстречаться случайно с милиционером. Бородатый человек, конечно же, обращал на себя внимание, поэтому все покупки он производил только поздним вечером. Из соображений безопасности в церковь он ходил только в будни, а если в воскресенье,— то крадучись, впотьмах, чтобы прийти на раннюю литургию, пока в городе еще бездействует милиция. Днем доступа туда уже не было. Черная машина с решетками несколько раз в продолжение службы подъезжала к церковной ограде, а милиционеры заходили в храм, высматривая подозрительных людей.
Вскоре по возвращении из города его посетило искушение, подобное тому, какое досаждало когда-то брату, живущему в дупле. Началось с того, что в городе ему случилось как-то вечером зайти в дом знакомых верующих людей, где он повстречал несколько пожилых женщин. После недолгой беседы они сдвинули стулья, сели в кружок и стали петь одну за другой какие-то не ведомые брату псалмы на Евангельскую тему, и все на один мотив. Поневоле пришлось слушать их, пока они не перепели все, что знали.
И вот теперь в своем уединении, среди глухой ночи, когда он занялся умно-сердечным деланием, вдруг где-то в глубине его сознания стала бесконечно повторяться эта монотонная мелодия. Он продолжал слышать ее и по пробуждении утром, и в течение всего дня без перерыва. Однако прошло двое или трое суток, искушение миновало, и молитвенное делание вошло в свою обычную колею.
Но вот в одну из ночей, на полунощнице снова повторилось подобное явление. В глубине сознания, как бы внутренним слухом он услышал музыку, но теперь играл целый симфонический оркестр. Ясно слышались звуки скрипок, виолончелей и контрабаса, только невозможно было понять, что именно они играли. Исполнялось какое-то большое музыкальное произведение в продолжение двух с половиной часов, не давая возможности сосредоточиться на молитве. Отшельник был вынужден сидеть и слушать этот концерт, не имея возможности продолжать свое молитвенное правило. Не дождавшись, однако, конца симфонии, он улегся спать, и музыка тотчас прекратилась.
В следующую полночь, стоило ему приступить к совершению своего келейного правила, как он услышал другой, на этот раз уже духовой оркестр. Под ликующие звуки военного марша неподалеку от его кельи послышалось, словно на параде, прохождение марширующих войск. Увлеченный бравурной музыкой, он незаметно для себя стал даже слегка помахивать в такт правой рукой. Так бесцельно проведенной оказалась и эта ночь. Диавол не дал пчеловоду произнести ни единого слова молитвы. Эти концерты, то в вокальном, то в инструментальном исполнении, стали повторяться чуть ли не каждую ночь. Однажды он слышал даже среди дня, как где-то недалеко, за кельей, пел хор городского кафедрального собора, причем хорошо слышалось знакомое сопрано одной из певчих.
Поразительным и непостижимым был один из концертов, который демон в очередной раз устроил в полночь. Это, по-видимому, была его собственная композиция, исполнявшаяся на каких-то металлических предметах, которые издавали своеобразный, изумительно нежный звук. Он был несколько похож на приятный, вибрирующий бой стенных часов. Исполнялось музыкальное произведение, мелодия которого напоминала старинный итальянский вальс "Неаполитанские ночи”, брат даже запомнил этот несложный мотив, однако к утру все выветрилось из памяти.
О таком удивительном явлении, как музыкальные помыслы, брату не приходилось читать ни в одной из аскетических книг, поэтому он оказался в затруднении, не зная, как с ними бороться. Кроме того, музыкальные помыслы, казалось, непреодолимы. С обыкновенными помыслами, мысленными или зрительными, борьба проще — их можно сразить встречным словесным противоречием или мысленным крестным начертанием изнутри сердца (как учил отец Исаакий), после чего они исчезнут. Через некоторое время, конечно, они появятся вновь, но, сраженные тем же оружием отойдут, чтобы снова возвратиться в какой-либо другой форме или ином зрительном образе. Но в борьбе с музыкальными помыслами не помогали никакие известные ему способы и приемы невидимой брани. Ослабев, наконец, от мысленного противоборства с ними, он с глубокой скорбью стал призывать имя Пресвятой Девы Богородицы, прося себе помощи Царицы Небесной, и только после этого отступило от него вражеское наваждение.
Прошло довольно много времени. Как-то в часы молитвенного бодрствования в сознание откуда-то вошла стихотворная фраза из сказки Маршака: "Тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом, бежит курица с ведром, заливает кошкин дом”. Этот нелепый стишок демон стал назойливо и непрестанно вращать в уме, перебивая молитвословие, окрадывая память, чувства и внимание. Однако мысленным прекословием удавалось все же отбиваться от насильственно внедряемой в сознание фразы, правда, лишь на короткий промежуток времени. Но как только брат сосредоточивал внимание, вновь налетало надоедливое: "тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом…” Это мучение продолжалось довольно долго, пока он не вспомнил поучение св. Исихия, пресвитера Иерусалимского, советующего отражать демонские внушения словами псалма: И отвещаю поношающим ми слово… Не Богу ли повинется душа моя?…
Удалось остановить, конечно, лишь наиболее отчетливые внушения, но обычный, тонкий поток помыслов все же продолжал время от времени примешиваться к молитве.



ГЛАВА 28
Обольщение "благими” помыслами — Вез молитвы не вынести уединения — Иеромонах приводит новых братьев — Постройка церкви — Первая литургия — Беседа о. Исаакия с инженером

Шло время, никто не нарушал спокойствия пустынников. Утихли опасения по поводу поисков с вертолета, а следовательно, и ареста. Вскоре братьям стало очевидно, что иеромонах тяготится жизнью в пустыни. Этот праздный человек, привыкший вращаться среди людской толпы, стал без конца мечтать о другом образе жизни. Шумное общество, от которого без оглядки убегали в древности преподобные отцы, тянуло его к себе как магнитом. Восторженное воображение без конца рисовало ему картины кипучей проповеднической деятельности, спасения людей, погибающих по неведению в пучине греха, которых благодаря своему риторскому таланту он поведет верной стезей из тьмы к свету. Слух о его успехах разнесется далеко за пределы Абхазии, и его имя сделается широко известным и славным среди народа.
Он, не сомневаясь, верил духу-обольстителю, который внушал, что с его проповедническими способностями он должен быть не здесь, а там, среди множества людей, что там он принесет значительно больше пользы Церкви, чем здесь, в глухой и безлюдной пустыни. Праздный образ жизни привел к тому, что он постепенно подпал под сильное влияние духа уныния, который внушал ему обольстительные фантазии во все дни его пребывания в пустынной келье. Конечно, если бы он ревностно стремился приобрести навык непрестанной молитвы, то это занятие само собой преградило бы доступ к нему обольстительных мечтаний, навеваемых врагами нашего спасения. Но он не счел нужным следовать советам преподобных отцов. Без благодати, приобретаемой почти исключительно молитвой, он оставался и без ее ограждения, а потому легко подпал под влияние супротивного духа.
Иеросхимонах Парфений Киевский писал в свое время: "Монаху самый верный путь ко спасению — уединение и в нем непрестанная молитва. Без молитвы нельзя снести уединения; без уединения — стяжать молитвы; без молитвы никогда не соединишься с Богом, а без сего соединения сомнительно спасение. Уединение и молитва выше всякого блага”.
Наконец, без всякой на то нужды он стал делать одну за другой вылазки на берег озера к благодетельным монахиням, чтобы развеять тоску, которая не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Сестры приветливо встречали его со словами: "Батюшка, дорогой, милости просим, милости просим!” Заскучавший иеромонах оставался у них на несколько дней и, ублаженный их радушием, возвращался к себе в приподнятом настроении, но вскоре снова шел на берег озера с единственной целью развлечься в их обществе. Не выдержав своего томления, в конце осени, сопровождаемый двумя приозерными монахинями, он уехал в город.
Там сестры познакомили его со многими добрыми христианами-прихожанами кафедрального собора, которые очень радушно принимали его в своих домах. В городе он прожил довольно долго и в бодром состоянии духа возвратился в горы, но не один, а в сопровождении четырех человек.
Никого не спросив, иеромонах привел их на вторую поляну и поселил жить в новопостроенную келью. Среди пришедших были два монаха: один молодой послушник, только что демобилизовавшийся из армии, и старый пустынножитель отец Иларион, прежде много лет живший недалеко от горного селения Чхалта, расположенного в глубине гор, на расстоянии ста километров от Сухуми, где у него был обширный участок земли. По старости лет, будучи уже не в состоянии преодолевать трудности уединенного жития, он решил перебраться на другое местожительство, поближе к городу.
Считая иеромонаха своим благодетелем, великодушно принявшим их в свою, как они полагали, пустынь, новопришедшие поделились с ним своими деньгами. Получив этот подарок, на другой же день он уехал в город. Новоселы, не теряя времени, спешно начали строить две кельи простейшим способом, в забирку, причем без пазов, впритык закладывая на мох наколотые из каштанового дерева нетолстые пластины в каркас. Строительство шло весьма успешно, так что в половине первого зимнего месяца было завершено сооружение обеих келий. Крыши им сделали из коротких дощечек, наколотых также из каштанового дерева, окна на первое время затянули целлофановыми пленками, а печи сложили из скальных каменных плиток.
Иеромонах на полученные от братьев деньги с помощью добрых людей оформил себе городскую прописку, после чего прислал через приозерных монахинь письмо в пустынь, повелев вновь пришедшим строить церковку по чертежу, сделанному им в письме, а сам уехал из Сухуми куда-то в Россию.
Началось строительство маленькой пустыннической церкви. На это дело призвали всех: и брата-пчеловода, и брата, живущего в дупле, и даже брата-ленивца. По чертежу церковка похожа была на обыкновенную келью, но с небольшой алтарной пристройкой, а потому сделали обыкновенный каркас, на вкопанных в землю столбах, со сплошной обвязкой по верхам, включив в нее и алтарную пристройку, крышу которой делали обособленно. К середине зимы строительство церкви было закончено.
К этому времени вернулся иеромонах. В рюкзаке он привез антиминс, священническое облачение и алтарные принадлежности, которыми снабдил его в России один старый архиерей. Типикон и богослужебные книги были принесены из города еще раньше, как и все прочее, что необходимо для совершения литургии. Первую службу совершали накануне Рождества Христова.
Теперь литургию могли служить каждое воскресенье, а также в Господские и Богородичные праздники. Вечерня и утреня отправлялись с вечера, а литургия ночью, вслед за полунощницей. Отпуст бывал уже перед рассветом. Петь почти никто не умел, а потому пели, как могли, за уставщиком, знавшим на память монастырские распевы. По большей части практиковали обыкновенное гласовое пение. На каждое богослужение собирались все жители пустыни, поскольку зима стояла малоснежная и заносы не препятствовали посещению церкви ни брату, живущему в дупле, ни братьям из старых келий.
За каждой литургией все причащались Святых Божественных Тайн, после чего расходились восвояси. В середине марта быстро растаял снег и, пока вода в реке не успела подняться, к озеру за чем-то был послан послушник, который вернулся не один, а с отцом Исаакием. Тот пожелал жительствовать среди братьев, так как у них стало совершаться церковное богослужение. За неимением отдельной кельи, его пока поместили в помещении церкви. Сообща перенесли его пожитки и продукты.
Как-то после окончания церковной службы, на братской трапезе, отец Исаакий поинтересовался, совершались ли здесь когда-либо водосвятные молебны. Ему ответили, что совершали только один раз — в день Богоявления. Тут отец Исаакий вспомнил и рассказал об одной своей встрече:
—После праздника Богоявления минувшей зимой я возвращался из города. Добравшись автобусом до поселка Цебельда, пешком направился к своей пустыньке. Была ненастная погода, шел дождь со снегом. Пришлось накрыться целлофановой пленкой. По пути меня догнала легковая машина, ее водитель пригласил меня сесть в автомобиль, и мы поехали вдвоем. Он сочувственно поинтересовался, какая нужда заставила меня путешествовать в такую ненастную погоду. Я ответил, что позавчера было Крещение и я ездил в город на службу и водосвятный молебен.
—И была вам нужда,— удивился он,— по такой погоде мучиться идти на эту церемонию освящения воды?! И что там особенного-то, если священник опустит в воду серебряный крест и вода после погружения в нее серебра делается на долгое время непортящейся? Это явление известно еще с далекой древности.
—Какое у вас образование, молодой человек?— спросил я.
—Высшее,— ответил он,— я по специальности горный инженер-маркшейдер.
—Удивляюсь,— сказал я,— кто же это смог внушить вам такую нелепицу, что вода после погружения в нее серебра становится непортящейся?
—Это заключение ученых,— убежденно ответил он.
—Да эти безумствующие фантазеры,— отвечал я,— сочинители всевозможных басен, сами обманулись и других ввели в заблуждение, вот и получается точь-в-точь как с тем мужиком, про которого писал когда-то Лев Толстой: "Спросили,— говорит, мужика: какими силами двигается паровоз? Мужик отвечает: паровоз толкается бесом — и мужик неоспорим, бессмысленно с ним препираться”. Вот точно так же получается и у вас. Но я не могу понять, как же это вы, будучи сами ученым человеком, слепо верите чьему-то абсурдному мнению, раболепствуя перед авторитетом учености. Вы бы хоть когда-нибудь сами проверили достоверность этого умозаключения, опустив в стакан с водой какую-либо серебряную вещь. Тогда на собственном опыте вы убедились бы в несостоятельности этого утверждения, потому что гниющая вода вскоре докажет вам лживость ваших ученых. Тридцать лет тому назад в ограде городской церкви,— продолжал я,— был сделан огромный бетонный резервуар вместимостью пять тонн, с плотно закрывающейся на замок крышкой. Внизу у него есть несколько кранов. Каждый год, на Крещение, его заполняют доверху водой. Архиерей перед лицом всего народа всегда говорит: "Я имею обычай освящать воду не серебряным, а деревянным крестом” — и он показывает всем деревянный крест изящной резьбы. Эта вода многие годы не подвергается никакому естественному гнилостному процессу. В ней не заводятся ни инфузории, ни злые эвглены и никакие иные микроорганизмы, вызывающие процесс "цветения” и разложения. Но поверьте мне, пока не будет отслужен водосвятный молебен, во время которого архиерей или простой священник, при пении богоявленского тропаря, погружает в воду крест, благодать Святого Духа не сойдет на воду и не освятит ее, хотя бы даже погружали в эту воду великое множество всяких крестов: золотых, серебряных или деревянных.
С незапамятных времен в Православной Церкви существует обычай водосвятные крещенские молебны совершать на реках. Помню, как у нас, в России, совершали водосвятия на Каме и на Волге, во время которых освящались тысячи кубометров речной воды. Эта вода не испортится бесконечное число лет. Лично у меня такая вода хранилась двадцать пять лет, пока я не разбил, по неосторожности, бутылку. Одна женщина мне рассказывала, что ее прадед в молодости ходил в Иерусалим, где участвовал в водосвятии на реке Иордан и принес оттуда бутылку с освященной водой, которая хранится у них уже сто лет.
Но что такое освященная вода? Вы, по недостатку веры, смотрите на нее без должного благоговения, не проникая умом в таинственность неведомого явления, совершающегося с нею при ее освящении. Но должен вам сказать, что ее мистические свойства, хотя и проявляются достаточно часто, однако только лишь по вере.
Когда мы подъехали к месту, где я должен был выходить, инженер стал уговаривать меня посетить его дом, чтобы продолжить нашу беседу, но я вежливо отказался, объяснив, что до жилья мне идти еще далеко, а время уже позднее. Не знаю, изменились ли после нашей беседы его взгляды, но я убежден, что он остался под большим впечатлением.



ГЛАВА 29
Устройство переправы — По канату над бурным потоком — Иеромонах отправляется по монастырям за помощью — Искушение богатством — Сухумские похождения иеромонаха — Обольщения блудного демона

Надвигалось время весеннего половодья. У братства появилась общая забота: устроить переправу через реку на этот период. Брат, живущий в дупле, специально поехал в город. Там какой-то слесарь изготовил ему устройство, подобное тому, каким пользуются альпинисты для переправы через ущелья. Оно представляло собой каретку со стальными колесиками-блоками. Братья сумели где-то приобрести длинный, не слишком толстый, но прочный трос и натянули его от берега к берегу, привязав концами к толстым деревьям. Затем закрепили на тросе блочное устройство, привязав к нему проволокой деревянную люльку, в которой можно было свободно переправляться с одного берега на другой.
В середине весны при таянии снегов в реку хлынули с гор потоки вешних вод. Выйдя из берегов, река катила по дну своего русла огромные камни. С грохотом неслись они в бурном потоке тесным ущельем в Амткельское озеро. Переправляясь через реку в подвесной тележке, братья с замирающим сердцем смотрели вниз в эту бурлящую стремнину вешних вод с одной и той же мыслью: не дай Бог кому-нибудь по неосторожности выпасть из люльки с эдакой высоты в бешено ревущий поток.
Когда наступило время весенних посадочных работ, жители второй поляны пришли к месту переправы, намереваясь по обыкновению переехать в тележке на противоположный берег, где они вместе с другими братьями обрабатывали огород. После того как удачно переправились двое из них, следующий попытался было возвратить тележку с помощью привязанного к ней шнура, но тележка, докатившись до середины, вдруг остановилась, за что-то зацепившись. Брат потянул сильнее, и шнур лопнул. Все растерялись. Как же быть? Кому-то теперь надо лезть по этому качающемуся тросу, чтобы сдернуть с места тележку.
Но кто решится на этот поступок? Слишком велик риск, ведь при малейшей оплошности можно сорваться в эту страшную пучину, которая моментально поглотит смельчака, захлестнет его высокими волнами и не даст выплыть даже самому сильному пловцу. Бросили жребий, он выпал на долю послушника. Завязав на поясе полы подрясника, он поднялся на трос, подтянувшись, как на турнике, и опершись сверху всем телом на ладони рук, стал медленно двигаться по нему. С обеих сторон, затаив дыхание, братья следили за его движениями, непрестанно взывая к Богу о помощи.
Трос раскачивался из стороны в сторону, послушник часто останавливался, выжидая, пока уменьшится амплитуда колебаний, и тогда вновь продолжал свой путь. Временами, когда казалось, что он теряет равновесие, все замирали от ужаса, видя, как раскачивается трос, сильно провисший посередине. Почему-то никому не пришло на ум подсказать ему, что удобней и безопасней было бы передвигаться по тросу, повиснув на нем снизу и обхватив его руками и ногами. Но, как это всегда бывает, хорошие мысли приходят слишком поздно.
Но вот, наконец, послушник забрался в тележку. Оказалось, что порвалась одна из прядей троса и ее концы в месте разрыва создали преграду для блоков каретки. Послушник долгое время находился в тележке, расплетая в обе стороны разорвавшуюся прядь, пока не удалил ее всю из троса, после чего вновь появилась возможность свободно переправляться с одного берега на другой.
Едва дождавшись дней светлой Пасхи, иеромонах в неделю апостола Фомы, надев на плечи рюкзак, ушел из пустыни горной тропой, чтобы на первой попутной машине уехать в город. Он намеревался до Пятидесятницы совершить паломничество по российским монастырям для сбора средств на содержание пустынножителей.
В первую очередь заехал в Троице-Сергиеву Лавру и, выбрав момент, когда вся лаврская братия собралась на обед в трапезную, обратился к ее насельникам с просьбой о материальной помощи бедствующим пустынножителям. При этом он в ярких красках описал, какие лишения и невзгоды были ими перенесены при освоении пустыни в диких, труднопроходимых дебрях горного ущелья, отделенного от внешнего мира глубоководным Амткельским озером с высокими скалистыми берегами. Рассказал о непролазных зарослях субтропических кустарников: рододендрона, лавровишни и колючей барцинии, среди которых обосновались на жительство изгнанники после "сокращения монастырских штатов”, где наперекор врагам Церкви они сделались тружениками пустыни. Рассказал в мельчайших подробностях о сказочном дупле, в котором обосновался на жительство брат-отшельник. Поведал также о постройке пустынной церковки, где он совершает божественную литургию, о нехватке вина, муки для просфор, лампадного масла, воска для свечей, ладана, богослужебных книг, икон и прочего.
Лаврские монахи, умилившись сердцем, пожертвовали сотни рублей на нужды пустынников. Не осталось в стороне и начальство Лавры. Для пустыннической церкви собрали много ценных икон в серебряных ризах, подарили позолоченный напрестольный крест, снабдили необходимыми книгами, облачением — короче говоря, всем, в чем был недостаток.
Архимандрит-проповедник, обязанностью которого являлась церковная проповедь, с амвона рассказал молящемуся народу о нуждах монахов-пустынножителей, и люди (в основном, конечно, пожилые женщины) после окончания богослужения окружили иеромонаха. Образовав затем очередь, друг за другом подходили к нему, называя свои имена, и жертвовали деньги с единственной просьбой, чтобы отцы-пустынножители, хоть один раз, помянули их имена в своей далекой пустыни. Он едва успевал записывать имена благодетельниц в свой блокнот.
На следующий день все, что было пожертвовано — иконы, книги и облачение он почтовыми посылками отправил в Сухуми на адреса знакомых ему благодетельниц, а деньги обменял в сберегательных кассах на аккредитивы.
В тот же день, вечерним поездом, он уехал в Пюхтицкий женский монастырь, где, так же как и в Троице-Сергиевой Лавре, произнес в трапезной свою заранее подготовленную речь, после которой расчувствовавшиеся монахини отдали ему все свои денежные сбережения.
Снова обменяв полученную сумму на аккредитивы, он немедленно уехал в Псково-Печорский монастырь, а затем в Почаевскую Лавру. Побывал также и в Рижском женском монастыре, и в Никольско-Преображенской пустыни, завершив свое турне в Одесском мужском монастыре, откуда и возвратился уже в Сухуми. Получив вещи, которые были отправлены им по почте, он переправил их с монахинями в пустынный скит, откуда позднее братья перенесли все это на вторую поляну, в церковку. На деньги же, пожертвованные благочестивыми рабами Божиими для содержания пустынножителей, он купил себе дом в Сухуми, сделавшись обладателем земельного участка в курортном городе. На нужды пустыни, вместе с проживающим в нем братством, он махнул рукой.
После своего возвращения из паломничества он однажды все же наведался в пустынную церковку, принеся с собой огромную, хорошо переплетенную книгу, где чьей-то искусной рукой в три ряда на каждой странице каллиграфически были написаны имена, сообщенные ему доброхотными жертвовательницами. Отслужив всего лишь одну литургию, во время которой больной брат в алтаре прочитал все эти имена, иеромонах вновь отправился в город, навсегда оставив книгу в алтаре. Больной брат, этот абсолютный бессребреник, в течение целого года после исполнения своего келейного правила, ежедневно стоял в алтаре и едва успевал за два часа прочитывать объемистый том, в котором заключалось не менее двадцати пяти тысяч имен.
Конечной целью иеромонах поставил себе всеми правдами и неправдами пробиться в штат священнослужителей кафедрального собора, но этому желанию не суждено было осуществиться. Подвел случай. Однажды опьянев до беспамятства, он лежал на одной из улиц города. Милицейская машина увезла его в вытрезвитель, об этом стало широко известно. Со временем, однако, ему все же удалось склонить на свою сторону регента, разумеется, не без подарка, и определиться в состав архиерейского хора на правах штатного певца. Получив определенный статус, он стал вести праздную жизнь обывателя. Целыми днями с утра до вечера шатался по кафе и закусочным, стрелял в тире из пневматического ружья, загорал на пляжах вместе с курортниками и курортницами, совершал увеселительные прогулки по морю на экскурсионном катере или разъезжал в такси по городу: то в обезьяний питомник, то на фуникулер, то в ботанический сад. Иногда ездил на городской ипподром, поглядеть на конные скачки и прочее, и прочее.
Вечернее время он посвятил посещению домов и квартир благочестивых женщин-христианок, особенно тех, где проживали молодые инокини или одинокие девицы. Там он заводил речь о возможности приобретения благодатной Иисусовой молитвы, живя среди мира, хотя сам не имел ни малейшего опыта в этом деле. Он предлагал каждой из своих слушательниц метод своего собственного изобретения, заключающийся в том, что при произнесении первого слова — "Господи” — внимание ума нужно устремлять выше верхушки сердца, при словах "Иисусе Христе” нужно было переключать внимание в нижнюю часть сердца, далее, при словах "Сыне Божий” — устремляться вниманием на правую сторону сердца, и затем при словах "помилуй мя грешную” — на левую его сторону. Свою бредовую идею он назвал "методом крестообразной молитвы”, о которой, естественно, нет ни намека, ни упоминания у святых Отцов.
Целомудренные девицы, желающие взлететь по духовной лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, с увлечением слушали его поучения и, при свойственной им восторженности, прославляли его повсюду в обществе подобных себе, называя благодатным и даже прозорливым.
У иеромонаха зародилась самолюбивая идея: организовать собственную христианскую общину из этих одиноких женщин и девиц. На первых порах он демонстративно в присутствии своих почитательниц совершил постриг в рясофор двух молодых девиц, после чего стал называть их матушками. Через некоторое время постриг в рясофор еще двух девиц и тех также стал называть матушками, что, конечно, было очень лестно для прочих его почитательниц, которые в будущем ожидали того же и для себя. Впоследствии стал постригать и в мантию. Так примерно за полгода образовалось небольшое общество инокинь, проживающих в разных местах города.
Со временем он все чаще стал посещать некоторых из своих почитательниц. Постоянное общение незаметно для них сделало привычным вольное обращение — мать всех пороков. Он уже заходил в эти дома и квартиры, как к себе домой, и в увлекательных беседах с глазу на глаз и даже при нескольких участницах разговора исподволь, как бы невзначай, касался случаев блудных падений среди монашествующих в давние времена. При этом он незаметно пытался укрепить в их сознании мысль, что горячим покаянием падавшие быстро заглаживали свой грех и впоследствии получали даже духовные дарования.
Молодые, неопытные в духовной брани женщины и девицы с тайным услаждением, улыбаясь и шутя, слушали эти повествования, которые стали для них губительной сетью. Почти всегда этот увлекательный разговор продолжался далеко за полночь, и разгоряченным собеседникам было уже не до вечерних молитвословий. Теперь время проходило в почти ежевечерних увеселительных посиделках, которые впоследствии свелись к беседам только лишь об искушениях.
Поистине, достойно удивления то, как все эти целомудренные и благочестивые девицы под действием искусительных рассказов, при содействии, конечно, блудного демона, совершенно забывали о тяжести этого греха, особенно для монашествующих, и об обычных мерах предосторожности. Мало кто из них не сожалел потом, оплакивая горькими слезами свои грехопадения с крайне плачевными последствиями.
В главах о деятельной жизни авва Евагрий, наблюдая эту переменчивость души, как бы с удивлением пишет: "О демоне же, делающем душу бесчувственною, должно ли и говорить что? Я, по крайней мере, боюсь писать о нем. Как это душа выступает из собственного устроения своего и в то время, какой (демон) находит на нее? Тогда и страх Божий и всякое благоговеинство душа отлагает, грех не ставит в грех и беззаконие не считает беззаконием; о Страшном Суде и вечной муке вспоминает, как о простом (голом) слове,— и Бога хотя исповедует, но повелений Его знать не хочет. Когда она движется ко греху, (то) как ослепшая, не видит, и, как глухая, не слышит, поношение от людей ставит ни во что, (а также) и стыд пред ними…”

ГЛАВА 30
Опыт гласной исповеди — Два подвижника — Старец Анемподист отправляется в горы — И снова — литургия — Монах-молчальник — Избиение в спецприемнике — Смерть Николая-молчальника

Пустынная церковка не оставалась бездействующей: братья обычно собирались в ней накануне воскресных дней и полиелейных праздников. Службу совершали чином, который практикуют при отсутствии священника. Вместо литургии служили обедницу, каждый из присутствующих поочередно выходил вперед, становился около алтаря лицом к братьям и во всеуслышание исповедовал свои грехи. Затем каждый брал из чаши ложечкой частицу запасных Даров и причащался. Так продолжалось довольно долго,
В середине лета брат, живущий в дупле, решил сходить в Георгиевку проведать старца Онисифора. В один из ясных дней, рано утром он отправился в путь и к вечеру уже добрался до кельи старца, находящейся на окраине селения. Перед входом прочитал общеизвестную молитву и, услышав "Аминь”, вошел в келью. Кроме старца, в ней находился еще один благообразного вида монах весьма преклонного возраста.
После взаимного приветствия отец Онисифор пригласил брата сесть на табурет и стал расспрашивать о жизни их монашеской общины, особенно о здоровье старца Исаакия. Поговорив немного, он вышел во двор и занялся приготовлением ужина, а у брата завязался оживленный разговор с неизвестным ему старцем, который, как оказалось, был игуменом. Вместе с о. Онисифором они подвизались в Киево-Печерской Лавре вплоть до ее закрытия в 1961 году. Затем обстоятельства разъединили их, и они долгое время не имели никаких сведений друг о друге. Отец Онисифор сразу же уехал на Кавказ, а о. Анемподист, так звали старца, остался в Киеве. С течением лет, видя бесполезность своего жития среди мирской обстановки, он решил тоже уехать на Кавказ. В Сухуми о. Анемподист задержался довольно долго, расспрашивая в храме о своем друге о. Онисифоре у приезжавших из разных мест монахов-пустынников. Однако так ничего и не узнал. Как-то он познакомился со старым пустынножителем, который пригласил его в свою пустынь, где жили несколько монахов на небольшом расстоянии один от другого.
Братья расчистили землю под огороды, насадили даже виноград и развели пчел. Здесь о. Анемподист и жил долгое время. В этом году недалеко от пустыни начались лесоразработки и братьям пришлось покинуть обжитые места. Вернувшись в Сухуми, о. Анемподист неожиданно повстречался в соборе с отцом Онисифором и тот увез его к себе в Георгиевку.
Но совместная жизнь для монахов-отшельников, привыкших в течение долгих лет к абсолютному уединению, оказалась великим испытанием. Оба старца занимались умно-сердечной молитвой, которая требует уединения и абсолютной тишины. Незначительные влияния извне, будь то малейший шорох или даже глубокий вздох брата, отвлекают ум и он имеет тогда обыкновение уклоняться в разнообразные тонкие, едва уловимые помыслы, которые затем переходят в обыкновенное интенсивное пустословие. Так и в этом случае: два отшельника, соединившись в одной келье, лишили один другого желанного молитвенного состояния, но никто из них ни полусловом не обмолвился о своих трудностях, по смирению не желая огорчить брата. Конечно, у монахов-подвижников, достигших совершенства, судя по их собственным письменным свидетельствам, ум, соединившись с сердцем, пребывал как бы отчужденным от всего внешнего.
Блаженный патриарх Калист в своей книге, в главах о молитве, пишет: "Ум, очистившийся от всего внешнего и чувства всецело подчинивший себе деятельною добродетелью, неподвижным пребывает внутрь сердца”.
Подобное сему писал еще некто из святых Отцов: "Истинно мудрый человек, имея тело как бы кабинетом души и безопасным местом убежища, на рынке ли бывает или на праздничном торжестве, на горе или на поле, или среди толпы людской — сидит в своем естественном монастыре, собирая ум внутрь и любомудрствуя о подобающем ему”. О том же пишет и епископ Феофан Затворник: "Когда случится с кем начать говорить, то ум мой отсоединится от сердца, и когда закончу говорить, то ум тотчас же соединится с сердцем”.
Но эти два монаха, несмотря на то, что оба были уже в преклонном возрасте, по-видимому, не достигли еще этого состояния, а потому пребывали в чине среднепреуспевших.
Узнав от пришедшего брата об Амткельской пустыни, о. Анемподист стал упрашивать, чтобы тот взял его с собой. Разумеется, он был нужным человеком для амткельских пустынножителей, так как они долгое время уже оставались без священника, но брат сомневался, что старец сможет преодолеть такое большое расстояние, а главное — высокий Георгиевский перевал. Он спросил старца:
—Дойдешь ли ты туда, отец?
Старец игумен с уверенностью ответил:
—Дойду, дойду, Бог поможет!
Утром следующего дня, на рассвете, они отправились в путь.
Брат надел на плечи рюкзак отца Анемподиста, а тот пошел вслед за ним налегке. Поднимаясь на Георгиевский перевал, чтобы не утомить старца, который выказал необыкновенную резвость, брат шел не спеша, часто отдыхая, но о. Анемподист, несмотря на свои восемьдесят пять лет, шел, ни на шаг не отставаяя от него. Возле источника путники прохладили себя студеной водой, наполнили походную фляжку и продолжили подъем. Старец бодро шел, не отставая от своего провожатого. На вершине перевала немного отдохнули и стали спускаться по узкой тропинке в долину бывшего греческого селения. Брат украдкой наблюдал за идущим вслед старцем, опасаясь, чтобы ноги не отказали ему, но тот шел, не замедляя шага.
В полдень подошли к кельям приозерных монахинь. Здесь их сытно покормили, и брат предложил остаться у них на ночлег, чтобы утром, со свежими силами, не спеша дойти до пустыньки, но старец понудил его немедля продолжить путешествие. В кельях матушек нашлись для него припасенные братьями резиновые сапоги большого размера. Он надел их, взял в руки свою походную палочку, и они пошли на спуск к северной оконечности озера. Монахини, выйдя из келий, долго смотрели им вслед, дивясь необыкновенно бодрой походке старца. Спустившись крутой тропой к берегу речки, брат вытащил из-под колодины две длинные заостренные палки, которые братья, при окончании своего пути, обычно прятали в том месте.
Одну из палок он взял сам, а другую отдал старцу, объяснив, как нужно опираться на нее при переходе через реку, и они продолжили свой путь к ее верховьям, переходя с одного берега на другой. Старец уверенно переходил по воде на другую сторону, но выбирался на противоположный берег уже с помощью брата, потому что берега были хотя и не слишком высокие, но обрывистые, притом сплошь песчаные, и когда на них наступали, они обваливались. На глубоких бродах, особенно там, где было сильное течение, брат всегда становился выше старца, чтобы перегородить собою бурлящий поток и тем самым ослабить силу напора воды на идущего ниже по течению старца. Вечером они достигли пустынных келий. Старец, хотя и с трудом, медленно, но все же взобрался по склону до поляны, где находилась пустынная церковка. Братья уступили ему келью, которая была построена первой и была просторнее всех остальных.
В первое же воскресенье отец Анемподист изъявил желание отслужить литургию. Больной брат накануне испек просфоры, и рано вечером в субботу началось бдение, которое продолжалось шесть часов. Старец, к удивлению всех, все это время стоял на ногах, за исключением нескольких моментов богослужения, когда разрешается сидеть.
В девять часов вечера, по окончании утрени, сделали перерыв. Братья разошлись по кельям отдыхать. Ушел в свою келью и отец Анемподист, но ровно в полночь, освещая тропу электрофонариком, он пришел в церковь продолжать службу. Прочитали полунощницу и часы, вслед за ними началась литургия, по окончании которой старец приступил к исповеди, а потом ко причащению, которое закончилось уже утром. И все это время, почти пять часов, он стоял на ногах. Удивительно, что в столь преклонном возрасте старец был на редкость бодрым: хорошо слышал и хорошо видел, имел хорошую память и, несмотря на высокий рост, нисколько не горбился.
После богослужения двое из братьев занялись приготовлением трапезы, а остальные, в ожидании ее, сели вокруг отца Анемподиста, прося его рассказать им что-нибудь на пользу души из своего личного опыта. Несколько помедлив, он стал рассказывать:
—В феврале месяце позапрошлого года оборвалась жизнь одного никому почти не известного пустынножителя, оставив в недоумении тех, кто его знал. А началась эта история с того, что много лет тому назад в Сухумской кладбищенской церкви появился никому не известный, похожий на монаха, странник-молчальник. Он носил бороду, длинные волосы, а на голове — потрепанную монашескую скуфью. Одет он был в очень грязный брезентовый плащ с башлыком и кирзовые сапоги. С виду — настоящий бродяга. Он никогда ни с кем не разговаривал. Церковные уборщицы кормили его остатками с панихидного стола, а где он жил — этим никто никогда не интересовался. Комендант кладбищенской церкви случайно обнаружил его в одном из склепов, спящего на лежащих в нем гробах. Он пытался вступить с незнакомцем в разговор, но тот молчал, не отвечая ни на один из заданных вопросов.
Комендант кладбища был глубоко верующим человеком с очень сострадательным сердцем. Он без труда догадался, что перед ним — бездомный странствующий монах. Немного подумав, комендант сказал:
—Если тебя здесь обнаружит милиция, то меня накажут за это строже, чем тебя самого. Пойдем ко мне в дом, немного поживешь у меня, а там будет видно, куда тебя определить. Ты не бойся, я тоже верующий человек и во всем помогу тебе ради Христа.
Странник кивнул головой и начал складывать в рюкзак какие-то книжки, лампадку и иконку. Когда пришли в дом, комендант поинтересовался:
—Ну, как же все-таки тебя зовут, любезный?
Гость показал рукой, чтобы ему дали карандаш, и на клочке бумаги написал каракулями: "Имя мое — Николай”.
—Ну вот, а меня зовут Федор,— сказал комендант. Прожив у Федора некоторое время, Николай заметил, что его жена не слишком благоволит к нему, поэтому он присмотрел себе местечко в хлеву, где рядом с коровой, за перегородкой, было свободное место, в котором обычно складывали дрова. Он написал Федору, что желает жить один в дровянике, чтобы не отягощать их. Федор с возмущением стал объяснять ему, что там холодно и за одну ночь можно простудиться, но Николай настоял на своем.
Далеко в горах у Федора была собственная пасека и небольшой домик с печью, в котором никто не жил. По соседству располагалась большая колхозная пасека, а в ней — сторож, который, по договоренности, присматривал за пасекой Федора. На чердаке домика, в деревянном ящике, хранилось довольно много продуктов и кухонная посуда. Обо всем этом он рассказал Николаю, и тот одобрительно закивал головой. Уже начали готовиться к отъезду, как вдруг неожиданно погода изменилась: в городе начались дожди, а в горах выпал глубокий снег. Движение транспорта прекратилось, и все их замыслы расстроились. Стали ждать прояснения. Потянулись дни за днями, а погода, наперекор их чаяниям, продолжала бушевать.
Живя в хлеву, брат Николай питался от стола хозяев, но со временем заключил, что и этим отягощает их. Тогда он написал Федору, что питаться будет сам от себя. Федор в недоумении пытался расспрашивать его о причине такого решения, и Николай написал: "Когда буду жить на твоей пасеке и караулить твоих пчел, тогда и хлеб твой буду есть, а раз не работаю, то и питаться буду сам от себя”.
Он стал ходить на городской рынок, чтобы в мусорных урнах собирать полугнилые овощи и фрукты, которые бросали уборщицы рынка в конце рабочего дня. Набрав сумку овощного мусора, он приносил его к себе, в дровяничек, перебирал, очищал, обрезал и готовил из него варево.
Однажды, нежданно-негаданно, милиция оцепила рынок и произвела проверку документов, набрав полную машину бродяг, среди которых оказался и Николай. Привезли их в спецприемник и стали, заполняя на каждого следственные бланки, водворять по одному за решетку. Дошла очередь и до брата Николая: спросили фамилию — он молчит, спросили вторично — он молчит, тогда рядом стоящий милиционер, размахнувшись, ударил его по голове так, что с нее слетела скуфья. Николай нагнулся, поднял ее и надел на голову. Опять задали тот же вопрос — он молчит. Милиционер ударил его вторично, скуфья опять упала на пол, но он уже не стал ее и подымать.
Следователь смотрит на него и по выражению лица и глаз заключает, что он все понимает, но почему молчит?..
Тогда стали его изуверски бить, свалив на пол. Пинали ногами куда попало, но ничего не добились — он молчал, не произнеся ни единого звука. Наконец, сняли отпечатки пальцев обеих рук и втолкнули в КПЗ.
Позже об этой сцене рассказывал другой странник, который вместе с братом Николаем оказался среди арестованных. На третий день после первичного допроса, на спецмашине, его повезли к врачу-психиатру, потом в клинический научно-исследовательский отдел. Все эксперименты, однако, подтвердили, что он нормальный человек, только с признаками дистрофии (крайнего истощения организма в целом).
Следователем овладело неотступное желание любыми средствами заставить его говорить, потому что с подобным явлением ему ни разу не приходилось сталкиваться за годы своей следовательской практики. В течение сорока дней на нем испробовали все методы подследственных истязаний, какие применяют лишь к самым злейшим преступникам. Но ничего не добились — он упорно молчал.
Когда, наконец, из Москвы прибыл ответ, что в дактилоскопической картотеке розыска уголовных преступников он не числится, городской прокурор повелел выпустить Николая из спецприемника. После освобождения ему зачитали постановление, что в двадцать четыре часа он должен покинуть город, а про выдачу денег на билет, конечно, даже не заикнулись.
И пошел брат Николай на свою прежнюю квартиру — в хлев к Федору. Только после пребывания в спецприемнике он стал необыкновенно боязлив: вздрагивал при каждом резком звуке. Заметив это, Федор поспешил увезти его на свою пасеку, там он успокоился и прожил довольно долго, кажется, около двух лет.
Но случилось непредвиденное: Сухумский леспромхоз построил новую дорогу к обнаруженным в горах массивам букового леса, среди которых было много и медоносного разнолесья: лип, каштанов, павлонии, дикой черешни и разнообразных цветущих кустарников. Многие из сухумских пчеловодов ринулись со своими пасеками по новой дороге в эти девственные леса. Решил переехать туда со своей пасекой и брат Федор, временно оставив Николая жить на прежнем месте.
Недалеко от того места, где поселился брат Николай, примерно в шести километрах, проживал у подножия горы один верующий мирянин, по имени Андрей. Он жил одиноко, без жены, в собственном капитальном доме с небольшим участком земли, на котором расположена была пасека и фруктовый сад. Брат Андрей и брат Федор были задушевными друзьями. Когда Андрей в конце лета приехал в город и зашел к Федору, чтобы осведомиться о результатах медосбора в новом месте, он, между прочим, поинтересовался и о Николае-молчальнике.
Брат Федор ответил:
—Я не бывал у него с самой весны, так что даже не знаю, как он там живет.
Тогда Андрей предложил поехать вместе, чтобы проведать Николая. Наполнили продовольствием два рюкзака и на попутном лесовозе добрались до нужного места в горах, а затем стали взбираться наверх, к месту, где обосновался Николай. Подойдя к келье, окликнули его. Прошло две-три минуты молчания, наконец дверь стала медленно приоткрываться, и на пороге показался бледный, исхудавший брат Николай. Мелкими, неуверенными шажками он пошел к ним навстречу, одной рукой придерживаясь за стенку дома. Брат Андрей с изумлением взглянул на него, еле живого, и обрушился с укоризнами на Федора, упрекая его в бездушном отношении к доверившемуся ему человеку.
—Если взялся за богоугодное дело,— говорил он,— так надо доводить его до конца. По своей оплошности ты заморил до полусмерти этого раба Божия, а ну-ка, если бы он умер из-за твоего нерадивого отношения, ты же всю оставшуюся жизнь мучился бы от угрызения совести!
Оставив брату Николаю принесенное ими продовольствие, они молча ушли. В течение всей осени Андрей навещал Николая, снабжая его продуктами, а когда тот окреп, сказал ему:
—Теперь, брат Николай, ты уже сам ходи ко мне, я буду довольствовать тебя всем необходимым.
И стал Николай, с помощью Божией, по ночам, чтобы не наткнуться случайно на лесничего, спускаться с горы к нему в дом.
Однажды, в середине февраля, пришел он к Андрею. В тот год, по здешним меркам, стояла холодная зима и лежал довольно глубокий снег. Андрей положил ему в рюкзак картофеля, немного дрожжей и пачку чая. Взглянув на Николая,— он сидел возле железной печки и с усилием снимал с ног кирзовые сапоги,— Андрей ужаснулся: сапоги были обуты на босу ногу. Он поспешно принес шерстяные портянки и протянул их Николаю, но тот отрицательно покачал головой. Было заметно, что ноги его распухли и едва влезали в голенища сапог.
Ушел Николай поздней ночью. Пробираясь вверх по занесенной снегом горной тропе, на полпути он, вероятно, почувствовал боль в сердце. Сняв с плеч рюкзак, Николай вывалил из него картофель возле корня упавшего дерева, собираясь, очевидно, на другой день вернуться за ним. Пройдя еще немного по склону, он упал возле маленькой лощинки и умер. Скуфья скатилась вниз до половины горы. Так он и пролежал трое суток, занесенный снегом. За это время мыши отгрызли ему нос.
Разыскивая потерявшегося бычка, случайно наткнулся на Николая один скотовод, который и сообщил об этом Андрею.
С тех пор прошло уже много времени,— закончил свой рассказ отец Анемподист,— и я всякий раз после окончания своего келейного правила, когда начинаю прочитывать братский синодик, поминая брата Николая, почему-то всегда задаюсь вопросом: увенчался ли успехом его самовольно воспринятый образ чрезмерно сурового подвига?



ГЛАВА 31
Отец Анемподист — о благоразумии в подвиге — О непрестанной духовной брани — Несколько стадий в развитии страсти — В диавольской паутине

—Молчальничество среди людского окружения — это просто несуразица,— продолжал о. Анемподист,— и даже известие о нем вызывает крайнее удивление. Как вид подвига, молчальничество основывается на словах Спасителя: "Не судите, да не судимы будете”.
Святой Иоанн Лествичник пишет: "Один из самых кратких путей к получению прощения грехов состоит в том, чтобы никого не осуждать, ибо в осуждении есть погубление души своей”.
Основоположником подвига молчальничества считают Арсения Великого, которому самим Богом были возвещены слова: Арсений, бегай людей и спасешься,— а через некоторое время повторены: Арсений, беги, молчи, безмолвствуй — в этом корни безгрешия. И Арсений, устремившись к исполнению этого повеления по благословению свыше, несомненно чувствовал назирающее за ним око Божие.
Однако в его житии невольно обращает на себя внимание одно вынужденное отступление от указанного Богом подвига. Это случилось, когда группа церковных предстоятелей, приступив к нему, просила сказать хотя бы несколько слов в научение. Уступая их просьбе, он спросил: "Сохраните ли слово мое, если скажу вам?” Они изъявили согласие. Тогда Арсений сказал им: "Если услышите, что где-то Арсений — не приближайтесь туда”,— и затем вновь сомкнул свои уста. А ведь святого Арсения никто не подвергал телесным истязаниям, требуя от него каких-либо признаний, его лишь со смиренной учтивостью упрашивали сказать несколько слов, и он, сообразуясь с обстоятельствами, отступил от назначенного ему Богом подвига, показав высокую свободу духа.
От Николая же следователь требовал сообщить о себе необходимые сведения, чтобы заполнить на него формуляр дознания. Это ведь не какое-то греховное празднословие или ложь, а всего лишь краткое деловое общение, которого требовало существующее законодательство. За свое безрассудство он и поплатился, как я думаю, своей жизнью. Рассуждение, по утверждению святых Отцов — это высшая добродетель. "Вся с советом твори — муж бессоветный сам себе враг”, говорят они. Вот я и думаю: не понапрасну ли прошли все эти годы произвольных страданий?
Несомненно, если бы он имел возможность общаться с опытными монахами-пустынножителями, то мог бы почерпнуть от них нужные познания для своего совершенствования. Аскетических творений преподобных Отцов у него никаких не было, да они, вероятно по его малограмотности, были бы для него трудны. Дважды мне пришлось повстречаться с Николаем, когда он жил у Федора на пасеке. И оба раза он писал на клочке бумаги одни и те же слова: "Нуждаюсь в поучении”. Но в чем именно? Если бы он умел быстро писать, была бы возможность узнать о его духовных нуждах, но его малограмотность являлась для этого преградой, и я не знал, что ему отвечать. Немало меня удивило и то, что я не видел у него четок. Сказать, что он уже не нуждался в них, имея навык непрестанного молитвенного бодрствования, я не могу. Это сомнение посеяло во мне внимательное наблюдение за выражением его лица и внешним поведением. Опыт подсказывает, что даже многие из получивших дар непрестанной молитвы с течением времени, из-за нерадения, теряли это приобретение. И тогда вновь, поневоле, брали в руки когда-то уже оставленные ими четки, возвращаясь вспять к новоначальной молитвенной азбуке. Думаю, что и Николая неминуемо должны были постигнуть те же искушения, общие для всех. И все же четок у него не было. Судя по всему, он к тому же оставался в абсолютном неведении о сущности сокровенной мысленной войны, которая ведется каждым из подвизающихся в глубине своего сердца. Это наука о мысленной брани не против крови и плоти,— как писал апостол Павел,— но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных (Еф.6,12).
Подвижники прежних веков оставили нам бесценное сокровище — книги, изъясняющие способы ведения невидимой брани с невидимыми врагами — демонами.
"И во время этой борьбы,— пишет Макарий Великий,— встретятся противящиеся тебе помыслы, борющиеся с умом твоим, и помыслы эти повлекут тебя и станут кружить в видимом, то есть в мирском и суетном, от чего ты бежал”.
Неожиданным мысленным нападениям человек подвергается в течение всей жизни независимо от времени суток. А потому Господь и предостерег нас, говоря: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (Мк.14,38).
А апостол Павел добавил: Непрестанно молитесь! (1Фес.5,17). И мы, сознавая опасность своего положения, молитвенно взываем: невидимых враг моих неусыпание веси Господи, и окаянныя плоти моея неможение веси, Создавый мя.
Крик о помощи в этой мысленной брани мы находим в молитве ко Пресвятой Деве Богородице — "Нескверная неблазная…”, находящейся в чине службы великого повечерия, где говорится: Не гнушайся мене сквернаго, скверными помыслы, словесы и деянии всего себе непотребна сотворша…, и в повседневной утренней молитве — "Воспеваю благодать Твою Владычице…,” где мы взываем: Умерщвленна мя страстьми оживи… и во многих других. У апостола Павла в послании к Римлянам сказано: В членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, находящегося в членах моих… (Рим.7,23).
Страстность не в естестве человека, как учат об этом святые Отцы, она совне, как нечто придаточное, как порок, как порча, которую диавол стремится привить человеку во все дни его жизни, внушая ему страстные помыслы. В непрестанности и неутомимости этих внушений и заключается успех мироправителей тьмы века сего.
Как вы знаете, братья, основных страстей, по общему разумению святых Отцов, насчитывается восемь: чревоугодие, блудная страсть, сребролюбие, гнев, тщеславие, гордыня, уныние, суетность. Одержимый, хотя бы одной из этих страстей, отчуждает себя от Бога, и Благодать Святого Духа покидает его. Тело, например, делается мертвым, когда выходит из него душа, а душа умирает, когда покидает ее Благодать Святого Духа. Отсюда и молитвенное воззвание: Умерщвленна мя страстьми оживи, а потому святые Отцы увещевают: либо ты должен уничтожить зародившуюся в тебе страсть, либо она, укрепившись, уничтожит тебя.
Попытаюсь теперь показать вам, братья, невидимую деятельность лукавых духов на примере наиболее часто встречаемой в повседневной жизни страсти гнева.
Вот демон бросает первую мысленную стрелу в спокойно сидящего человека. Отцы называют ее прилогом. заключающим в себе, например, такую мысль: "Вчера в споре собеседник уязвил тебя оскорбительным словом, на которое ты не смог тогда дать надлежащего ответа”. Сидящий встрепенулся, потому что мысленная стрела угодила в цель.
С этого момента началось развитие помысла — это вторая ступень, именуемая Отцами вниманием. Сидящий человек поднялся с табурета, в голове промелькнула мысль: "Да, действительно, я не нашел, что ему ответить, а ответить можно было бы вот таким словом или даже вот таким”.
Далее в развитии помысла выделяют третью ступень, именуемую Отцами — сочетанием. Человек начал ходить взад и вперед по комнате, потрясая кулаками. В голове замелькали мысли, обгоняя одна другую. Демон молниеносно внушает ему подходящие для воображаемого диалога язвительные слова: "Надо было бы ему сказать то и это. Ах, как жаль, что нужные слова всегда приходят на ум слишком поздно. Да, да, нужно было уязвить его вот таким словом. Ну-ка, ну-ка, хотел бы я знать, что бы он мне на это ответил?”
Возбуждаемый подобными мысленными внушениями, гнев все более и более охватывает человека. Наступает четвертая стадия поражения ума демонами, именуемая пленением.
Наконец, разъяренный человек начинает мечтать о реванше, строить планы мщения на завтрашний день, когда он сможет употребить все, что заготовил. В этом усматривается завершительная — пятая стадия развития помысла, именуемая страстью. Люди, живущие в миру, подпадая подобным образом под влияние страсти гнева, не придают этому никакого значения, хотя апостол Павел предупреждал, что ни гневливые, ни злоречивые досадители Царствия Божия наследовать не могут (см.1Кор.6,9-10).
Возможно ли человеку избежать этой бедственной страсти? Конечно, возможно!
Духовно опытные люди, внимательно и постоянно следя за прилогами, в тот момент, когда демон бросает свою мысленную стрелу, сразу уклоняются от нее, то есть не вступают в разговор с прилогом. Этим и останавливается губительное развитие помысла.
Прилог, как мысленное внушение извне, не вменяется человеку в вину. Им лишь выявляется произволение человека в выборе между добром или злом. Если же в сердце имеется хотя бы незначительное расположение к той или иной страсти, то он останавливает на демонском внушении свое внимание, и тогда прилог, развиваясь, пленяет ум и сердце.
Бывают, однако, случаи, когда по невнимательности человек как-то бессознательно допускает развитие прилога до третьей стадии "сочетания”, но если затем, как бы встрепенувшись, он волевым усилием оторвется от беседы с греховным помыслом, то не допустит ему овладеть собой. Если же этот момент будет упущен, то в четвертой стадии пленения вырвать ум из опутавшей его сети почти невозможно.
Внимая себе, нужно непрестанно творить Иисусову молитву, пусть даже первоначально по четкам. Впоследствии она обратится в самодействующую, по навыку,— и в этом основа основ, ибо молящийся ум опознает приближение подкрадывающегося помысла. Мгновенно опознав его, ум должен стремительно, как научает этому Святой Исихий, с гневом воспротиворечить лукавому словами псалмопевца: отвещаю поношающим ми слово…не Богу ли повинется душа моя! (Пс.118,42; 61,2). И после противоречия тотчас из глубины сердца следует возопить ко Христу, моля о помощи. И тогда сам подвизавшийся увидит, как достопоклоняемым именем Иисуса враг, словно прах ветром, развевается и гонится прочь.
Но даже и над тем, кто уже одержим страстью, простирается всемилостивая Десница Божия. И если он прибегнет в неотступной молитве к милующему и спасающему Богу, то увидит начало избавления. По мере усердия в покаянии, сначала он увидит ослабление, а потом с течением времени затухание страсти.
В этот период человека можно сравнить с мухой, запутавшейся в паутине и стремящейся высвободиться из нее. Паук, в свою очередь, тоже употребляет все известные ему способы, чтобы удержать муху в паутине. Своим покаянным молитвенным трудом человек приклоняет к себе милосердие Божие, и Господь помогает ему, постепенно рассекая узы, делающие его пленником закона греховного. Но и диавол не медлит в своем усердии и, как тот паук, обматывает дополнительными путами уловленную сетью душу. С великим усилием он, словно штопор, ввинчивает в сознание человека свои душепагубные помыслы, от которых вновь воспламеняется затухшая было страсть.
Писал некто из Отцов: "Не всели мы стали храмом идолов, вместо храма Божия? Не все ли мы стали вместилищем злых духов, вместо Духа Божия? Не все ли мы из сынов Божиих соделались сынами геенны? И никто не негодует на меня, слыша сию истину…”
Продолжительность диавольского пленения будет зависеть от того, как долго человек будет позволять себе беседовать с помыслами. Некто из святых Отцов сравнил страсть с горящей лампадой, которая угаснет, если в нее не добавлять масла. Так и человек, если не будет принимать внушаемые демонами страстные помыслы, увидит, как страсть постепенно исчезнет.
Тут ударили в деревянное било. Отец Анемподист поднялся и вместе с братьями отправился на трапезу.



ГЛАВА 32
Дикие пчелы — Наглость ленивца — Прожорливые медведи — В Азанту, к охотникам — Двуногий волк — Кот предчувствует беду — Медвежонок попался — Охотники ушли — о. Анемподист теряет сознание

Еще ранней весной брат, живущий в дупле, нашел где-то в лесу дерево с дикими пчелами. Однажды, прибив к нему дощечки в виде лестницы, он поднялся наверх, сделал два широких пропила в стволе и, весь изжаленный, спустился вниз. На другой день пустынник взял дымарь, с великим трудом пересадил пчелиную семью в переносной улей и отнес брату-пчеловоду.
В начале лета пчелы вполне освоились и окрепли на новом месте. Пчеловод произвел искусственное роение. Образовались четыре пчелосемьи. Погода в то лето стояла прекрасная, поэтому брат смог размножить свою пасеку до десяти ульев, не считая двух маленьких ульев-нуклеусов. По окончании взятка ленивец снова пришел за медом. Пчеловод наполнил его бидон и сказал:
—Возьми любые два улья, унеси к себе и займись сам пчеловодством.
Через некоторое время, вернувшись с носилками и послушником, тот потребовал не два, а четыре улья, так как увидел увеличение пасеки. Брат-пчеловод, не вступая с ним в спор, согласился и отдал все, что тот просил. Эти ульи были унесены за речку, на вторую поляну. Пчеловоду удалось, однако, пополнить молодыми пчелами два нуклеуса, и у него вновь образовалась пасека из восьми ульев, только, конечно, уже не той силы.
В начале осени огород подвергся опустошительным набегам медведицы с медвежонком. Звери стали пожирать молодые початки кукурузы. Их появление грозило уничтожением всего урожая. Непрошеные гости безбоязненно появлялись не только ночью, но и днем.
Как-то раз пчеловод, находясь возле своей кельи, услышал подозрительный шум в кукурузе. Взяв палку, он пошел на звук и увидел, что маленький медвежонок, свалив несколько кукурузных стеблей, пожирает сочные початки. Брат с криком бросил в него палкой. Испуганный медвежонок убежал прочь. Отшельник устремился за ним в погоню, намереваясь поймать его. Вдруг, с другой стороны, из кукурузы выбежала медведица и, обогнав медвежонка, помчалась впереди его. Медвежонок ковылял вслед за ней. Брат, забыв, что это дикие звери, бежал за ними, намереваясь ударить палкой либо медвежонка, либо медведицу, словно каких-то домашних животных, зашедших в огород. В конце посадок медведи шмыгнули в густые заросли кустарника, окружавшего поляну. Брат остановился и прислушался: ни малейшего шороха. Немного постояв, ударил палкой по кустам, куда спрятались звери. Медведица с испугу так громко рявкнула, что у пчеловода мурашки пробежали по спине от страха. Он стал звать живущего неподалеку брата. Когда тот прибежал на его крик, вторично ударил по тому же месту, но там уже никого не было. Медведица, догадавшись, что тут появился второй человек, бесшумно исчезла. Стало ясно, что осмелевшие звери не оставят своего промысла. Поразмыслив, решили призвать какого-нибудь охотника, чтобы он убил или хотя бы отпугнул досаждавших зверей. Но кого позвать? Братья не были знакомы ни с одним человеком в ближайшем селении. На другой день один из братьев пошел просить приозерных монахинь о помощи.
Исполняя их просьбу, одна из монахинь пошла в Азанту и утром следующего дня возвратилась не с одним, как ожидалось, а с четырьмя охотниками, что, конечно, было крайне нежелательно. Они принесли на своих плечах два огромных медвежьих капкана весом по сорок килограммов. Не медля ни минуты, брат повел их на свой лесной огород, Охотники попеременно несли две тяжелые ноши, часто и подолгу отдыхая. К вечеру пришли на место. Пчеловод, увидев пришедших незнакомцев, невольно обратил внимание на необыкновенно темное лицо одного из абхазцев, с тяжелым сверлящим взглядом чуть красноватых глаз. У брата мелькнула тревожная мысль-предчувствие: в лице этого человека к ним заявился двуногий волк. Подозрительный субъект сразу же окинул хищным взором стоящую на поляне пасеку, как будто обнаружил давным-давно разыскиваемую вещь, и стал пристально, украдкой присматриваться к ней. Прочие охотники тотчас разыскали две тропы, по которым медведица с медвежонком спускались с горы к огороду, и поставили на них, возле посева кукурузы, свои капканы. Потом все зашли в келью, за исключением их товарища с темным лицом, который почему-то задержался в лесу.
У пчеловода был кот. Когда вошли эти три человека, он продолжал преспокойно расхаживать по келье, отираясь возле их ног. Через некоторое время вошел охотник с темной физиономией и прикрыл за собой дверь. Кот с беспокойством начал мяукать. Пчеловод приоткрыл дверь, и он пулей вылетел на улицу. Кот не появлялся до тех пор, пока этот человек не ушел из кельи. Все обратили на это внимание…
Рано утром весь лес огласился протяжным ревом. В капкан передней лапой попал медвежонок. Охотники, схватив ружья, побежали к тому месту, откуда доносился рев. Послышались два залпа. Медведица стояла в растерянности около попавшегося в капкан медвежонка, но ничем не могла ему помочь. Из двух залпов ни одна пуля не попала в цель. Зверь убежал в глубь леса. Тогда три охотника, спрятавшись в зарослях, устроили засаду. А четвертый, "темный”, стал нещадно бить медвежонка железной лопатой. Тот неистово вопил, призывая на помощь мать, но, ж ни странно, она не прибежала на защиту. На медвежонка надели веревочный ошейник с поводком и освободили из капкана. Потом привели к келье и посадили в дровянике, привязав к столбу. Он уселся на задние лапки, глядя на окружающих людей и полизывая ущемленную лапку.
Послушник, придя случайно на первую поляну, начал играть с ним. Засунул ему в рот локоть, обернутый лоскутом от разорванной телогрейки. Медвежонок еще не кусался, потому что челюсти были еще слабые, но глаза у него были уже злые, с красными прожилками на белках. Ему принесли три очищенных початка кукурузы, и он стал их не спеша грызть.
Ночью охотники попеременно караулили медведицу, сидя на чердаке кельи. Надеялись, что она придет к медвежонку. На это она не решилась, однако утром, чуть свет, стала озлобленно рычать в том же месте, где в минувшее утро вопил медвежонок. Охотники, прибежав туда, к удивлению своему, увидели, что она попалась в тот же капкан. Они убили ее с одного выстрела и потом с трудом приволокли к келье.
Медвежонок, глядя на свою убитую мать, спокойно сидел на привязи, нисколько не волнуясь. Охотники сняли с медведицы шкуру, потом раепороли живот и вынули желудок, величиной почти с футбольный мяч. Он был переполнен зернами пережеванной кукурузы. Странно, что, лишившись своего единственного детеныша, медведица нисколько не тосковала и не потеряла аппетита. В ту же ночь она съела столько кукурузы, что у нее едва не лопнул желудок…
На другое утро охотники ушли в свое селение, взяв с собой медвежонка и мясо медведицы. Шкуру растянули и прибили снаружи на стенку кельи для просушки. Оставили и оба капкана.
Через два или три дня после случившегося события пришел на первую поляну старец Анемподист с братом — жителем дупла, чтобы посмотреть на бедственное состояние огорода после посещения его медведицей с медвежонком. Осмотрев все, они решили остаться на ночлег в келье брата-пчеловода и утром уйти. Ночью разразилась ужасная гроза. Пошел такой ливень, что речка за несколько часов вышла из берегов, преградив им путь на вторую поляну.
Трос в то время был уже давно отвязан. Подвесную тележку сняли сразу же после весеннего половодья. Пробыв два дня на первой поляне и не предвидя конца наводнению, которое после таких ливней обычно продолжается в течение двух, а то и трех недель, старец, по всей вероятности, не желая стеснять брата-пчеловода, решил с сопровождающим его попутчиком пройти по горной тропе через пять горных перевалов до келий приозерных монахинь, чтобы там переждать время половодья.
Рано утром они двинулись в поход. Чтобы сохранять равновесие на подъемах, старцу приходилось постоянно хвататься руками за ветви рододендрона, лавровишни и мелких деревьев, а порою придерживаться и за скальные выступы. Много сил отнимала ходьба по глинистым оползням или осыпи мелкого щебня. Осыпи образуются при разрушении так называемых камней-трескунов. Эти камни постепенно разрываются под палящими лучами солнца на мелкие частички и затем сплошным потоком сползают к подножию горы.
Подойдя к последнему перевалу, старец спросил, долго ли еще идти. Брат ответил:
—Прошли пока только половину пути, потому что впереди лежит самый высокий перевал, равный по трудности всем, ранее пройденным.
Старец сел отдохнуть и призадумался, чувствуя, видимо, большой упадок сил. При подъеме на последний перевал холщовая рубаха на нем вымокла до нитки. Он поминутно останавливался, переводя порывистое дыхание. Брат, видя это, снял с себя пояс и дал в руки старцу один конец, а сам, взявшись за другой, стал тянуть его за собой, направляясь к вершине перевала. Поднявшись наверх уже к вечеру, они свернули с основной тропы и пошли к кельям двух новых монахинь, недавно поселившихся на жительство немного ниже Анниной могилы, в густых непролазных зарослях. Это были те две женщины, которые ночевали когда-то в дупле вместе с умиравшей Анной.
Придя к ним, старец в ожидании ужина лег на постель и сразу же уснул. Через полтора часа монахини позвали его на ужин, но он, не подымаясь, отказался от еды. Сопровождавший его пустынник, чтобы не стеснять своим присутствием матушек, ушел к кельям приозерных монахинь.
Старец проснулся поздно утром. Пока матушки готовили ему завтрак, он взял у них какую-то книгу, вышел из кельи и сел невдалеке от нее, возле края скалистого обрыва, тянущегося до северной оконечности озера. Отец Анемподист читал, время от времени посматривая вниз на стремительный мутный поток, несущийся к озеру. Вдруг он потерял сознание, свалился набок и стал сползать в ужасную пропасть. На нем были новые хлопчатобумажные брюки. Сползая, он случайно зацепился манжетом одной штанины за растущий на краю обрыва куст рододендрона и остановился. Монахини, увидев это, прибежали на помощь, но вытащить его им оказалось не под силу. Наконец, старец очнулся, понял, что произошло, и стал, опираясь руками, помогать монахиням. Таким образом они выволокли его наверх.
После апоплексического удара старец еще два дня жил у матушек. Сидя в келье, он с печалью говорил: Дние лет наших, в нихже седмьдесят лет, аще же в силах осмьдесят лет, и множае их труд и болезнь (Пс.89,10). Этими словами подвижник выразил унылое состояние своей души.
В былое время эти слова царя-пророка Давида прочитывались как-то бессознательно, механически. Иногда отшельник вроде бы касался умом памяти смертной, но сама смерть представлялась ему чем-то бесконечно далеким. Обычно он поспешно отгонял от себя тяжелую мысль о смерти. Теперь же это туманное будущее становилось грозной реальностью, осознавалось как непреложная истина. Слова псалма глубоко запали в его сердце как извещение о близком конце и скором переходе в вечность. Понимая, что в пустынь он жить уже не сможет, старец решил уехать в Россию. Когда пришел брат-житель дупла, отец Анемподист с его помощью не спеша спустился к дороге, и они на попутной машине уехали в Сухуми. Через несколько дней старец улетел в Россию к своему старому монастырскому другу, который служил в приходской церкви.



ГЛАВА 33
"Темнолицый” охотник — Слежка за братьями — "Здесь — я хозяин!” — Переноска пасеки за 13 ночей — "Отдай охотнику пчел…” — Между двух огней — Темнолицый в бешенстве — "Я вас всех перережу!”— Кот — в медвежьем капкане

Настало время выкапывать картофель, обрывать стручки фасоли и собирать уцелевший урожай кукурузы. Братья всей общиной собрались на огороде, за исключением о. Исаакия. В это время, как будто нарочно, появился "темнолицый” охотник. Увидев других, еще не известных ему пустынников, он даже всплеснул руками от изумления. Братья приуныли. Всех посетила одна и та же мысль: в лице этого человека к ним нагрянул соглядатай.
Сняв со стенки просохшую шкуру, темнолицый свернул ее и положил в мешок. Оставив мешок возле кельи, он отправился с винтовкой бродить в окрестностях огорода, будто бы выискивая диких животных. На самом же деле, он хотел выследить братьев и узнать, где они живут. Найдя удобное место, откуда хорошо просматривалась река, охотник притаился в кустах. Не догадываясь об этом, братья спустились, как всегда, по косогору к речке и гурьбой пошли по ее берегам на вторую поляну. Раньше пустынники переступали обычно с камня на камень, чтобы не оставлять следов. Но за последнее время совершенно осмелели и стали безбоязненно расхаживать по всем направлениям. Вот и на этот раз они пошли прямо по песку. Спустившись с горы, темнолицый незаметно пошел за ними. Дойдя до большого ручья, где был поворот на вторую поляну, он по их следу дошел до мельницы, которую братья построили в минувшую весну, и потом вернулся назад.
Уже поздно вечером темнолицый добрался до брата-пчеловода и решил остаться у него на ночлег. Вошел в келью, притворил за собой дверь и сел на скамейку. Кот, как и в прошлый раз, стал испуганно метаться: то под стол, то под койку, тревожно мяукая и не находя себе места. Когда пчеловод приоткрыл дверь, кот, как и прежде, пулей вылетел наружу и спрятался в дровянике. Странное поведение кота наводило на неприятные размышления. Животное, видимо, чувствовало в этом человеке недоброжелателя.
Некоторое время сидели молча, а затем незваный гость стал пытаться завести разговор по душам:
—Давай мы разведем здесь из твоих пчел пасеку в пятьдесят ульев. И тебе хорошо будет, и мне.
Должно быть, темнолицый надеялся, что пустынник с великой радостью воспримет это предложение… Но тот ответил:
—А для чего мне пятьдесят ульев? Нет-нет, более восьми пчелиных семей я разводить не намерен. Мне этих достаточно. Благодаря им я полностью себя обеспечиваю и, к тому же, имею время для молитвы и изучения Священного Писания.
Услышав такой ответ, охотник изменился в лице, сверкнул глазами и раздраженно, на ломаном русском языке сказал:
—Ты жена не имеешь, дети не имеешь! Помогай мне жить. Я мучусь, а не живу. Семью кормить не могу, деньга совсем не имею, жена мой хуже всех одет. Я каждый день на охоту хожу, время свободный совсем не имею.
—А я вот как раз по тому самому и жены не имею, чтобы мне семью не кормить,— ответил пчеловод,— потому у меня и время свободное есть для богослужения. Ради этого я и уехал из города и поселился в лесу.
—Оставь ты этот глупость,— настаивал темнолицый,— давай займемся хорошее дело, разведем здесь большой пасека и тогда оба будем жить богато.
—Нет-нет,— возражал отшельник,— мое основное дело — это богослужение, а не пчеловодство. И богатство мне совсем не нужно, потому что я одинокий человек.
—Тогда я тебе здесь жить не разрешаю. Это мой охотничий участок. Здесь я хозяин.
—А где кончается этот твой участок?
—Весь левый сторона реки, до самый хребет,— ответил охотник.
Взял винтовку, мешок с медвежьей шкурой и ушел на ночлег в келью брата-ленивца. Придя к нему, сказал:
—Пусть твой товарищ по-хорошему отдаст мне пять ульев из своей пасеки.
—А сам он за счет чего будет существовать?— спросил тот.
—Какой мой дело, пусть еще разводит…
Рано утром темнолицый стал бродить по кустарниковым зарослям вокруг поляны, спустился до половины косогора и, в конце концов, наткнулся на укромное место, где у пчеловода были спрятаны бочки с медом — в общей сложности двести килограммов. Обнаружив мед, хищник сразу же ушел в селение.
Предчувствуя что-то недоброе, пустынник пошел в свое укромное место и увидел, что сыщик обнаружил его кладовую. Медлить было нельзя. Всю ночь пчеловод с электрическим фонариком переносил мед из одного секретного места в другое. Утром, закончив дело, запер келью на замок и ушел на вторую поляну.
В тот же день на первую поляну заявились трое грабителей — родные братья темнолицего, причем один из них был лесником участка, на котором располагалась эта поляна. Все они пришли с бидонами, надеясь наполнить их медом, но… надежда их, конечно, оказалась тщетной. Тогда они сообща стали рыскать по косогору, отыскивая новое место, куда была перенесена кладовая. После длительных безуспешных поисков предводитель зашел в келью ленивца и сказал ему:
—Ну ладно… Пусть мед он унес, зато пчелы эти все будут мои. Я буду разводить здесь для себя пасеку.
После неудачного набега шайка ни с чем ушла в селение.
Пчеловоду опять предстояла спешная работа: нужно было до похолодания перенести пасеку с одного места в другое. Найдя в стороне от второй поляны, среди густых зарослей, подходящее место на склоне горы, он расчистил там небольшую площадочку и растянул на ней палатку. Каждый вечер приходил на первую поляну с переносным ульем и одну за другой уносил пчелосемьи на новое место. Это был необыкновенно тяжелый труд.
Для того чтобы перенести одну пчелосемью вместе с ульем, нужно было ходить три раза с полной нагрузкой. Сначала приходилось переносить пчел и двадцать четыре основные и подставные рамки для улья, затем — основной и надставной ульекорпусы и напоследок дно и крышку. В общей сложности при переносе всей пасеки требовалось сходить двадцать четыре раза, при длине пути в четыре километра, спускаясь с горы по речке и потом опять подымаясь.
Обстоятельства вынудили пробираться по кустарниковым зарослям, не делая тропы, чтобы не выдать нового местонахождения пасеки. Предстояло еще перенести объемистую медогонку и весь пчеловодный инвентарь, и все это — в кратчайший срок. Изнемогая от усталости, брат в течение тринадцати ночей завершил эту изнурительную работу. Когда он пришел к церковке, его обступили братья. Все они, за исключением отца Исаакия, больного брата и жителя дупла, который в то время отсутствовал, настоятельно просили:
—Отдай, брат, охотнику пчел. Отдай ради мира. Ты сам знаешь, что в Евангелии написано: Отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку (Лк.6,29).
Пчеловод возразил:
—Так написано у Евангелиста Луки, а у Матфея несколько иначе: Кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду (Мф. 5,40). Итак, если этот посягатель имеет какое-либо отношение к моей пасеке, то пусть судится, я уступлю ему.
—Нет-нет,— загалдели они,— отдай, отдай. Исполни Евангельскую заповедь.
Один из вновь пришедших заметил:
—В Писании сказано: Кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два (Мф. 5.41). А потому, брате, ты бы не только пчел, а и меду даже оставил бы ему хоть немного.
—А я с чем бы остался? На какие же средства стал бы существовать?
—Бог тебя не оставит. Бог тебе невидимо поможет,— в один голос уверяли братья.
Тогда пчеловод, глядя на них, сказал:
—Любезные братья-благотворители! Вы пришли сюда, на это благоустроенное пустынное место по прорубленной торной тропиночке. Вы не внесли еще никакого вклада в освоение пустыни. Не испытали тягости изнурительных трудов, не имеете о них даже малейшего представления! Ваши финансовые сбережения еще целы, и каждый хранит их при себе. Я же остаюсь вовсе ни с чем.
Теперь я между двух огней: въезд в город мне воспрещен из-за того, что после пребывания в спецприемнике я дал подписку о выезде из города в двадцать четыре часа, а потому, при вторичном водворении в спецприемник, буду уже посажен на скамью подсудимых за нарушение паспортного режима. Но и остаться здесь — значит жить, как на вулкане! Вы в собственных интересах говорите мне "отдай, отдай, отдай!” Вы силитесь возложить на меня бремя, какого сами понести не сможете. Ведь вы обыкновенные плотские люди, такие же, как и я, ни на йоту не опередившие меня ни в чем. И поэтому я не хочу вас слушать.
Если бы эти слова сказал мне больной брат, я возразил бы даже ему. Хотя знаю с уверенностью, что если бы он оказался в моем положении, то, ни на минуту не задумываясь, поступил бы так, как желательно вам. Но… делаю оговорку,— он монах, пришедший в меру совершенства. А я пока еще только новоначальный. И если по каким-то чрезвычайным обсгоятельствам больной брат вынужден будет выйти из пустыни в мир, то в любое время, в любом месте и при любых обстоятельствах — мир (по словам преподобного Серафима Саровского) как раб будет служить у ног его лишь только потому, что он есть истинный раб Божий, новый человек — человек не от мира сего, достигший меры бесстрастия. И простодушные люди, младенцы во Христе Иисусе, сразу же почувствуют исходящее от него духовное благоухание, которого не чувствуем мы по своей душевной черствости и тайной гордости из-за своего самопревозношения. Эти духовные младенцы неотступно будут пребывать возле него, доброхотно исполняя все его повеления. А наши веления исполняться не будут. И если я выйду в мир без средств к существованию, то знаю, что меня ожидают в нем великие житейские беды, ибо они уже были мною испытаны не один, а несколько раз. Именно поэтому, думая о завтрашнем дне, при своем духовном убожестве, я боюсь за свое будущее, если останусь без всяких средств. Но если вы настаиваете на своем, предлагаю такой вариант: купите сообща мою пасеку. Продам ее за полцены. И подарите ради мира этому паразиту. А я уйду в другое междугорье.
После этих слов учители-советчики изумленно посмотрели на пчеловода и замолчали, словно воды в рот набрали. Потом один за другим разошлись кто куда.
Через три недели на первую поляну вновь заявился темнолицый хищник, чтобы подготовить пасеку к надвигающейся зиме. Обнаружив вместо пасеки лишь торчащие из земли колышки, он пришел в бешенство. Сорвался и этот грабительский замысел. Желанная добыча опять выскользнула из рук. Увидев подошедшего ленивца, разбойник воскликнул:
—Все равно этот пасека будет мой! Я подкараулю твой товарищ возле озера и застрелю его из моя винтовка!
Темнолицый не понимал, каким образом перенесли пасеку. Потом, вероятно, подумал, что монахи сделали это сообща. Переночевав у ленивца, он ушел утром на вторую поляну. Нашел возле мельницы прорубленную в зарослях тропу и вышел по ней к церкви. Затем он осмотрел все кельи и созвал братьев в одну из них. Когда все собрались, охотник стал возле двери, вытащил из-за пояса огромный охотничий нож и, обратясь к ним, сказал:
—Я вас сейчас всех перережу до единого, если не скажете мне, куда вы перенесли и спрятали от меня пасеку!
Братья испуганно молчали, не зная что говорить. Бандит, размахивая ножом, кричал, требуя ответа. Наконец, один брат ответил:
—Наша пасека здесь. А про ту, что ты спрашиваешь, мы и сами не знаем, куда он ее перенес.
Грабитель замолчал, поверив этому ответу, потому что видел четыре улья, одиноко стоящие на поляне. Ему стало ясно, что у них свои пчелы. Успокоившись, темнолицый попросил:
—Помогите мне принести на свой охотничий участок тяжелые капканы. Они лежат у озера. Я буду расставлять их по лесу.
После того как братья согласились, он ушел от них и скрылся в лесу.
Пчеловод в те дни находился в кельях приозерных монахинь. Опять наступил период тяжелых трудов. Успеть нужно было до снега. Он переносил мед по ночам в четырех алюминиевых бидонах по 10 литров каждый. Дорогу освещал электрическим фонариком. Прятал груз у камней-монолитов и заваливал щебнем. Затем шел в Амткелы — село у автодороги,— нанимал человека с собственной лошадью и на ней увозил мед к автобусной остановке. Отсюда он перевозил мед в город и сдавал на конфетную фабрику. Получив расчет, возвращался в пустынь и все повторялось.
Однажды, поздней ночью, он пришел к своей келье на первой поляне. Стал отмыкать замок и вдруг услышал глухое мяуканье. Звуки доносились от конца длинной поленницы. Освещая тропинку фонариком, пустынник пошел на звук и увидел, что возле дров злодей поставил медвежий капкан с явным намерением поймать пчеловода, когда он придет за дровами. Но вместо отшельника попался его кот. Пчеловод рычагом разжал пружины и вытащил из капкана еле живого кота, положил рядом с кельей и двинулся в обратный путь.
На рассвете, когда наконец, спрятал очередную свою ношу, он почувствовал вдруг крайнюю усталость. Надо было освежить силы. Зашел к отдельно живущим монахиням и пробыл там целый день. Поздно вечером отправился к приозерным монахиням. Когда пришел к ним, матушки стали рассказывать:
—Сегодня заходил к нам бандит-охотник, который преследует тебя, и спрашивал, бываешь ли ты у нас. Мы ответили: "Нет”. Тогда разбойник сказал: "Я догадываюсь, что он ходит здесь в ночное время”.
И монахини стали упрашивать брата:
—Не ходи по тропе над озером к селу, потому что этот бандит непременно пойдет тебе ночью навстречу. Если и пойдешь, то иди по низовью, без тропы, возле самого озера.
Но брат, еще чувствуя усталость, не послушался их совета и решил все-таки "на авось” пройти верхней тропой. Он всегда перед опасным путешествием зажигал и ставил на пне возле церковки большую свечу. Она горела в течение трех часов, пока он шел со своей ношей до места… Так же он сделал и в этот раз, поставив зажженную свечу на могильный крест возле келий матушек.
Пройдя примерно полкилометра, по какому-то предчувствию, пчеловод остановился и внимательно посмотрел вперед. В это время шедший навстречу бандит-охотник, будучи на расстоянии двадцати или тридцати метров, остановился, чиркнул спичкой и зажег папиросу. Брат, увидев его физиономию, освещенную спичкой, повернулся и быстрыми, бесшумными шагами устремился обратно. Дошедши до развилки, свернул вниз, к озеру, и уже по бездорожью продолжил путь в нужном направлении.



ГЛАВА 34
Ленивец и больной брат — Босиком по снегу — "Не ходи ты к этому наглецу!” — Заповедь старцев

В последнее время наглость ленивца перешла все границы. Как-то он сказал больному брату:
—Приди-ка ко мне да сделай в моей келье генеральную уборочку.
Тот беспрекословно пошел на первую поляну, вымыл в его келье пол, протер стекла в окошке, постирал половичок и возвратился к себе на вторую поляну. Через две недели ленивец повторил просьбу:
—Надо бы уборочку там у меня сделать.
Брат снова пришел к нему и навел порядок. Недели через две — та же просьба. Больной брат, ничуть не возмущаясь этой наглостью, вновь пошел на первую поляну. Постепенно это как бы стало его обязанностью.
В середине января выпало сантиметров пятнадцать снега. Пчеловод спешил с переноской меда. Осталась последняя ходка. Идя ночью по берегам речки, около поворота на вторую поляну, он заметил на снегу странные следы. Осветил их фонариком и поразился: на берегу были отпечатки босых ног в том и другом направлении. На второй поляне утром он встретил больного брата и сказал:
—Я видел на берегу речки великое чудо!
—Какое?— спросил тот.
—На снегу- отпечатки босых ног!
—Да это я там ходил,— равнодушно заметил больной.
—Ты?!— изумленно воскликнул пчеловод.— Да.
—Но что за нужда заставила тебя решиться на это?
—Да вот, брат сказал мне: "Испеки одну или две булки хлеба и принеси мне”. Я испек, а пойти к нему было не в чем: не осталось ни одной пары сапог, потому что братья ушли в них на берег озера, а когда должны были возвратиться — неизвестно… Я натер ноги керосином и так вот пошел. Когда пришел в его келью, он взял хлеб, посмотрел на него и сказал: "О, хлеб испекся неудачно, унеси обратно, такой мне не нужен”. Я повернулся и пошел обратно. Идти по земле было терпимо, но когда заходил в речку, переходя с берега на берег, голову почему-то сжимало до боли как тисками…
Какой ужас! Монах-подвижник, облеченный в грубую власяницу и черные монашеские одежды, одежды пожизненного траура, пустынник, день и ночь безленностно вымаливающий у Бога прощение своих грехов, смог без зазрения совести отправить больного брата в обратный путь босым, не предложив ему, хотя бы на время, свои резиновые сапоги! А ведь больному-этому истинному послушнику, доброму воину Христову, предстояло вновь пройти по снегу три с половиной километра и семь раз перейти речку!..
—Да не ходи ты больше, не ходи к нему — к этому заблудшему наглецу!— с возмущением воскликнул пчеловод.
—Нет,— ответил больной,— меня старцы так не учили.
—А как же они учили?
—Мне заповедали: "Если придет к тебе брат и попросит помочь ему, отложи свое дело, какое бы оно ни было, и пойди помоги брату, и служи ему, как самому Христу”. Вот так я и стараюсь поступать…



ГЛАВА 35
Спрятанные продукты — Рассказ старца о Колике — Кулаком по скупе — Благочиние нечестивцев — "Вы — хуже рецидивистов” — Вот так "постницы”!— Предостережение старца Исаакяя

Ленивец и послушник, из новопришедших братьев, были "одного духа” и неразлучны: где один, там и другой. Когда присылалось что-либо из города благодетельными христианками для больного брата или других братьев, они, опережая всех, приходили в приозерные кельи, забирали все лучшее и поспешно уносили к себе. Как выяснилось вскоре, эти "великие подвижники” прятали сумки с продуктами в укромном месте, на которое случайно натолкнулся брат, живущий в дупле, и рассказал об этом обитателям второй поляны.
Однажды, в день полиелейного праздника, братья собрались в своей церкви для богослужения, а после службы уселись возле старца Исаакия, прося его рассказать что-нибудь на пользу души. И он стал рассказывать:
—Много лет назад, в годы моей молодости, я жил в Драндском монастыре. Но вот пришла година испытаний. Обитель закрыли. Нескольких монахов, в том числе и меня, арестовали и посадили в тюрьму. Впоследствии, когда из Москвы пришел приговор спецсовещания тройки ОГПУ, нас этапировали на золотые прииски далекой Колымы…
Работая на золотоносном полигоне, мы перевыполняли дневные нормы по намывке золота. За это нам ежемесячно выплачивали так называемое премвознаграждение, разумеется в мизерной сумме. И вот эти ничтожные рубли у нас той же ночью, а то и днем наполовину отнимали воры-рецидивисты. Однажды, собрав обычную дань, они накупили за пределами зоны кто что смог: один принес колбасы, второй тайно пронес через вахту литровую бутылку спирта, третий — рыбные консервы, четвертый — сливочное масло. Все это они приносили в барак и складывали на столе. Один из них сумел достать килограмма три яблок. Он принес их в большом кульке и тоже положил на стол. Потом достал из кулька одно яблоко и только надкусил, как вдруг стоявший рядом товарищ ударил его наотмашь по скуле, да так сильно, что яблоко вылетело изо рта и покатилось по полу.
Наступило минутное молчание. Все с недоумением смотрели на происходящую сцену. Ни с того ни с сего во время дружеской беседы один рецидивист нанес удар другому. Они стояли друг против друга, как враги. Потерпевшего звали Иваном, а того, кто ударил,— Николаем. После короткой паузы ударивший спросил:
—До тебя дошло или не дошло? Может быть, тебе еще раз подвесить?
—Не пойму, Коля, за что ты меня ударил?— вкрадчиво, но с угрозой ответил Иван.
—Ты,— ответил Николай,— гад! Соберутся все братья-воры. Сядем за стол всей нашей воровской семьей, выпьем, закусим, повеселимся. А ты что творишь, негодяй?!
Стоявший недалеко от стола уже состарившийся вор-рецидивист, по кличке "Паша-зверь”, указал рукой в сторону Ивана и бросил:
—Это не вор, а хулиган!
Иван, изменившись в лице, уже смиренным тоном сказал:
—Прости, Коля, я это сделал спроста, не подумав.
— Так вот знай впредь,— ответил тот,— среди нас такого не заведено!
Однако сам Николай ничего не принес на общий стол. Когда собралась вся шайка-девять человек, они принесли с кухни ведро супа и огромную миску. Поставили все это на стол и разместились вокруг на скамейках. Николай вынул из кармана маленький стаканчик, распечатал бутылку спирта и стал этим стаканчиком разливать спирт по кружечкам, стоявшим на столе перед каждым членом их общины. Сначала налил по стаканчику. Глянул на бутылку, там осталось чуть больше одной трети. Тогда добавил еще по полстаканчика. В бутылке еще что-то оставалось. Вылил остаток в стаканчик и по капельке всем поровну разлил по кружечкам. Выпив спирт, они стали есть ложками суп из огромной миски — благочестиво, ничуть не опережая один другого. И поровну делили все, что лежало на столе, как родные братья одной семьи.
Какое же все-таки это глубокое понятие — "братство”! Вспоминая этот случай, я и поныне удивляюсь благочинию, которое увидел среди этих презираемых, отверженных миром людей. Им не была чужда и своеобразная справедливость. Хотя, казалось бы, ее совсем нельзя было ожидать от воров-рецидивистов…
И вот если беспристрастно сопоставить их братство с нашим, мы увидим, стыдно признаться, что значительно отличаемся от них в худшую сторону. А ведь нам даны такие обетования Божии: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1Кор.2,9). Мы призваны к вечной жизни во Христе Иисусе! А что ожидает тех — не ведущих Бога?… Казалось бы, в первые века христианства, когда обильно изливалась Божественная благодать, должно было царить идеальное благочиние. Но, увы… Апостол Павел в своем послании обличает Коринфян: вы собираетесь так, что это не значит вкушать вечерю Господню; ибо всякий поспешает прежде других есть свою пищу, так что иной бывает голоден, а иной упивается. Разве у вас нет домов на то, чтобы есть и пить? Или пренебрегаете церковь Божию и унижаете неимущих? Что сказать вам? похвалить ли вас за это? Не похвалю (1 Кор.11,20–22).
А что сказать о наших— последних временах?! В одном из мужских монастырей я наблюдал такую картину: иеромонах, отслужив панихиду, взял со стола большую банку паюсной икры, содержимым которой можно было бы порадовать на праздник всю монастырскую братию, прихватил также рыбные консервы, шпроты, банки со сгущенным молоком и прочее. Отправляясь со всем этим добром в свою келью, он, кивнув на ходу на жалкие остатки, приказал:
—А это несите на общую трапезу.
Жаль, что не было там монаха, который, подобно тому Николаю, подвесил бы ему по скуле так, чтобы у того все из рук посыпалось. Может быть, после такого вразумления он понял бы, что значит братство и долг благочиния.
Нам, христианам, заповедана братская любовь. Мы же, пренебрегая этим, живем жизнью нечестивцев. Какие же мы "братья”, да к тому же еще и "возлюбленные”, судя по нашим поступкам?!
Не меньшее безобразие творится и в женских монастырях, где игуменьи-"постницы” не появляются даже в сестринских трапезных, потому что им на кухнях готовятся изысканные блюда для так называемого игуменского стола. И они едят отдельно от своих чад. Это вошло уже в обычай. И насельницы свыклись с этим ханжеством, считая его нормальным явлением. В Одесском женском монастыре среди монахинь проживал Христа рада юродивый Иван Петрович. Видя это нечестие, он однажды забежал на кухню, схватил с плиты кастрюльки, где готовилась лакомая пища для игуменьи с казначейшей, и сказал:
—Это варится не для людей, а для свиней.
Вышел и выбросил кастрюльку в помойную яму, обличив своим поступком игуменью, "великую постницу”, вместе с казначейшей.
Несколько помолчав, отец Исаакий добавил:
—Не оказаться бы и нам, братья, за свои поступки в числе двуногих свиней, которым Господь когда-то скажет: Не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня, все делатели неправды (Лк.13,27).



ГЛАВА 36
Городская квартира — Самодействующая молитва остановилась — Буря хульных помыслов — Возобновление блудной брани — Главная беда — вынужденное празднословие — В горы — новым путем — Болезнь — Возвращение в город — И снова в пустынь — Кот выжил — Самодействующая молитва возобновилась

Закончив переноску меда и сдачу его на конфетную фабрику, брат-пчеловод подыскал в городе квартиру с отоплением и освещением и остался там до весны. Утром он обычно уходил в церковь, к обеду возвращался на квартиру и готовил себе пищу. После обеда читал святоотеческие книги. Вечером опять шел в церковь, а потом снова занимался чтением. Ночью, как и в пустыни, он подымался на полунощницу, но все это, по своим плодам, разительно отличалось от духовного делания в отшельничестве.
Прежде всего остановилась внутренняя самодействующая молитва, несмотря на то, что в новых условиях умному деланию он уделял гораздо более времени. Бесценное сокровище, приобретенное за долгие годы такими трудами, было мгновенно потеряно. Еще в прежние свои посещения пчеловод заметил странное явление: при въезде в город у него прекращалось внутреннее действие непрестанной молитвы. При возвращении же в пустынь, на подходе к берегу озера, непрестанная молитва возобновлялась помимо его усилий с прежним ритмом. И это повторялось постоянно. На сей раз она заглохла окончательно.
И вдруг с невероятной силой налетела буря хульных помыслов. Вместе с ними появились и блудные мечтания. Невольно вспомнились слова святых Отцов-отшельников глубокой древности: "Что бывает с рыбой, когда ее вытащат из воды, то же самое бывает и с монахом-пустынножителем, когда он, оставив свою келью, начнет скитаться по распутиям мира”. Виной всему, конечно, были иные условия жизни, иная среда, из-за которых он ощутил в себе полную душевную опустошенность. Главная беда заключалась в вынужденном празднословии, избежать которого, находясь среди людей, было почти невозможно. Не разговаривать с хозяевами — нельзя, он зависел от них, да и обижать не хотелось. Но после каждой беседы сразу же чувствовалось душевное опустошение. Недаром царь Давид учит нас: Да не возглаголют уста моя дел человеческих (Пс.16,4). Эту истину брат давным-давно познал еще в пустыни, когда жил недалеко от ленивца. Если ему случайно или по нужде приходилось встречался с ним, начиналась беседа. Сначала говорили дельное: например, выясняли непонятные словосочетания в тропаре или кондаке текущего дня. Но постепенно уклонялись в пустословие. Потом следовал смех. И расходились с отягченной совестью. Впоследствии при встречах в разговор уже не вступали и лишь обменивались кратким приветствием.
—Спасайся, брате,— говорил один.
—Спасайся и ты, брат,— отвечал другой.
Живя в городе, пчеловод терпел поражение за поражением в невидимой брани и, осознавая безвыходность своего положения, томился день и ночь, как птица в клетке.
Едва дождавшись весны, в середине апреля он решил отправиться в свою пустынь, но только не через семь перевалов, как раньше, а через горный хребет со стороны Келласурской долины.
Рано утром он выехал из города на попутной машине, вышел в нужном месте и начал подъем. Двигаясь вверх по склону, он понуждал себя творить Иисусову молитву, надеясь, что возобновится ее непрестанное действие, но, несмотря на все усилия, самодействующая молитва не возобновлялась.
Но вот, наконец, с великим трудом он выбрался на вершину горной гряды и, увидев незнакомую местность, понял, что заблудился. Пришлось спускаться к истоку Келла-сури и потом идти вниз по течению, переходя с одного берега на другой по выступающим из воды большим камням, а затем — и вброд. Снеговая вода заливалась в сапоги. Брат-пчеловод замерз неимоверно. Пройдя не менее двух километров, он вышел на какую-то горную тропу, тянущуюся вдоль левого берега реки. Снял сапоги, вылил воду, выжал шерстяные носки и стремительно побежал вперед, чтобы согреться. Тропа привела к охотничьему балагану. Там он нашел поленницу сухих дров, место для костра, ведро, чайник, котелок и многое другое. Перочинным ножом настрогал щепок и разжег костер. Принес воды, вскипятил чайник, высушил обувь и одежду. Потом напился кипятку и окончательно согрелся. Начало темнеть, Он сел возле костра и стал ждать утра. Ночь прошла благополучно, но утром его прохватил сильный насморк. Пришлось возвращаться в город на свою квартиру.
В результате этого неудачного путешествия пустынник долго болел гриппом и, наученный горьким опытом, после выздоровления двинулся в горы уже старым путем.
Когда он пришел на первую поляну, то, к немалому удивлению, увидел возле кельи ленивца своего кота, выжившего после увечья. На теле у него с обеих сторон остались четыре небольших пятна: два на груди и два на животе, с облезшей в этих местах шерстью. Это были следы от шипов медвежьего капкана. Судя по глазам, кот чувствовал себя вполне здоровым. В тот же день брат смог пройти на вторую поляну, осмотрел свою пасеку и успокоился: она была в целости и сохранности.
С этого дня жизнь потекла прежним руслом. Пчеловод неукоснительно исполнял молитвенное правило и неустанно понуждал себя творить Иисусову молитву гласно. Однако при всем усердии, былая самодействующая молитва не возвращалась. И лишь в начале лета, мало-помалу, молитва стала периодически возобновляться и, наконец, через некоторое время стала совершаться в такт биению сердца, как и прежде.
Однажды, увидев послушника, брат-пчеловод вспомнил, что когда тот, вместе с другими монахами, пришел в пустынь, он сразу же взял в руки четки и стал везде и всегда громко произносить Иисусову молитву. Через довольно продолжительное время пчеловод в разговоре с ним заметил:
—Ты уже давно живешь между нами, пора бы, кажется, тебе приобрести самодействующую молитву. А ты, я вижу, все еще четки с собой таскаешь…
—Что это за самодействующая молитва?— недоуменно спросил тот.
—Ну, трудись, трудись… Когда-нибудь узнаешь на опыте,— утешил его отшельник.
И вот в эти дни, увидев послушника на второй поляне уже без четок и молчащим, пчеловод повторил вопрос:
—Ну, как у тебя обстоит дело с самодействующей молитвой?
Послушник постоял две-три секунды с серьезным лицом, потом оно расплылось в улыбке, и он ответил:
—Пошла…



ГЛАВА 37
Темнолицый появляется вновь — Кабальная работа — Верхние Вараны — В награду — гнилая кукуруза — "Не рубите сук, на котором сидите” — "А мы убежим отсюда…”— Пожар в дупле — Бесполезный труд

Ранней весной иеродиакон по какой-то маловажной причине пришел к приозерным монахиням и встретил темнолицего охотника. Тот сообщил, что теперь работает на колхозной пасеке и собирается перевезти ее на восточный берег озера, прося иеродиакона поговорить с монахами, чтобы помогли ему построить там балаган. Инок обещал помочь и, вернувшись, уговорил братьев, кроме отца Исаакия и пчеловода, строить балаган для темнолицего. На другой же день братья пришли к озеру с плотницким инструментом. Размерив площадку, охотник указал место для постройки и вместо балагана заставил строить настоящий жилой дом на дубовых "стульях”, размером пять метров на четыре. Семь братьев на своем содержании работали больше месяца, оставив богослужебное правило, а темнолицый лишь время от времени приходил посмотреть, как идет работа.
В середине лета разбойник заявился на вторую поляну, созвал всех жильцов в одну келью и потребовал, чтобы они помогли ему сделать небольшую изгородь на склоне, выше пасеки, для защиты от коров. Братья согласились. Наглец заставил валить высокие молодые дубы и распиливать на двухметровые бревна. Потом их раскалывали клиньями на четыре части, заостряли и забивали в землю с таким расчетом, чтобы между ними не пролезли свиньи. Пустынники делали этот частокол между двумя обрывистыми возвышенностями на расстоянии двести метров в течение месяца, опять же на своем содержании, ругая без конца наглеца-охотника. Только один больной брат безропотно трудился на этой кабальной работе.
Монахини в ведре приносили пищу и кормили их. Однажды, во время обеда, ленивец стал рассказывать:
—В одно лето мы с больным братом, живя на Верхних Барганах, работали на огороде лесника: то рубили и ставили палки под фасоль, то окучивали кукурузу, то поливали капусту, а осенью за всю эту работу он ничего не дал нам из своего урожая.
—Ой, брат, ты неправду говоришь,— возразил больной.
—Как неправду?!
—А вспомни-ка, сколько он тогда дал нам капусты.
—Да молчи ты, молчи!— воскликнул ленивец, махнув на больного рукой.— Капусты дал… После всего сбора из кучи зеленых листьев, что остались на огороде, одну половину отделил нам, а другую оставил своим свиньям.
—Ну и что? Листья-то ведь все-таки капустные были,— спокойно заметил больной.— О, сколько их там много было… Да еще и кукурузы дал.
—Это прелой-то, какую даже и свиньи есть не хотели?!
—Э, любезный, хорошую-то кукурузу и колхозники не получают. А мы с тобой в колхоз идти работать не хотим… Чья бы корова мычала, а наша молчала…
Однажды, увидев пришедших с берега озера братьев, пчеловод сказал им:
—Разве вы не понимаете, что рубите сук, на котором сами сидите, спиливая дубы на берегу озера в угоду этому наглецу? Неужели вы не видели на многих стволах таблички с надписью: "За самовольную порубку и повреждение зеленого насаждения — под суд!”? Вы думаете, что это вас не касается? Леспромхоз строит мосты из бука сроком на два года. По истечении этого времени их строят заново, затрачивая огромные средства. Но ведь можно было бы делать их из дуба с гарантией на десять лет. Однако этого никто не позволит!
Если об этой порубке узнает лесничий, то, будьте уверены, он сразу позвонит в министерство лесного хозяйства Абхазии. Оттуда немедленно пришлют на берег озера ревизионную комиссию, которая, обнаружив пни, составит акт о незаконной порубке ценного леса. Потом дело передадут в судебные органы, и начнется следствие. Разумеется, сначала привлекут к ответственности того, кто построил без разрешения лесничества жилой дом с дубовой изгородью. А когда приведут на допрос темнолицего, он, без сомнения, укажет на вас. Сам-то он не спилил ни единого дерева. Совершенно ясно, что построить все это в такой короткий срок одному человеку не по плечу. В конце концов, выяснится: строили монахи-пустынники. Затем придут к нам и увидят еще одну самовольную порубку, в которой повинны я и брат, живущий в дупле… И что тогда будет?! Чем все это окончится?! Вы догадываетесь?! Один из вновь пришедших ответил:
—А мы убежим отсюда, да и делу конец, а вы останетесь тут со своими пасеками.
—Вот оно как!..— огорчился пустынник.— Стало быть вы кашу заварили, а мы с братом должны будем расхлебывать за вас?!
Некоторые из этих новых братьев на первых порах ревностно подвизались, но потом, отведав горестей пустынного жития, не выдержали и ушли в мир. А после разговора о самовольной рубке леса многие из тех, кто спиливал дубы, в том числе и иеродиакон, тотчас покинули пустынь.
Брат, живущий в дупле, узнав о порубке дубов, был крайне напуган этим сообщением. В тот же день, якобы для того, чтобы навестить старца Онисифора, он быстро собрался и ушел в Георгиевку. Перед уходом попросил братьев со второй поляны слегка протапливать печь, чтобы не отсырело продовольствие. Один из братьев, выполняя наказ, через пять суток после его ухода растопил печь, с избытком подбросил в нее дров и ушел. Она сильно разгорелась, пламя стало выбрасываться через топку наружу. Загорелась высохшая кора на поверхности липы, затем огонь перекинулся внутрь дупла, и все оно выгорело. От прекрасного дерева с огромной зеленой кроной остался лишь обгорелый остов с голыми сучьями.
В конце лета, после окончания медосбора, две другие колхозные пасеки сдали мед в кладовую колхоза, а третья пасека, которую темнолицый перенес на берег озера, не только не сдала мед, но даже сама себя не обеспечила его запасом на предстоящую зиму. На совещании правления было вынесено решение: пасеку передать в ведение другого пчеловода, а прежнего направить на общие работы. Поскольку берег озера был абсолютно непригоден для медосбора, колхозники перевезли все ульи на другое место. С таким трудом выстроенный братьями дом и частокол остались теперь никому не нужными.



ГЛАВА 38
Болезнь старца Исаакия — Любящее сердце — "Я вижу, ты очень брезгливый” — "Блаженненький” — Каверны зарубцевались

В начале осени отца Исаакия расшиб паралич. Повредилась вся левая часть тела. Левый глаз покраснел от внутреннего кровоизлияния. Видя беспомощность старца, пчеловод сделал ему костыль, с помощью которого он смог передвигаться. После апоплексического удара пустынник уже не мог обойтись без помощника.
Все понимали: такая же участь, по попущению Божию, может постигнуть любого из них. Каждый знал, что Священное Писание учит: Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить (Мф.7,9). Но никто не осмелился предложить старцу свою помощь, понимая, что этот крест превышает силы любого жителя пустыни. И только один больной брат, истинный раб Божий, человек любвеобильнейшего сердца, решился взять этот крест на себя. Он прежде всего перевел отца Исаакия из его тесной келейки в церковь, устроил там широкую лежанку, положил на нее разное тряпье и сделал постель с изголовьем. А для себя притащил из леса два толстых чурбака и затем принес каштановую доску-пластину, шириной чуть больше двадцати сантиметров, с острым сучком, и положил ее на чурбаки таким образом, чтобы сук этот будил его ночью для ухода за старцем. Вечером, закончив молитвенное, он ложился спать на эту узкую с сучком доску в одежде, не разуваясь. Какой-то брат однажды принес ему из города огромные лыжные ботинки с выгнутыми вверх носками, и он никогда не снимал их. Так проходили дни, недели, месяцы. Отец Исаакий в последнее время начал часто и много отхаркиваться. Больной подыскал большую жестяную баночку из-под консервов и подставлял ее старцу днем и ночью. Помогал сходить по нужде, умывал ему лицо, простирывал одежду и нательное белье, варил пищу, пек хлеб. Когда не удавалось испечь хлеб, размачивал старцу сухари.
Отец Исаакий уже потерял все зубы. Как-то раз, разжевывая деснами пищу, он ощутил, что сухарь недостаточно размок. Вынул его изо рта и держал в руке, не зная, куда положить. Больной взял сухарь и положил на стол. Через минуту — то же явление. После обеда на столе оказалась целая горсть неразмокших сухарей. Старец указал на них пальцем, думая что брат выбросит их птичкам. Но больной сгреб сухари со стола себе в ладонь и съел. Отец Исаакий удивленно посмотрел на него, ничего не сказав.
Однажды пчеловод зашел в церковку, когда страдальцы обедали. Больной брат упросил пустынника разделить с ними трапезу.
Во время обеда старец кашлянул и захотел сплюнуть. Больной быстро поднял с пола баночку-плевательницу и подставил отцу Исаакию. Тот сплюнул. После этого брат поставил ее рядом со старческой миской.
—Зачем же ты эту банку поставил на стол?— спросил пчеловод.
—Да чтобы батюшке удобнее плевать было,— ответил больной…
Обратив внимание на исказившееся лицо пчеловода, он спокойно, без раздражительности, заметил:
—Я вижу, ты очень брезгливый.
Пчеловод, не доев похлебку, поспешно вышел из церкви.
После ухода из пустыни некоторых братьев появились трудности в доставке провианта с берега озера. И тогда, по необходимости, больной брат, помимо ухода за старцем, стал ходить к приозерным монахиням за продовольствием.
Удивительно, что отец Исаакий не испытывал к своему благодетелю особой благодарности. Он даже не знал, как его зовут, и за глаза называл по-своему: "блаженненький”. А простодушный пустынник ничуть не обижался… Надо заметить, что старец не знал по имени и других насельников второй поляны, за исключением одного лишь о. Илариона.
А больной брат впоследствии без всякого лечения исцелился в почти невыносимых условиях пустыни от своей долголетней болезни: обе каверны в легких зарубцевались. Над ним сбылось изречение святых Отцов: "Кто себя не жалеет — того Бог жалеет…”

ГЛАВА 39
"Я когда-нибудь выпью его кровь” — Брат не испугался — Звероподобный дикарь — Страждущий Иларион — Дом сгорел

Закончив работу на пасеке и приготовив ульи к зимовке, пчеловод, как и в минувшую осень, тем же путем и тем же способом, выносил мед на берег озера и переправлял к автодороге. Больной брат иногда ночами помогал ему, хотя пчеловод и отказывался от его помощи, зная, что он делает это в ущерб своему здоровью.
Ленивец, узнав об этом, сказал больному:
—Не помогай пчеловоду. Охотник когда-нибудь выследит его и убьет. Вместе с ним пострадаешь и ты. Однажды, встретив меня, бандит воскликнул: "Твой товарищ — мой враг!” Потом опустился на колени, поцеловал землю и добавил: "Клянусь! Рано или поздно я выпью его кровь!”
Но больной не испугался…
Осенью этот служитель диавола заявился с винтовкой за плечами на вторую поляну. Сообщил, что уходит из колхоза и хочет поселиться на каштановой горе, недалеко от монахов, а затем "попросил” построить ему небольшой домик. Разбойник, несомненно, действовал по бесовскому внушению! Демоны постоянно, любыми способами стремились оторвать братьев от молитвы.
Пошли трое: Иларион, ленивец и послушник, но не по чувству евангельского долга, а только из страха. Распиливали каштановые чурбаны на доски и пластины для крыши и стен. Работа продолжалась всю осень. Два брата каждый вечер спускались на ночлег с каштановой горы на первую поляну, а утром возвращались на стройку. Иларион же, старый человек с огромной грыжей, которая мешала ему ходить, ночевал в охотничьем балагане, на горе. Он жил в скотских условиях. Из-за холода нельзя было ни раздеться, ни разуться. Спал возле костра. Причем ночью приходилось неоднократно разжигать костер заново, так как щепки горели очень плохо. Чтобы быстрее закончить эту стройку, Иларион поневоле работал больше всех, даже в воскресные и прочие праздничные дни. Но вот выпал первый и довольно глубокий снег. Стройка приостановилась.
Однажды бандит решил переночевать в недостроенном доме. Наносил в помещение мелких щепок и в том месте, где не был еще настлан пол, разжег костер. Утром ушел в селение, спрятав под полом свою винтовку вместе с патронами. Днем ветер раздул еще не затухшие угольки. От них вспыхнули высохшие за ночь щепки, возник пожар, и от недостроенного дома осталось лишь одно пепелище. Вместе с домом сгорела и винтовка.
Не видя конца кабальной работе, послушник собрал свои вещи и, как только растаял первый выпавший снег, ушел из пустыни. Позднее он смог устроиться в монастырь на Марухском перевале.



ГЛАВА 40
КГБ узнает о второй поляне — Арест братьев — "Как зашел сюда, так и выходи” — Пчеловод вернулся — Старец остается один — Грабители — Убийство отшельника — "Всади в него пулю, и довольно!”

Весной в Сухуми съехались из всех уголков России ветераны Отечественной войны — участники кровопролитных боев на Марухском перевале. Они обратились к правительству с просьбой, выделить средства для установки обелиска на вершине перевала в память о погибших воинах. Просьбу удовлетворили, и в том же году началось строительство. До поздней осени с городского аэродрома на Марухский перевал несколько раз в день летал вертолет, доставляя строительные материалы: мраморную крошку, цемент, песок и прочее. Случилось так, что его трасса проходила как раз над второй поляной.
Со временем летчики обратили внимание на подозрительные огороды и маленькие домики, расположенные далеко от селений и не связанные с ними дорогами. Сообщили в КГБ. Прилетел маленький самолет-кукурузник, покружился над второй поляной и улетел к озеру. Пчеловод тотчас пришел к братьям и сказал, что с самолета производили фотосъемку и поэтому надо ждать незваных гостей. Сам он в ту же ночь ушел в город.
Через два-три дня на вторую поляну заявилась экспедиционная группа в сопровождении охотника-бандита. Арестовали Илариона, ленивца и двух других братьев. Милиционеры стали прочесывать кустарник вокруг поляны, а старший заглянул во все кельи, затем поднялся по тропе к церкви и увидел в ней беспомощного отца Исаакия.
Старец еле поднялся с лежанки и, опираясь на костыль, вышел наружу. Блюститель порядка, глядя на отца Исаакия, удивленно спросил:
—Как зашел ты сюда?
—Зашел, когда имел силу, а теперь вот не знаю, как быть,— ответил отшельник.
После недолгого осмотра местности экспедиционная группа отправилась в обратный путь, захватив с собой всех жителей второй поляны, за исключением старца.
—А как же я здесь буду один?— спросил пустынник жалобным голосом.
—Как зашел сюда, так и выходи,— бросил старший, махнув на него рукой…
Милиционеры спустились в широкую приозерную долину. Старший расстегнул пиджак (на груди у него находился маленький радиопередатчик) и стал передавать позывные. Через двадцать-тридцать минут на песчаной площадке приземлился вертолет, взял всех на борт и улетел в Сухуми. Остался лишь бандит-проводник.
Через два-три дня, ночью, пчеловод пришел на вторую поляну и, проходя мимо кельи отца Илариона, обратил внимание на распахнутую дверь. Посветив фонариком, заглянул внутрь: там никого не было. Поднялся к церкви, подошел к двери и потянул за ручку: она была на крючке. Окликнул отца Исаакия. Старец не отозвался. Подождав, окликнул громче и услышал, как он шевельнулся на своей лежанке. Окликнул в третий раз: "Отец Исаакий, не пугайся, это я…” Назвал свое имя. Старец откинул крючок и открыл дверь.
—Что случилось, отче?— спросил брат, войдя в церковь.
—Были милиционеры и увели всех братьев. Остался я один. А блаженненький тоже куда-то ушел и не возвращается,— ответил о. Исаакий.
После воздушной разведки пчеловод все время ожидал незваных гостей. Сообщение старца его не удивило. Арест братьев не вызывал у него теперь особой тревоги, так как он уже знал, что после проверки документов их должны были отпустить. Брата беспокоила назойливая мысль о лесничем, который мог поднять тревогу, заметив самовольную порубку дубов. Из-за этого пчеловод находился в великом душевном смятении. Несколько дней, занимаясь переноской меда, он, в меру своих сил, помогал отцу Исаакию, а перед уходом на берег озера нарубил ему мелких дров, натесал тонких сухих щепочек и наносил из источника воды.
Старец со дня на день ожидал больного брата, но тот почему-то не возвращался. Необъяснимая загадка! Больной в течение года никогда не оставлял старца без присмотра и вдруг, за день до прихода милиции, никому ничего не говоря, собрался и ушел в Амткелы…
После ареста монахов коварный бандит немедленно отправился в соседнее селение и нашел там своих четырех друзей — таких же разбойников, как и он. Негодяй показал им тропу на вторую поляну, а сам поспешно ушел, чтобы в случае огласки быть в стороне. Он надеялся, что и без соучастия в грабеже друзья поделятся с ним приобретенной добычей.
Грабители обыскали все братские кельи, но, к своему великому сожалению, не нашли никаких материальных ценностей. Наконец, они зашли в церковку, увидели немощного старца, одиноко сидящего на своей лежанке, и потребовали, чтобы он немедленно сказал, где хранятся церковные деньги, думая, видимо, что если есть церковь, то в ней непременно должна быть и казна.
Отец Исаакий, увидев вооруженных бандитов с волчьими глазами, онемел от страха и не мог выговорить ни слова. Один из грабителей, сняв со стены висевшее на гвозде длинное полотенце, обмотал им шею старца и стал его душить. Затем, ослабив узел, с неистовым криком и сквернословием, продолжал выпытывать, где находится тайник. Пустынник молчал, глядя на него преисполненными ужаса очами. Бандит вновь начал с ожесточением затягивать узел на шее. Через минуту или полторы мучитель, видя предсмертное состояние старца, немного ослабил петлю и снова с бешенством заорал на безмолвного страдальца. Тогда другой, стоявший поодаль, схватил лежавший возле печки топор, размахнулся и обухом ударил отца Исаакия по голове, раздробив череп. Отшельник свалился на пол. После убийства изверги проткнули ему глаза, веря, что в глазах убитого запечатлевается облик убийцы. Бандиты выволокли из церкви тело, подтащили к краю скалы и бросили вниз, к подножию горы. Потом они побродили в кустарнике и, не обнаружив никакой добычи, возвратились в селение. На обратном пути один из них наткнулся на еле заметную тропиночку, и вся банда двинулась по ней вдоль косогора… Тропа привела их к сгоревшему дуплу, но от него уходила куда-то в заросли.
Брат, бывший житель дупла, после того, как сгорело его сказочное жилище, отошел примерно на пятьсот-шестьсот метров по склону отрога, нашел небольшую площадку и вырубил там густо разросшийся кустарник. Построив келью, перенес туда свою пасеку и стал подвизаться.
Грабители подошли к его келье и открыли дверь. Брат был внутри.
—Деньги есть?— спросил главарь.
—Всего три рубля,— ответил пустынник.
—Врешь!— с гнусным сквернословием возразил грабитель.— Раз есть пчелы, то должны быть и деньги.
—Мед у меня есть. Если желаете, то забирайте его хоть весь. А денег, кроме трех рублей, нет…
—Да чего тут с ним канителиться,— сказал один из бандитов,— всади в него пулю, и довольно.
Главарь снял с плеча карабин и, прицелившись, выстрелил мимо головы брата. При выстреле вылетело стекло из окна кельи.
—Ну, отдашь деньги подобру-поздорову или нет? А то застрелим и сбросим со скалы так же, как сбросили вашего дурного старика!— угрожали изверги.
—Да нет у меня больше трех рублей,— продолжал настаивать брат.
—А на что покупаешь продовольствие и за счет чего существуешь?
—Да у нас тут три огорода. И на них вырастает все, что нужно нам для питания, так же как и у вас в селении. Проверь: вон в ящике запас моего продовольствия — и убедишься. Покупать нам приходится только соль да растительное масло. Ну, соль стоит недорого, а растительным маслом чаще всего нас снабжает городская церковь бесплатно…
Видя смертельно бледное лицо брата, бандиты поверили. Взяли лежавшее на топчане суконное одеяло и ушли.
Брат вышел наружу и увидел на стоящем поблизости каштане свежую отметину. Оказывается, пуля пробила стенку кельи, отколола от каштана довольно широкую пластину, а затем очень глубоко вошла в рядом стоящий бук.



ГЛАВА 41
Арестованных освободили — Следы зверской расправы — Нетленное тело — Тайное становится явном — Заявление в милицию — Снова в камере — "Никаких компромиссов” — в горы со следователем — И опять спецприемник

Вертолет с арестованными братьями приземлился на городском аэродроме. Подъехал грузовик спецслужбы с огромной будкой и увез пустынников в управление милиции. После предварительного допроса Илариона и одного из вновь пришедших сразу освободили, так как они имели сухумскую прописку. Причем строго-настрого предупредили, чтобы жили в городе по месту прописки. Пустынники остались в Сухуми и в горы уже не вернулись.
Ленивца и второго новоначального пустынника водворили в камеру, но вскоре тоже освободили по той же причине. У ленивого был сухумский паспорт, но только без прописки, а у второго — постоянная киевская прописка.
После освобождения эти двое сразу же, вечерним автобусом, уехали в ближайшее к озеру селение и, переночевав, рано утром ушли в свою пустыньку.
Придя на вторую поляну, они тотчас направились к церкви. Увидев в ней следы зверской расправы с отцом Исаакием, стали искать его тело по кустарникам во всех направлениях. Подошли к скальному обрыву и увидели убитого внизу. Чтобы спуститься к телу отца Исаакия, пришлось совершить далекий круговой обход.
Старец лежал на спине. Череп у него был полностью размозжен до самой переносицы. Была почти середина осени, но погода стояла необыкновенно жаркая, как летом. Однако на теле не было никаких признаков разложения. Оно не издавало ни малейшего запаха. Ни одна муха не кружилась над ним. Братья решили сходить за живущим неподалеку от дупла пустынником, чтобы втроем вынести убитого старца на поляну.
Бывший житель дупла обнаружил тело на другой день после прихода бандитов, но вынести его в одиночку у него не хватило сил. Он собирался найти в кустарнике какую-нибудь крохотную площадку с мягким грунтом, выкопать небольшую могилку и положить туда убиенного отшельника без гроба. Пустынник срубил каштановое дерево, наколол из него досок и сделал носилки для переноски тела…
Пришедшие братья вывели его из затруднительного положения. Возвратившись к подножию скалы, они втроем положили отца Исаакия на носилки, привязали крепко-накрепко веревками и поволокли поверх зарослей, пригибая их ногами к земле. Наконец, уже вечером, крайне усталые, пришли на вторую поляну. Быстро выкопали могилу и положили на дно доски. Уложили на них покойника, обложили досками и засыпали землей. Крест поставили позднее. С момента кончины до погребения прошло более четырех суток, но на теле так и не появилось никаких признаков тления. Постепенно о насильственной смерти отца Исаакия стали забывать…
Однажды некий монах-отшельник, живший высоко в горах, вдали от озера, после праздника Покрова Божией Матери возвращался на автобусе из города в свою пустынь. Дорогой что-то случилось с мотором, автобус надолго остановился. Путник прибыл в селение уже поздней ночью и среди непроглядной тьмы двинулся к озеру. Не имея электрического фонарика, он сбился с пути и стал блуждать по селу, раскинувшемуся на холмах так широко, что между домами было более двухсот метров. Наконец, наткнулся на какую-то изгородь. Держась за нее рукой, подошел к калитке и окликнул хозяина. За изгородью залаяла собака. В доме зажгли лампу. Через несколько минут подошла хозяйка. Монах рассказал ей о своем положении. Тогда она отворила дверь, впустила его во двор и провела в дом. Хозяин лежал на койке мертвецки пьяный. Когда гость разговаривал с хозяйкой, он проснулся, поднялся с постели и, шатаясь из стороны в сторону, подошел к столу. Видя незнакомого человека и догадавшись по его виду, что это монах, он стал знакомиться с ним, и знакомство это затянулось далеко за полночь. Хозяйка, не дождавшись конца разговора, легла спать.
Хозяином дома оказался тот самый темнолицый охотник-бандит. В откровенной беседе, длившейся около двух часов, он поведал гостю о зверском убийстве отца Исаакия со всеми подробностями.
Воистину нет ничего сокровенного, что не открылось бы и тайного, что не было бы узнано (Мф. 10,26).
Приозерные монахини сообщили пчеловоду об убийстве отца о. Исаакия. Пустынник сразу же догадался, что в этом преступлении непременно замешан темнолицый бандит, потому что из всех жителей ближайшего села тропу на вторую поляну знал лишь он один. Брат решил обратиться в милицию…
Войдя в кабинет начальника, сказал ему:
—В десяти километрах от Амткельского озера, вверх по течению впадающей в него речки, бандиты зверски убили старого человека по имени Исаакий. Тело его уже похоронили. Но нужно произвести эксгумацию для судебно-медицинской экспертизы.
—Да вас всех там надо было бы перебить до единого!— ответил начальник, пристально глядя на пчеловода и догадываясь, что перед ним отшельник.
—Благодарю за ваше пожелание, товарищ начальник, блюститель порядка,— ответил брат.
Несколько сконфузившись, начальник спросил:
—Почему вы там живете?
—У меня там пасека. А сейчас ее пытается присвоить один охотник, житель ближайшего села. Он постоянно выслеживает меня, чтобы убить. Этот бандит, я уверен, принимал участие и в убийстве отца Исаакия. Под скалой я спрятал мед, закупоренный в бочках, и не могу его вынести из-за этого изверга!
—Напиши об этом заявление,— сказал начальник, подавая брату лист бумаги.
Пчеловод взял бумагу и начал писать. В это время в кабинет зашел иностранец и, обратясь к начальнику сказал:
—Камрад, дружба…
Затем показал ему срезанный ремень от висевшего когда-то на нем фотоаппарата. Начальник догадался, в чем дело, и спросил немца:
—В каком месте города у тебя срезали аппарат? Немец плохо знал город и еще хуже говорил по-русски, но все-таки удалось выяснить, что это случилось в районе Красного моста. После этого начальник пообещал:
—Приходи вечером. Фотоаппарат твой будет здесь. Немец поклонился и вышел из кабинета.
Брат написал заявление и положил на стол. Начальник попросил его предъявить паспорт. Пчеловод вытащил из кармана документ и вручил ему. Тот раскрыл паспорт, посмотрел, пожал плечами и, ничего не сказав, положил вместе с заявлением в ящик своего письменного стола. Потом вызвал по телефону дежурного милиционера. Когда тот вошел в кабинет, он кивнул головой в сторону пчеловода и сказал:
—Пусть он пока временно побудет у тебя в дежурке. Милиционер увел брата в нижний этаж, где находилось дежурное отделение, и он просидел там пять часов, томимый недоумением. Вечером начальник вызвал его в кабинет и стал расспрашивать о могиле отца Исаакия. Потом сказал:
—Завтра на машине я направлю с тобой к Амткельскому озеру двух милиционеров, и ты проведешь их на место захоронения.
Во время их разговора в кабинет зашел немец. Начальник выдвинул ящик письменного стола, достал фотоаппарат и, весело улыбаясь, подал ему:
—Пожал-ста, камрад, пожал-ста.
Тот взял аппарат, тоже рассмеялся, поблагодарил начальника и вышел из кабинета… Милиционер снова увел брата в дежурное отделение. Поздно вечером дежурный посоветовал:
—Если желаешь, я уведу тебя в камеру, и там будешь отдыхать. Начальник ничего мне про тебя не сказал.
Пришлось согласиться, ибо сидеть в дежурном отделении до утра без сна было бессмысленно, тем более что завтра утром предстояло далекое путешествие… Щелкнул замок. Пустынник лег на голые нары, надеясь хорошо выспаться. Но… прошел час, за ним другой, третий, а он все никак не мог уснуть. В сознании без конца вращалась странная история с немцем. Вспоминались изумленные глаза иностранца, увидевшего свой фотоаппарат у начальника милиции.
Прошла ночь. Брат проснулся поздно утром. Ему казалось, что с минуты на минуту придет машина и они поедут в горы. Но проходил час за часом, а о нем никто не вспоминал. Дежурный милиционер давно ушел домой, а сменивший его не знал даже, что в помещении для арестантов находится человек без санкции на арест. Пчеловод со вчерашнего дня ничего не ел, и никто не интересовался, жив ли он?
Наконец, перед вечером решил постучать. Пришел дежурный и, открыв дверь камеры, с изумлением посмотрел на него. Брат дал ему денег и попросил послать кого-нибудь за буханкой хлеба. Через полчаса дежурный принес хлеб и ведро с водой.
Но вот наступила вторая ночь. Прошли вторые сутки, третьи, четвертые… Стало понятно, что блюститель порядка устроил брату искусственную голодовку. Если бы при нем не оказалось денег, то он уморил бы его до смерти. И это при том, что даже самого злейшего преступника вовремя и нормально кормят, а если он вздумает вдруг объявить голодовку, вызывают медицинских работников и кормят насильно. В данном же случае получилось наоборот!..
Только на восьмые сутки, ночью, дежурный милиционер открыл дверь камеры и повел брата на второй этаж, в кабинет начальника милиции. Войдя туда, он увидел целое сборище милицейских работников — четырнадцать человек. Начальник обратился к нему с просьбой:
—Ты скажи, что тот человек сам нечаянно упал со скалы и разбился. Представь, сколько людей будет мучаться, отправившись в такую даль! А ты скажи, как тебя просят, и на этом прекратим расследование. Тебе же все равно. Что ты хлопочешь о нем? Он же тебе не родственник… А по поводу притеснения тебя охотником из-за пасеки будем вести конкретное расследование.
—Нет-нет,— ответил брат,— никаких компромиссов! Я добиваюсь полного расследования. Вам действительно все равно, но мне это далеко не все равно… Бандит, увидев, что убийство прошло безнаказанно, совершит новое преступление, и следующей жертвой буду я.
После недолгого разговора милиционер опять увел пустынника в камеру.
На следующий день, после полудня, дежурный вывел его на улицу. Там уже стояла грузовая машина, а рядом — два милиционера. Один из них велел брату подняться в кузов. Сами они сели в кабину, и машина помчалась в сторону Амткельского озера. Возле Моньжарского моста инспектор ГАИ остановил машину и, найдя в документах какую-то ошибку, велел шоферу возвращаться в город. Тогда один из милиционеров зашел на пост ГАИ и долго с кем-то говорил по телефону. Наконец, удалось договориться, и двинулись дальше. Вечером машина подъехала к зданию Азантского сельсовета. Милиционеры вылезли из кабины. Брат тоже спустился с кузова. Шофер развернулся и уехал обратно.
Пчеловод с недоумением взглянул на милиционеров: они были одеты по-городскому — в милицейские мундиры, на ногах штиблеты и брюки навыпуск. Один из них был следователь.
—А где же у вас резиновые сапоги с длинными голенищами?— спросил его брат.
—А для чего они?— удивился тот.
—Как для чего?! Нужно будет идти по воде десять километров. Мои сапоги спрятаны в кустарнике, на другой стороне озера. А у вас-то их нет!
Следователь растерянно посмотрел на брата, ничего не ответив.
—Молчи, потому что ты арестованный,— цыкнул на него другой.
Следователь посоветовал брату подыскать где-нибудь себе место для ночлега, а сами они зашли в сельсовет. Брат разместился в стоявшем поблизости табачном сарае, где находились на привязи колхозные коровы. Найдя в углу свободное местечко, он сел на какой-то чурбак и просидел на нем, согнувшись, всю ночь. Было уже по-осеннему холодно. Ночью пустынник часто вставал, подолгу разминался, чтобы согреться, и снова садился.
Утром, когда уже высоко поднялось солнце, он вышел из сарая и стал разыскивать своих конвоиров. Спросил о них у первого попавшегося человека. Он указал на стоявший невдалеке дом…
Брат постучал, но никто не отозвался. Приоткрыл дверь: милиционеры спокойно спали после ночной пьянки. Брат разбудил их и сказал:
—Ну, пойдемте…
—Нам сейчас председатель колхоза даст машину, и тогда поедем,— ответил следователь.
—Пойдемте, здесь ходьбы напрямую до берега озера всего лишь полтора часа.
—Нет, нет. Подождем автомашину.
—Молчи! Ты — арестованный!— вновь цыкнул на пчеловода второй.
Но все-таки они поднялись со своих коек и вышли на улицу к зданию сельсовета. Сели на какое-то бревно, лежавшее возле дороги, и, опустив болевшие с похмелья головы, стали ожидать обещанную им автомашину.
А на поле была страдная пора. Колхозники — от мала до велика — убирали кукурузу. Председатель без конца ездил на машине то в один конец, то в другой. И только вечером машина подъехала к сельсовету. Милиционеры сели в кабину, брат поднялся в кузов, и шофер помчался в далекий объезд, через селение Аблухвару, к озеру. Через час машина остановилась возле южного берега. Милиционеры вылезли из кабины и стали с интересом рассматривать противоположный берег озера. Брат подошел к воде и приготовил к плаванию примитивное устройство, которым пользовались жители прибрежного села. Оно состояло из двух сбитых вместе больших корыт. Пчеловод сел в него, взял в руки весло и пригласил спутников:
—Ну, садитесь, поплывем.
Следователь как будто решился и стал спускаться к этому "кораблю”.
—Ой, ой! Что ты, что ты! Я плавать не умею. Если что случится, сразу же утону,— замахал руками второй.— Надо быть сумасшедшим, чтобы решиться плыть на этих ужасных корытах! Нет-нет! Поехали обратно…
—Ну, давай поплывем вдвоем,— стал уговаривать следователя пчеловод,— я дам тебе на другом берегу свои резиновые сапоги, а сам пойду по воде в кирзовых, и через два с половиной часа будем на месте.
Зная, что они весь день ничего не ели, брат решил подбодрить следователя, пообещав:
—Там и покушаем, и переночуем, а завтра возвратимся сюда.
Он был крайне заинтересован в том, чтобы доставить следователя на могилу отца Исаакия, где был бы составлен акт, подтверждающий достоверность написанного им заявления, но… Товарищ все же уговорил его вернуться обратно. Сели в ожидавшую их машину и, не останавливаясь возле здания сельсовета, поехали в селение Цебельду к автобусной остановке. Там, развернувшись, машина умчалась восвояси.
Следователь с братом остались одни, так как милиционер куда-то незаметно исчез. Через двадцать минут следователь остановил первую попавшуюся машину, и через три часа они были уже возле управления милиции. Брата бесцеремонно втолкнули в камеру, а утром увезли в спецприемник на длительный "отдых”.



ГЛАВА 42
Вновь под парами — В тюремном аду — Спасительная встреча — Взятка за свободу — Вместо келий — груды пепла — Смерть монахини Еликониды

Вновь пчеловод оказался в той же тесной камере, где уже побывал три года назад, и снова тот же ад: и людей, как сельдей в бочке, и тот же синий табачный дым, из-за которого нечем дышать. Свободных мест на нарах, как и в прошлый раз, не оказалось. Пришлось опять залезть под нары, где свободного пространства ровно столько, чтобы можно было улечься на боку. Зато дышать там было намного легче, потому что облако табачного дыма туда не опускалось.
Сердце брата стеснили тучи тяжелых дум. Что его ожидает? Теперь он попал в спецприемник вторично все с тем же просроченным паспортом.
На другой день его повели в спецчасть, сняли отпечатки пальцев, потом заполнили личное дело. Задавали те же вопросы, что и прежде, но брат ни полусловом не заикнулся, что он находится здесь вторично. После допроса увели в камеру. Однообразной вереницей потянулись дни ожидания. Люди, в этот раз находившиеся вместе с ним в камере, были точно такими же морально разложившимися, как и прежние. Точно также их язык непрестанно извергал отвратительное сквернословие. Преподобные Отцы советовали при общении с незнакомым человеком обращать внимание на темы его разговора и речь, ибо от избытка сердца глаголют уст (Мф. 12,34), по ним можно увидеть в человеке доминирующую страсть. Как и в прошлый раз он не встретил здесь ни одного человека, с которым можно было бы вступить в разговор, чтобы в беседе на время забыть этот ад.
Со временем дежурный надзиратель начал испытывать к брату какое-то особое доверие. Каждый день вызывал его в коридор, вручал два ведра и шел с ним в гражданскую столовую. Здесь ведра наполняли пищей для всех арестантов, и брат приносил их обратно в спецприемник. Направляясь однажды в столовую, отшельник повстречал на улице знакомую женщину, работавшую секретарем епархиального управления. Узнав его, она всплеснула руками от удивления и спросила:
—Как же вы там очутились? Брат ответил:
—Да вот очутился, сам того не ожидая.
Эта женщина была хорошо знакома с начальником спецприемника, потому что двери их квартир были на одной лестничной клетке друг против друга. Договорившись с ним, она устроила встречу в комнате ожидания при спецприемнике. Здесь она объяснила брату, что за взятку в триста рублей его согласны освободить из-под ареста и обменять старый паспорт на новый.
—Я попытаюсь попросить денег у архиерея, священников и состоятельных прихожан, чтобы собрать эту сумму.
—Ни у кого ничего не просите. Если имеете усердие, то сходите к матушке Галине— жене священника, у нее находятся на хранении мои деньги в сумме пятисот рублей, возьмите нужное количество и отдайте им,— ответил ей брат-пчеловод.
Утром следующего дня его вызвали в спецчасть, вручили маршрутку, как будто для проезда в город Загорск, и выпустили из спецприемника, сказав, что через полмесяца он должен возвратиться с фотографиями для получения нового паспорта.
Очутившись на свободе, брат на другой же день вечером уехал автобусом в Амткелы и знакомым путем, освещая путь фонариком, подошел к озеру. На месте келий приозерных монахинь он с ужасом увидел груды золы и недогоревшие головешки. Это было для него полной неожиданностью. Сгоревшие на довольно большом расстоянии друг от друга кельи свидетельствовали о чьем-то злом умысле.
Брат спустился извилистой тропинкой по скалистому склону к берегу, отыскал в зарослях рододендрона спрятанные им когда-то резиновые сапоги с длинными голенищами и, обув их, пошел по берегам речушки к своей пустыньке. Глухой ночью он добрался, наконец, до второй поляны. На окраине огорода, над могилой отца Исаакия, стоял неумело сделанный низкий крест. Постояв возле него несколько минут, он пропел кондак: "Со святыми упокой…”, затем икос: "Сам Един еси бессмертный…” и пошел осматривать кельи с надеждой, что обнаружит кого-нибудь из братьев. В крайней он наткнулся на единственного жильца и от него узнал, что темнолицый охотник искал мед, который, как ему сказали в милиции, будто бы спрятан где-то здесь под скалой. Брат-пчеловод изумился, услышав это сообщение, потому что про мед он говорил с глазу на глаз только начальнику милиции у него в кабинете.
Меда, конечно, охотник не обнаружил, но в зарослях рододендрона нашел пасеку брата-пчеловода и с помощью родственников перенес ее на первую поляну, прихватив и другую пасеку, принадлежавшую брату, жившему ранее в дупле. Таким образом обе пасеки стали его собственностью. Впоследствии, уже зимой, все эти ульи полностью разорил бродячий медведь.
Почти одновременно с появлением в горах темнолицего к приозерным монахиням пришли четыре грабителя, разграбили все их пожитки и, связав во вьюки, увезли на двух лошадях. Мало того, изнасиловали монахиню Еликониду, старушку восьмидесяти двух лет, и престарелую схимонахиню Серафиму. Монахини помоложе (их насчитывалось в то время тринадцать человек, включая и тех, что жили возле Анниной могилы, и поселившихся со временем ниже по косогору, и одиноко подвизавшуюся схимонахиню З.) каким-то чудом успели разбежаться. А затем, уже в ночное время, они все вместе ушли пешком в город. Старушка Еликонида после перенесенного издевательства, еле добравшись до автодороги, тоже уехала в город, где хотела обратиться за медицинской помощью в поликлинику, но в регистратуре отказались завести карточку, когда узнали, что она не имеет паспорта. Махнув рукой, старушка сказала: "Спаси их, Господи, видно, терпеть все надо нам, грешным” — и ушла из поликлиники. Через две недели она тихо умерла в доме одной приютившей ее женщины.
Лесник, узнав, что кельи опустели, зажег их и спалил дотла. Так исчезло с лица земли убогое монашеское поселение, существовавшее здесь долгое время. Все это место заросло сорной травой в рост человека, среди которой одиноко возвышались массивные кресты на могилах иеродиакона Антония и схимонаха Фалалея.



ГЛАВА 43
Новый паспорт — Помощь из Троице-Сергиевой Лавры — "Записной” стол в Почаевской Лавре — Временная прописка — Страхования схимонахини З.— "Кто твои родители?” — Чудесный рассказ схимницы

Через две недели брат-пчеловод пришел в спецприемник с фотографиями для паспорта. Дежурный надзиратель пошел вместе с ним в паспортный стол, где ему выдали новый паспорт. Но теперь возникла новая проблема — с пропиской. По слухам, за прописку в курортном городе нужно было дать взятку в тысячу рублей. А где же взять такие деньги?
Однажды, после окончания церковной службы, к нему подошла его освободительница — секретарша епархиального управления и поинтересовалась, как обстоят у него дела с паспортом. Брат рассказал все, что сумел узнать, в том числе и о взятке за прописку. Этот разговор случайно услышала знакомая певица из архиерейского хора. Подойдя к пустыннику, она спросила:
—За что же вас столько дней держали под арестом?
Брат поведал ей о всех своих приключениях и, заканчивая повествование, сказал, что после получения паспорта остался "яко наг, яко благ”, почти не имея средств на существование.
—Пасеку мою ограбили одни бандиты, а деньги, вырученные за мед, отняли другие, но уже в милицейских мундирах…
Выслушав его, певица посоветовала брату обратиться за помощью в Троице-Сергиеву Лавру. Эта спасительная идея ему самому почему-то не пришла в голову.
Зиму брат-пчеловод прожил в городе, устроившись в соборе на должность певца малого хора с окладом сорок рублей в месяц, а в мае уехал в Загорск. В Лавре ему посоветовали обратиться к казначею. Отшельник рассказал ему о своем положении и показал непрописанный паспорт. Казначей ушел и вернулся с запечатанным почтовым конвертом, в котором лежало пятьсот рублей. Передав их брату, он посоветовал ему съездить еще в Почаевскую Лавру.
В Почаеве пустынник случайно встретил монаха, когда-то жившего у них на второй поляне за Амткельским озером. Сейчас он был уже в числе Лаврской братии. Тот повел брата к секретарю канцелярии, одновременно исполняющему должность казначея, и рассказал ему о нужде брата-пустынножителя. Секретарь, выслушав его, вынул из ящика письменного стола пачку денег и вручил их пустыннику. В пачке оказалось ровно пятьсот рублей. После этого знакомый монах повел его к казначею "записного стола”.
Приезжающие со всех концов страны богомольцы, купив просфоры, завязывают их обычно в свои просфорные мешочки, куда кладут вместе с поминальными записками свои пожертвования — пять, десять или пятнадцать рублей. Мешочки посылают в алтарь, где священники вынимают из них частички за тех, о ком вложена записка. После окончания проскомидии вынутые просфоры возвращаются паломникам, а деньги поступают в "записной” стол в распоряжение казначея "записного” стола и он раздает их щедрой рукой по своему усмотрению нуждающимся рабам Божиим. Сопровождавший брата монах привел его к казначею и рассказал ему о бедственном положении брата-пустынножителя. Тот вынул из ящика своего стола триста рублей и сказал:
—Приезжай сюда, если будет нужда, и пока я буду казначеем записного стола, из этих пожертвований всегда помогу тебе.
Вернувшись в Сухуми, пустынник пытался найти дом, куда он мог бы прописаться, но, увы… его поиски оказались тщетными. Все русские люди, прихожане храма, имели дома с ограниченной жилплощадью. Они были согласны прописать к себе брата, но милиция принципиально отказывала, мотивируя тем, что Сухуми является курортным городом с лимитированной пропиской. По какой-то случайности одна прихожанка, узнав о злоключениях пустынника, нашла его в храме и сообщила, что ее сосед — русский человек, участник войны, Герой Советского Союза, имеет свободную жилплощадь и притом умеет ладить с милицией.
—Думаю, что он пропишет вас,— сказала она,— но только это, к сожалению, не наш человек, он неверующий.
Брат подумал, что и среди неверующих есть добрые люди, а потому решил попытаться поговорить с фронтовиком. Женщина привела брата к нему в дом, но при взгляде на ветерана у пустынника дрогнуло сердце, потому что опухшее лицо и трясущиеся руки свидетельствовали о том, что человек этот — хронический алкоголик. Но все же обстоятельства заставляли вступить с ним в переговоры. Герой заверил брата, что сможет прописать его за тысячу рублей, которые необходимы для закулисной сделки в паспортном столе. С болью в сердце брат отдал ему тысячу рублей и паспорт. Через неделю он пришел к ветерану и действительно получил свой паспорт, но, увы… только с временной пропиской на один год. Брат с недоумением указал на это, но фронтовик уверенно объяснил, что все новые паспорта первоначально приписываются только на один год. И лишь по истечении этого срока прописывают постоянно.
Правда это была или обман, разобраться в том было уже невозможно. Несколько успокоившись, брат положил паспорт в карман и вышел из дома. Только теперь он почувствовал, как тяжесть, давившая его душу столько лет, словно гора свалилась с плеч. Наконец, исчез постоянный страх, что его в любой момент могут арестовать и осудить за нарушение паспортного режима. Но теперь появилась тоска по былому уединению. В последнее время, живя в своей пустыньке, брат уже приобрел было продолжительные состояния умного безмолвия. Эти состояния чистой молитвы оставались уже почти неизменными как при внешней, гласной молитве, так и при умственной, внутренней. В эти периоды молитва не прерывалась проникновением в сердце посторонних помыслов, даже самых тончайших. Но за время пребывания в городе, со всеми его волнениями, у него совсем остановилось умное делание по "рассуждению помыслов”, прекратилась и непрестанная молитва, ради которой он, когда-то покинув город, ушел в далекую Амткельскую пустынь, где трудился над ее созиданием дни и ночи. Для возобновления утраченного нужно было искать уединения, а обрести его можно было только где-то далеко в горах. Но в какой стороне и в каком краю начать эти поиски?
В один из двунадесятых праздников, находясь на верхних хорах, брат увидел сверху бывшую приозерную пустынножительницу схимонахиню З. После службы, отыскав ее среди прихожан, он вышел с ней в притвор. Там она рассказала брату о том, как полгода тому назад построила себе келейку на горном уступе и уединилась. Однажды утром, случайно взглянув вниз, она увидела, что недалеко от подножия скалы лежит человек. Осторожно спустившись в обход к тому месту, увидела, что незнакомец разбился, сорвавшись со скалы. Монахиня приехала в город, разыскала одну знакомую, и они утром, захватив с собой матрацовку, уехали к Ахалшенской развилке. С великим трудом женщины затолкали тело незнакомца в принесенную ими матрацовку и волоком подтащили к небольшому углублению возле подножия скалы. Затем уложили в него тело и завалили грудой камней.
После похорон женщина уехала восвояси, а схимонахиня З. осталась в келейке. При наступлении ночи ее объял какой-то неизъяснимый панический страх: ей стало слышаться, будто кто-то всю ночь ходит по скальному уступу ее келейки. Едва дождавшись утра, она сложила свои вещи в рюкзак и ушла оттуда и уже более трех месяцев скитается в городе по чужим квартирам.
Услышав об удобном и уединенном месте, брат попросил показать, где находится келейка, и монахиня охотно согласилась провести его туда. Утром они встретились на автостанции и в ожидании автобуса сели на скамью. После нескольких минут молчания брат спросил, продолжается ли у нее в сердце самодействующая Иисусова молитва. Она ответила:
—Да, действует, так же как когда-то, возле Амткельского озера, и ночью, во время сна, и днем. Только нет теперь тех отрадных состояний духовной любви, какие чувствовала я, живя в своей убогой келейке на отроге хребта. С необыкновенной силой я осознавала себя тогда невестой Христовой, и слова, что упоминаются в тропаре: "Тебе женише мой люблю и Тебе ищущи страдальчествую”, я опытно восчувствовала вместе с невыразимой словом духовной радостью невесты Христовой. В те незабвенные часы полуночных молитвенных бдений во время наития Благодати я не помнила ни себя, ни течения времени…
Брат был крайне удивлен тем, что город не оказывал на ее духовное состояние своего разрушительного воздействия, в ее сердце продолжалось невозмутимое денно-нощное благодатное бодрствование. Брату захотелось понять причину, по которой Господь удостоил ее этого духовного состояния, почти граничащего с тем пределом, при котором духовный человек пребывает среди мира, как в пустыне. Полагая, что у подобной подвижницы, по примеру многих святых Отцов, должны быть высокоблагочестивые родители, брат попросил рассказать о них.
—Мама у меня — неверующая, а отца своего я вообще не знаю, потому что я у мамы незаконнорожденная.
Пораженный таким ответом, брат спросил:
—А как же ты тогда уверовала, как стала членом Церкви и, наконец, как сделалась схимонахиней? Кто сообщил тебе об Амткельской пустыни и как ты пришла туда? Расскажи-ка мне, матушка, ради славы Божией, всю свою жизнь. Мне это очень и очень интересно.
В это время подъехал автобус. Пассажиров в нем было мало, все они сидели впереди, поэтому пустынники свободно расположились на последнем сиденье. Как только автобус отошел от станции, схимница начала свой рассказ.



ГЛАВА 44
"Давай зайдем в церковь” — Дивное пение — Надмирность — Бегом к храму — Литургия — Несостоявшаяся исповедь — Крещение

"После окончания средней школы я поступила на работу в торговую сеть, но меня вскоре откомандировали в город на курсы работников прилавка. Учились мы, начиная со второй половины дня и до позднего вечера. Однажды, после занятий, мы с подругой пошли на городской почтамт и возвращались в общежитие новой для меня дорогой. Идя незнакомыми улицами, мы оказались у ограды городского кафедрального собора. Подруга сказала мне:
—Давай зайдем в церковь и поставим по свечке перед иконой Николая Чудотворца, чтобы он помог нам успешно закончить наши курсы.
Для меня ее предложение было совершенной неожиданностью. Еще в школе нам было строго-настрого запрещено заходить в церковь, и я, из-за боязни, никогда не решалась пренебречь этим запретом. Я даже никогда не задумывалась — для какой цели построена церковь и что в ней совершается? И вдруг смелое предложение подруги будто сняло с меня ограничение школьного запрета, и я, ободрившись, пошла следом за ней.
Войдя в храм, мы обе купили по свечке. Подруга спросила у одной молящейся женщины — где находится икона Николая Чудотворца. Мы поставили пред иконой свои свечи и устремили взор вперед, туда, где в огоньках лампад и свечей, средь резьбы и позолоты уходящего ввысь иконостаса, мерцали золотыми нимбами незнакомые и в то же время какие-то родные лики святых.
В это время перед одной из икон появился священнослужитель, одетый в какую-то необыкновенно длинную одежду, и, подняв руку с кадилом, негромко возгласил: "Богородицу и матерь Света в песнех возвеличим”. Потом он неспешно пошел вдоль стен храма, развеивая повсюду какое-то благовонное курение.
А где-то в вышине церковный хор так тихо и так нежно запел не слыханное мною: "Величит душа моя Господа и возрадовася дух мой о Бозе Спасе моем”.
В тот вечер у меня почему-то было грустное настроение, и эта возвышенно-нежная мелодия, как бы сроднившись с моей душой, словно открыла в ней тайную дверь, о которой я и не знала. В моей душе возникло вдруг никогда не испытанное мною состояние неизъяснимого умиления, которое невозможно выразить никакими словами. На меня дохнуло какое-то сверхчувственное веяние чего-то иноприродного, чистейшего, духовного, неувядаемого в бесконечные веки и познаваемого только лишь, невыразимым внутренним чувством. Как будто бы все стеснилось в груди. Подступившие слезы против моего желания затуманили взор. Я стремилась внутренним усилием сдержать их, но это оказалось невозможным. Незаметно для себя я глубоко забылась, погрузившись в какую-то, как мне представлялось, новую сферу иного бытия, которое словами не изъясняется.
Не помню, сколько времени длилось это умилительно-блаженное состояние. Опомнилась я только тогда, когда подруга толкнула меня в бок и сказала:
—Ну, пойдем!
Так не хотелось расставаться с этими новыми благодатными чувствами, в которые я погрузилась всем своим существом. С досадой я подумала: "Почему она без малейшего сожаления готова променять это необыкновенное состояние блаженного умиления, которое, может быть, никогда в жизни больше не повторится, на какую-то пустую болтовню? Неужели ей приятнее находиться в общежитии среди людей, увлеченных бесконечными пустыми разговорами?!”
Дорогой подруга мне что-то рассказывала, размахивая руками, но я, оставаясь погруженной в себя, не запомнила ни единого слова из ее рассказа. В общежитии, не раздеваясь, я сразу рухнула на свою кровать, словно после больших трудов, и весь вечер пребывала в полном бесчувствии ко всему происходящему, находясь под глубоким впечатлением от своего внутреннего переворота. На вопрос подруг о причине перемены настроения я ответила, что мне нездоровится.
В моих ушах все еще звучали непонятные, но глубоко врезавшиеся в память слова умилительного припева: "Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога-Слова рождшую сущую Богородицу Тя величаем”.
В тот вечер я не стала готовиться к завтрашним занятиям. Ночью долго не могла заснуть, меня бесконечно тревожили один за другим возникающие вопросы о том, что же со мною произошло.
Утром, придя на занятия, я весь день провела в непрестанной рассеянности. Едва дождавшись окончания уроков, поспешно взяла под мышку все свои тетрадки и книжки и бегом побежала к городскому собору. Там уже началось вечернее богослужение. Я была крайне изумлена тем, что храм весь был заполнен народом и пройти вперед было невозможно. Пришлось стоять далеко от того места, где я находилась вчера. У какой-то высокой женщины я спросила, почему сегодня в храме так много народу. Повернувшись, она ответила:
—Как почему? Сегодня же суббота! Совершается воскресная служба: вечерня и утреня, потому и людей много, а завтра будет совершаться самая главная из всех служб — литургия.
Я стала вслушиваться в доносившиеся до моего слуха звуки. Сначала что-то протяжно читал предстоящий священнослужитель, а затем с воодушевлением, поочередно, отвечали два хора. Я пыталась сосредоточиться, чтобы вникнуть в смысл того, что там пелось и читалось, но кроме слов "Бог Господь и явися нам”, ничего не разобрала. Из-за бесконечно возникающего беспокойства от входящих в храм людей, которые бесцеремонно проталкивались вперед, я отошла в сторону и встала в каком-то укромном уголке, надеясь, что здесь мне удастся сосредоточиться, но и сюда непрестанно заходили люди, чтобы поцеловать висящие на стенах иконы, не давая ни на минуту обрести покоя. Это продолжалось в течение всей службы. Я так и не смогла, даже слегка, почувствовать то, что ощутила вчера.
На другой день утром я поспешила прийти в храм как можно раньше, но там уже было довольно много людей — оказалось, что по воскресным дням здесь совершается две литургии: ранняя и поздняя. Перед началом поздней я смогла обойти весь храм, с благоговейным удивлением рассматривая непонятные для меня предметы церковного обихода, расспрашивая о них и о многом другом всех, кто попадался мне на пути.
Перед началом поздней литургии я устроилась в нише бокового входа, откуда хорошо просматривался весь храм. Из боковых дверей алтаря вышел диакон и громким голосом возвестил прибытие архиерея. Хор мощным аккордом ответил по-гречески: "Тон деспотии ке архиереа имон…” Эхо с переливом отозвалось из-под купола храма. Я с нескрываемым удивлением следила за торжественной церемонией встречи и облачения архиерея, которое сопровождалось несмолкаемым пением двух чередующихся хоров.
Началась поздняя литургия. Тем временем слева от алтаря появился еще один священник. Люди поодиночке подходили к нему, и он, покрывая каждого из них каким-то полотнищем, о чем-то с ними разговаривал. Я спросила у стоящей рядом женщины, о чем они беседуют. Она ответила:
—Там совершается исповедь.
—А при каком условии разрешается подходить к ней?
—Нужно сперва подготовиться.
—А как?— продолжала вопрошать я.
—Нужно не меньше недели поститься, то есть вкушать постную пищу. Если имеешь усердие,— то только один хлеб и воду, а в следующее воскресенье приходи, и когда подойдет твоя очередь, предупреди священника, что ты пришла на исповедь впервые, тогда он будет задавать тебе наводящие вопросы.
Вдруг какая-то из стоящих около нас женщин тихо сказала:
—Не разговаривайте — сейчас будут петь Херувимскую.
В храме на минуту наступила полная тишина, а затем хор медленно и величественно запел: "Иже Херувимы, тайно образующе и животворящей Троице трисвятую песнь припевающе…” Люди стояли, словно окаменев, без малейшего движения в почтительном благоговении.
Закрыв глаза, я углубилась внутрь себя, надеясь повторно ощутить то сладостно-умиленное состояние, которое впервые познала день тому назад. Но увы, тщетными оказались все мои внутренние усилия. Они не помогли вызвать желаемого состояния.
После окончания литургии я вернулась в общежитие и моя жизнь потекла как будто по-прежнему: ежедневно ходила на занятия, но теперь каждый вечер незамедлительно спешила в храм, все время помня, что мне нужно готовиться к предстоящей исповеди.
В желанный воскресный день я снова пришла незадолго до начала поздней литургии и стала рядом с другими исповедниками. Дождавшись своей очереди, я подошла к священнику и сказала, что впервые пришла на исповедь. Он, удивленно посмотрев на меня, спросил:
—А на тебе крест есть?
—Нет,— ответила я.
—А ты крещеная?
—Нет.
—В таком случае я не могу тебя допустить к исповеди, потому что без крещения ты пребываешь вне Церкви.
Я отошла от него в недоумении. Одна из женщин, видя мое смущение, любезно взяла меня за руку и сказала:
—Перед концом службы выйди из храма и ожидай, а когда появится священник, ты подойди к нему и спроси, как тебе можно принять крещение.
Я так и поступила. Дождавшись его, поспешно подошла и, поклонившись, спросила о крещении. Он, несколько помолчав, спросил:
—А ты не спрашивала отца с матерью, может быть, они крестили тебя?
—Батюшка,— ответила я,— да мама моя неверующая, она еще хуже меня ничего не знает, она даже в церкви-то никогда не бывала.
—Ну, а отец?
—А отца своего я вообще не знаю, потому что я у нее — незаконнорожденная.
—В таком случае,— сказал он,— приходи завтра утром креститься.
На другой день я пришла пораньше и ожидала священника возле храма. Заметив меня, он разыскал какую-то работающую в церкви женщину и сказал ей:
—Ты будешь крестной матерью.
Потом привел еще и мужчину, которому назначил быть моим крестным отцом, и всех нас повел в "крестильню”.
После принятия крещения во мне появилось, на первый взгляд, странное, но неодолимое желание—быть только при храме. Во время учебных занятий я непрестанно помышляла только о храме и о богослужении. Какая-то неведомая сила влекла мой ум туда, где я так неожиданно для себя впервые ощутила внутренним чувством таинственное дуновение не от мира сего…



ГЛАВА 45
Работа в церкви — "Уезжай в монастырь” — Наставления иеромонаха — Тяжкая дорога в Почаев

Занятия на курсах стали мне теперь казаться неинтересными, никчемными, и я, наконец, забросив их, устроилась на работу уборщицей в храме. Здесь во мне появилась великая любовь ко всему, что окружало меня, и прежде всего к этой, казалось бы, ничего не значащей работе уборщицы. Я готова была целыми днями не выходить из храма: мыла полы, выбивала пыль из половиков, чистила до блеска металлические подсвечники. Невозможно сосчитать число земных поклонов, которые я совершала ежедневно перед каждой из протираемых мною икон. Без конца я целовала их, очень ясно ощущая какие-то чудные приливы радости, сопровождаемые непонятным для меня сердечным волнением. Не было теперь большей радости, как только быть в храме. Мне даже казалось странным, что священнослужители, певчие и прихожане после окончания службы обычно с такой поспешностью покидают его. Но главное, со мною произошло еще нечто более удивительное. Не нахожу слов, чтобы выразить чувство любви к каждому человеку и особенно к тем, которые посещали храм. Все они стали мне так милы, так любезны, что я считала их своими истинными братьями и сестрами.
В то время среди служивших в соборе священников был один иеромонах, человек уже преклонных лет, который, заметив мое усердие и привязанность к храму, однажды сказал мне:
—Я замечаю, что ты пребываешь в необыкновенном состоянии, которое, мне кажется, не осознаешь даже сама. Подобные приливы ревности к богоугодной жизни часто посещают некоторых молодых людей, пока сердце их еще свободно от пленения каким-либо житейским пристрастием. Но в дальнейшем редко кто из них может сохранить себя от тлетворного обольщения — рано или поздно мир ловит их в свои сети и заглушает ростки новой, духовной жизни, как это мне не раз приходилось наблюдать. Чтобы уберечься от соблазнительных приманок, которые везде и всегда подсовывают нам невидимые враги нашего спасения, нужно быть крайне внимательной к своим помыслам. Именно в этом и заключается вся суть богоугодного трудничества во спасение своей души.
Писание учит: Больше всего храни сердце твое; потому что из него источники жизни (Притч.4,23). Вот и в другом месте Писания упоминается все о той же предосторожности: Бдите и молитесь, да не внидете в напасть (Мф.26,41).
Но тебе, не имеющей познаний о сущности и методах невидимой брани, непременно должно поступить в монастырь, и там от опытных людей обучаться делу непрестанной молитвы, чтобы впоследствии иметь ее как воинское оружие, которым ты сможешь поражать невидимых врагов и разрушать их бесчисленные козни. Уезжай в монастырь, непременно уезжай, не растрать понапрасну дарованный тебе Богом талант, употреби его разумно для дела спасения души своей. А мыть полы в храме да выбивать пыль из половиков и без тебя найдутся охотники.
—А что такое монастырь?— спросила я его.
—Женский монастырь,— ответил он,— это содружество христолюбивых сестер, отрекшихся от мира и посвятивших себя на служение Богу. Живут они одной семьей под начальством матери игуменьи. Монастырь — это школа духовной жизни, там постигают великую науку самопознания через знающих дело наставниц. В монашеском общежитии быстро обнаруживаются различные душевные пороки через невольные столкновения между сестрами, благодаря которым удобно исправляется кривизна характеров. Это подобно речным камешкам, которые перекатываются течением и, сталкиваясь друг с другом, делаются гладкими и округлыми. Среди всех монастырских забот основным упражнением сестер в течение всего дня является так называемое умное делание, которое заключается во внимании к своим помыслам и очищении сердца непрестанной молитвой.
Вот поступи туда и ты, сделавшись невестой Христовой, как и все там живущие, посвяти себя на служение своему Вечному Жениху Иисусу Христу, обучись непрестанной молитве. Этим служа Ему во все дни и ночи, будешь возлюблена Им вечной любовью. Придет время, и Он возьмет тебя в Свой брачный чертог для жизни в блаженной вечности, и с Ним будешь веселиться в бесконечные веки.
По сердцу мне пришлось это его наставление, хотя многое из сказанного было еще не вполне понятно. Надо сказать, что к этому времени я успела уже прочесть толкование на Евангелие епископа Феофилакта, частично Библию и еще некоторые книги, какие нашлись в епархии. Однако его упоминание об умном делании, непрестанной молитве и о внимании к своим помыслам осталось для меня пока полной загадкой.
—А где находится женский монастырь?— спросила я у него.
—Сначала поезжай в Почаевский мужской монастырь,— сказал он,— и там узнаешь обо всем, что тебе понадобится для дальнейшей жизни.
Это неожиданное предложение разбудило во мне желание впервые проехать в поезде по просторам страны и самой увидеть все то, о чем я имела лишь смутное представление благодаря учебнику географии. Не теряя понапрасну времени, я пошла к архиерею и попросила у него благословения на свое паломничество. Вот так в середине мая я отправилась в дорогу с радужными мечтами о приятном и увлекательном путешествии.
Войдя в вагон, я долго отыскивала свое место и немало была смущена тем, что оно было уже занято. Оказывается, по ошибке в билетной кассе на это место продали два билета. Проводник успокоил меня, пообещав устроить, когда тронется поезд. Наконец, он указал мне одно незанятое место. Я разостлала постель с простыней, одеялом и подушкой, положила на полку вещи и улеглась в надежде на спокойный отдых. Но на первой же станции, когда я начала засыпать, проводник разбудил меня, подойдя с пассажиром, в билете которого был указан номер этой полки. Я поднялась, свободных мест больше не было. Целую ночь, а затем и все утро просидела я на мусорном ящике возле туалета. Лишь к концу дня освободилось верхнее боковое место, и проводник предложил мне занять его.
Во вторую ночь какой-то пассажир в нетрезвом состоянии, перепутав вагон, учинил проводнику скандал, чуть было не окончившийся дракой. Но как только он, осознав ошибку, отправился восвояси, в вагон вошли две семьи с малолетними детишками, которые подняли такой плач, что разбудили всех пассажиров. Наконец, они разместились и затихли. Но я еще долго не могла уснуть, слушая тревожный стук колес.
Проснувшись рано утром, когда все пассажиры еще спали, я вышла в тамбур и стала глядеть в окно на однообразные картины зеленеющих полей с мелкими перелесками, мелькающие деревни и села с виднеющимися кое-где куполами церквей. Рассматривала привокзальные постройки на железнодорожных станциях, суетившихся при посадке пассажиров и, наконец, утомившись, снова легла на свою полку, намереваясь заснуть. Но не тут-то было, проснувшиеся дети тотчас подняли плач и крик на весь вагон. Затем возле меня начались туалетные процедуры: матери забегали с детскими горшками, окончательно испортив воздух. И от моей первоначальной восторженности не осталось и следа. Так продолжалось изо дня в день с утра до вечера. Проезжая через Вятку, отцы купили детям игрушечные гармошки, и те устроили такой невообразимый шум, что впору было затыкать уши. Невольно в голове промелькнула мысль: "Если такое начало, каков же будет конец?”
Но вот поезд прибыл в Москву на Ярославский вокзал. Впервые оказавшись в большом городе, я бесконечно путалась везде и всюду, особенно с пересадками в метро. Москвичи все время куда-то бежали и неохотно отвечали на вопросы. Накатавшись до усталости по всем направлениям, я, наконец, добралась до нужной станции.
Всю ночь продолжались мои мытарства, пока мне удалось прокомпостировать билет. В ожидании посадки я присела на диван и… уснула, а когда открыла глаза и взглянула на стенные часы — ахнула, мой поезд уже ушел полчаса тому назад. Трудно передать мое огорчение! Побежала я к начальнику вокзала. Он позвонил куда-то и узнал, что следующий поезд отправится через три часа, взял мой билет, что-то написал на нем и сказал:
—Обратитесь во вторую кассу, Вам сделают перекомпостировку.
Но вот, наконец, я подъезжаю к Киеву. Здесь, думаю, населения в несколько раз меньше, чем в Москве, и, наверное, у билетных касс не будет такой толчеи. Оказалось наоборот. Более суток пришлось простоять у кассы на ногах, и только после этих страданий я вошла, наконец, в вагон отправляющегося во Львов поезда…



ГЛАВА 46
В обители — Чудесное избавление от отчаяния — "Келья” из ящиков — Пропитание с помойки — Обучение Иисусовой молитве — Жизнь в туалете — Благодатные прикосновения

Еще сутки поезд катил по равнинам Украины, пока не остановился на ближайшей к Почаеву железнодорожной станции. Выйдя из вагона, я увидела возле автобусной остановки толпу подобных мне паломников, в большинстве своем женщин, приехавших сюда со всех концов страны, чтобы поклониться святым мощам преподобного Иова, приложиться к Почаевской чудотворной иконе Божией Матери, выпить святой воды из Ее нерукотворной стопочки и вползти через узкое отверстие в темную пещерку, где когда-то подвизался великий раб Божий Иов, подивиться тем подвижническим трудам и терпению, какие понес он, живя в этой вырытой им самим подземной пещерке.
Прибывший автобус едва вместил меньшую половину ожидавших его пассажиров и, наполнившись до предела, неспешно покатил по асфальтовому шоссе. Вскоре я рассмотрела в окно необычную картину сгрудившихся на какой-то возвышенности прекрасных зданий и церковных куполов с крестами, над которыми возвышалась высокая колокольня. Их величественный облик произвел на меня такое сильное впечатление, что я не отрывала от них своего восхищенного взора до тех пор, пока автобус не остановился у самой Лавры.
Через минуту я уже была на ее территории. Только что окончилась поздняя литургия. Толпы народа выходили из собора и словно море разливались вокруг. Никогда еще я не видела так много верующих людей.
Я поспешно вошла в храм, чтобы приложиться к иконам в искусно сделанных кивотах. На одной из стен, возле иконы Божией Матери, были прикреплены костыли. Женщина, которую я спросила о причине их появления, объяснила, что когда-то, в давние времена, один человек, передвигавшийся с помощью костылей, с верою приложился к этой иконе и получил от нее исцеление, оставив на месте чудесного исцеления свои костыли. Но и в наше время люди, имеющие большие скорби, молясь пред нею в несомненной надежде на ее помощь, получают просимое.
Я долго еще переходила от одной иконы к другой, потом внимательно рассматривала настенную живопись и, наконец, выйдя из храма, стала с интересом разглядывать внутренние постройки Лавры. Заглянула даже в глубокий колодец, но тут ударили в колокол, извещая о начале вечернего богослужения. Служба длилась до поздней ночи, а по ее окончании все прихожане, приезжие богомольцы и даже нищие, которых на территории Лавры было великое множество, куда-то разбрелись.
Выходя из храма, я спросила одну женщину, где находится гостиница для приезжих? Она ответила, что здесь нет никакой гостиницы… Меня до глубины души поразило это сообщение. Как же теперь быть? Где найти место для ночлега?
Бродя в темноте туда и сюда, я наткнулась на большой штабель пустых ящиков, сложенных за туалетом общего пользования. Постояв несколько минут в раздумье, решила тут заночевать. Взяла два ящика, положила на землю, легла на них и заснула.
На рассвете, когда ударили в колокол, я поспешила в пещерную церковь, где по обычаю совершается ранняя литургия. Запел хор, молящиеся крестились и кланялись, только я стояла безучастно, ничего не видя и не слыша после ночи, проведенной под открытым небом в чужой стороне. Мой дух был подавлен, я ощущала себя бездомной бродяжкой. Мрачные мысли, одна страшней другой, замелькали в голове с молниеносной быстротой, все больше приводя меня в состояние уныния. Могла ли я предположить, отправляясь к этому оплоту Православия, что встречусь с обстоятельствами, которые полностью уничтожат мои восторженные надежды на скорое поступление в монастырь? Растерявшись, я боялась даже подумать о том, что ожидает меня после того, как закончатся все мои деньги.
Окончилась ранняя литургия. Выйдя из пещерной церкви, я пошла в Успенский собор к иконе Божией Матери, у которой видела вчера костыли. Встала перед ней на колени, и слезы невольно заструились по моим щекам. "Пресвятая Госпоже Богородице, Царица Небесная,— мысленно взывала я,— Тебе ведомы мои печали и горести, Ты знаешь мою нужду. Помоги мне в моем одиночестве, вразуми меня, укажи мне путь к спасительному пристанищу, отстрани от меня невыносимо тяжкое уныние, которого я не могу понести”.
Поднявшись с колен, я приложилась к ручке Владычицы и вдруг почувствовала, как в меня влилось какое-то невыразимо отрадное успокоение, от сердца будто отвалился тяжелый камень, не дававший мне свободно вздохнуть. Вместе с ним куда-то исчезло уныние, жестоко терзавшее душу, и мне вдруг стало так легко…
Как желанно и в то же время как неожиданно было это чудо! Оно возбудило во мне такую духовную ревность, что от моих мрачных мыслей не осталось и следа. Тут же в голову пришла идея соорудить себе подобие конуры внутри штабеля ящиков. Поблагодарив Владычицу, я поспешила к месту своего ночлега и, осмотрев его, убедилась в том, что действительно внутри штабеля можно устроиться. Тут же я распланировала, каким образом нужно будет переставить ящики, и когда наступила ночь, принялась за дело. Глаза постепенно привыкли к темноте, и я чуть ли не до рассвета возилась с ящиками, комбинируя их так и эдак, пока не образовался нужный вариант конуры внутри штабеля с маленькой лазейкой наружу, которую я заслонила небольшим ящиком.
Немного отдохнув в своей келейке, на рассвете по звону колокола я пошла в церковь на раннюю литургию, а потом отправилась разыскивать магазин, чтобы купить хлеба. По пути я нашла на улице два скомканных и грязных, но довольно больших куска целлофановой пленки, вымыла их и принесла в свою конурочку. Затем надергала из ящиков гвоздей и обила этой пленкой потолок и стены своей келейки наподобие палатки со скатом, на случай дождя. Так, никем не замеченная, я обосновалась в Лавре внутри штабеля ящиков, питаясь только хлебом и водой. Однажды, проходя возле помойки, я заметила в ней много кусков хлеба: Лаврская братия не имеет понятия о скудости в питании и потому чуточку зачерствевший хлеб выбрасывают вон. Собрав эти ломтики, я высушила их на солнце, а потом стала ежедневно наведываться на помойку, так что у меня отпала нужда покупать хлеб в магазине. Со временем я ознакомилась с бытом внутри и вне Лавры, завела даже поверхностное знакомство с некоторыми из прихожан.
В самом Почаеве проживает довольно много вольноопределяющихся монахинь, которые почти ежедневно бывают в храме. Мое внимание привлекли черные шнурочки с частыми узелками, оканчивающиеся кисточкой, которые они держали в руках. На мой вопрос одна из них ответила, что всякий монах или монахиня, принимая постриг, получает из рук своего духовного отца вот такие четочки с наказом: "Прими, сестра, меч духовный, иже есть глагол Божий, и носи его во устех твоих и непрестанно глаголи: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную”. При этом она подробно объяснила мне обо всем, касающемся этого делания, и оканчивая свое пояснение, добавила:
—Вот мы непрестанно в уме и творим молитву Иисусову, перебирая эти узелочки на четках.
—А можно ли и мне,— спросила я,— заниматься тем же деланием, которым занимаетесь все вы?
—Ну, конечно, можно,— ответила она,— преподобный Серафим Саровский всем и каждому, в том числе и мирянам, говорил: "Всегда и везде, при всяком деле или ином каком занятии, идете ли, или едете куда-либо, непрестанно творите молитву Иисусову”.
—А где можно было бы приобрести для себя такие четочки?— спросила я у нее.
—Да я тебе дам, у меня есть при себе запасные,— сказала она и, вытащив из кармана своего подрясника четки, подарила мне, но предупредила: — Самовольно не приступай к этому занятию, предварительно попроси у кого-либо из иеромонахов благословение на это благое делание и только после этого приступай к молитвословию.
Так я и сделала, испросив благословение. На людях я молилась молча, а когда оставалась одна, то произносила молитву вслух, в конурочке же своей молилась шепотом, чтобы не выдать себя, потому что в туалет постоянно заходили люди и могли меня услышать.
Так потекла день за днем моя молитвенная жизнь во славу Божию при абсолютной беспопечительности о завтрашнем дне. Целыми днями, находясь в своем убежище, я молилась и молилась, ни на минуту не выпуская четки из рук. Так же и ночью: чуточку усну и опять молюсь, спала я урывками. Если сильно начинал одолевать сон, то, выбравшись из своей конурочки, я разгоняла дремоту, бродя в темноте вокруг своего укрытия, а затем вновь забиралась в келейку и снова молилась и молилась, не давая себе передышки. Поначалу приходилось беспрестанно понуждать себя к молитве. Она шла очень и очень тяжело. Меня приводили в смущение всевозможные нелепые помыслы, которые в беспорядочном вихре неотступно носились в голове целым роем, противоборствуя моему начинанию.
Так прошло лето. В середине осени я заметила, что мое молитвословие стало совершаться само собою, причем с удивительной легкостью, без внутренних усилий. Вместе с тем появилась неожиданная помощь в виде внутренних мысленных толчков. Бывало, привлечет к себе мое внимание какой-то необычно яркий помысл, остановится молитва, но вдруг, будто из глубины сердца, почувствую мысленный толчок со словами: "Господи, Иисусе Христе…”, и ум, как бы опамятовавшись, подхватит эти слова, и дело молитвы пойдет своим чередом без малейшего понуждения с моей стороны. В храме, во время богослужения, я непрестанно слышала внутри себя бесконечно повторяющееся: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную”, но почему-то, когда начинал петь хор, молитва приостанавливалась, и тогда являлась нужда в собственном усилии. Не мешали ни чтецы, ни диакон, произносящий ектенью, внутреннее действие перебивалось только в минуты пения. После окончания службы я поспешно укрывалась в своей конурочке — до того отрадно было для меня уединение.
Незаметно наступили холода. Но, к счастью, уезжая с родины, я забрала с собой всю свою летнюю и зимнюю одежду, почему-то предчувствуя, что уезжаю навсегда. Теперь все это мне пригодилось. Спала я, уже не снимая зимнего жакета, однако вскоре жить в келейке стало совсем невозможно. Меня могли выдать мои следы на снегу возле штабеля ящиков, хотя я и пыталась заметать их веничком.
Однажды мне пришла мысль перебраться на жительство в братский туалет второго этажа. Сняв с большого ящика крышку, я прошла с ней в общежительный корпус. Там, в последнем отделении туалета, положила ее на рундук и улеглась на ней, свернувшись калачиком. Поскольку за всю ночь никто в туалет не зашел, я убедилась, что здесь смело можно определиться на жительство. Дождавшись позднего вечера, я стала приходить туда на ночлег. Привратники почему-то беспрепятственно впускали меня в любое время в коридор корпуса, видимо, считая уже за свою квартирантку. Живя в туалете, я почувствовала, что мое внутреннее молитводеяние стало совершаться не только днем, но и ночью, во время сна. Спала я очень мало, не более трех часов в сутки, да и то урывками. Сон был какой-то странный: вроде бы сплю, а может — и не сплю, но все время слышу внутри непрекращающуюся молитву. Однажды, во время такой молитвы, я почувствовала в сердце теплоту, которая стала распространяться от сердца по всему телу, и мне стало необыкновенно тепло.
Туалеты в корпусе не отапливались, но теперь меня это не беспокоило. С самого начала зимы моя душа пребывала в такой неизреченной пасхальной радости, что ее не могли омрачить никакие внешние обстоятельства. Было какое-то странное несоответствие между, казалось, невыносимо тяжелыми условиями моей жизни и этим удивительным состоянием души. Откуда, как оно появилось? Ведь я живу в туалете, питаюсь с помойки, мое положение хуже, чем у последней нищенки, потому что и та не имеет нужды искать пропитание на помойке. В полном смысле слова я была последним человеком среди всех окружающих меня. Мог ли кто сравняться со мной в моей скудости? Притом ни на минуту мне нельзя было терять бдительности, потому что территорию Лавры регулярно объезжала черная милицейская машина, подбирая подобных мне субъектов. До сих пор дивлюсь я наитиям неописуемой радости, не позволявшим даже на минуту укорениться в моем сердце унынию, когда, бывало, я с боязнью подумаю о завтрашнем дне. Подступит к сердцу какая-то теплая волна нечаянной радости и мгновенно изгладит все мои тревоги и опасения. И вновь я беззаботно продолжаю жить, не помышляя о будущем, предавая заботу о себе Промыслу Божию.
Благодаря знакомству с лаврскими монахами в течение зимы мне удалось прочитать многие аскетические творения святых Отцов, и главное — пять томов греческого Добротолюбия в русском переводе епископа Феофана. Ими-то я и руководствовалась в своей духовной жизни, не решаясь почему-то обратиться за советом к братьям, которых в то время проживало в Лавре около пятидесяти человек.
Наконец, томительное зимнее время окончилось, снег на территории Лавры растаял, и я снова перешла на жительство в свою конуру внутри штабеля ящиков. Ночами было еще холодно, а потому я не снимала с себя зимней одежды. Но здесь я вновь почувствовала полную свободу, потому что в братском туалете не могла читать ни канонов, ни акафистов. Однако меня ожидало неожиданное смущение: самодвижная Иисусова молитва крайне мешала внешнему молитвословию…



ГЛАВА 47
К старцу — "Из монахинь монахиня” — "Убирайся в 24 часа!” — Рекомендательное письмо — Постриг в схиму — В горы

Долгое время я находилась в недоумении, не зная, к кому обратиться за разъяснениями по поводу несовместимости двух способов молитвы.
Однажды, выйдя из храма, я обратила внимание на большую группу женщин, которые, как оказалось, собирались навестить какого-то старца игумена, проживающего недалеко от Почаева. Вместе с ними отправилась и я. Старец вышел во двор и всех нас благословил. Потом мы стали по очереди заходить в его келью, где он беседовал с каждой отдельно. Последней вошла я. Внимательно выслушав мой долгий рассказ, старец игумен, несколько помолчав, сказал:
—Останься здесь до завтра, я совершу над тобой монашеский постриг.
Затем он вышел из кельи во двор, вместе с ним вышла и я. Здесь уже стояли два стола, а на них кастрюли с едой. Монахини-послушницы, жившие при старце, пригласили всех на трапезу. Старец благословил стол и ушел в свою келейку, но после трапезы вновь вышел к нам, держа в руках множество иконок, роздал их, затем прочитал молитву в путь грядущим и всех по отдельности благословил. Женщины отправились в обратный путь, осталась только я.
Вечером, вместе со старцем, прочитала вечернее правило и молитвы на сон грядущий. Старец ушел в свою келейку, а меня уложили в общей комнате у матушек. Рано утром старец вышел во двор и сказал подошедшей к нему монахине-послушнице:
—Вечером будем совершать постриг в мантию. Приготовь для этого все необходимое. Та с недоумением спросила:
—Батюшка, почему в мантию, а не в рясофор, ведь она еще простая мирянка?
—Она из монахинь монахиня,— ответил он,— хотя и одета в мирские одежды. Вам об этом ничего не известно…
Этот разговор я случайно услышала через приоткрытое во двор окно и была им немало удивлена. Вечером после окончания келейного правила были принесены монашеские одежды вместе с мантией. Совершив пострижение, старец сказал:
—Теперь ты мантийная монахиня с именем Л., четок я тебе не даю, в них нет надобности.
В доме старца я провела еще два дня, получив ответы на множество своих вопросов. Прощаясь, он сказал:
—Исповедыоваться и причащаться будешь в Лавре, а если возникнет необходимость, приходи ко мне сюда.
Дорогой я старалась идти как можно быстрее, чтобы успеть к поздней литургии. У самой Лавры меня неожиданно обогнала черная милицейская машина и остановилась. Из нее вышел милиционер и, когда я поравнялась с ним, спросил:
—Ты местная или приезжая?
—Приезжая,— ответила я.
—Покажи твои документы.
Я отдала ему свой паспорт. Посмотрев на штамп прописки, он спросил:
—Ты что, в отпуске?
—Да,— отвечала я.
—Где твое отпускное удостоверение?
—А зачем оно мне нужно?
—Как зачем? Ты давно здесь находишься?
—Нет, только что приехала.
—А ну, садись в машину!
После допроса в отделении милиции меня заставили написать объяснение, потом вписали в книгу регистрации приводов номер и все данные моего паспорта и, вернув его мне, сказали:
—В двадцать четыре часа убирайся отсюда, чтобы больше ноги твоей здесь не было!
Из милиции я снова отправилась в Лавру. Впереди меня шел человек, похожий на священника, с двумя небольшими чемоданами в руках. Он остановился и, когда я приблизилась, спросил:
—Вы живете в Лавре, или в городе?
—В Лавре,— ответила я.
—Тогда не сможете ли провести меня в келью игумена К.?
—Идемте, я проведу вас.— Взяла из руки его один чемодан и поинтересовалась:
—А вы откуда приехали?
—С побережья Черного моря, из города Сухуми. А вы как здесь проживаете?— в свою очередь спросил он.
И пока мы шли не спеша по Лавре, я поделилась с незнакомым священником своей надеждой поступить в монастырь. Наконец, мы остановились у нужной кельи.
—Должен вас огорчить,— сказал он,— но в настоящее время из монастырей списывают и выпроваживают в мир всех молодых насельников и насельниц, так что для вас теперь везде будут закрыты двери. Вот что я вам посоветую. У нас в горах, за городом Сухуми, живут пустынники-монахи и монахини. Так вот, поезжайте туда, там вы наверняка устроитесь.
Он достал из кармана блокнот и написал рекомендательное письмо, а потом — адрес, где можно было бы остановиться на первое время в Сухуми. Подавая исписанный листок, неожиданный благодетель сказал:
—Вот по этому письму, вас проведут на Амткельское озеро к пустынножительницам.
Затем, раскрыв свой чемодан, вынул из него две книги: "Отечник” святителя Игнатия (Брянчанинова) и сочинения преподобного Исаака Сирина, говоря:
—Это я дарю вам на молитвенную память, чтобы вы не забывали поминать имя мое по окончании своего келейного правила.
Приняв драгоценный подарок, я поклонилась, поцеловала его руку и вышла из корпуса. Это предложение было для меня поистине спасительным, однако воспользоваться им я не решалась. У меня оставалась лишь небольшая сумма, едва достаточная для проезда домой. Любая неудачная попытка изменить свое положение могла оставить меня ни с чем. Я решила пока остаться в своей конурочке.
Так прошло лето, наступила осень. Похолодало. В середине сентября меня посетила мысль навестить своего духовного отца. Я вышла из Лавры до рассвета, чтобы не повстречать милицейскую машину, и благополучно добралась до старца. Ему я поведала обо всем, что произошло со мной за это время, и, конечно, о необычном совете сухумского священника. Выслушав меня, старец сказал:
—Поезжай, непременно поезжай! Затем встал, пошел в свою келью и принес сто рублей денег.
—Этого, при твоей крайней бережливости, хватит на проезд до Сухуми, а в случае неудачи и на обратный путь. Помолчав, добавил:
—Завтра я постригу тебя в схиму. После этого ты и отправишься в далекий и не ведомый тебе путь.
Рано утром, закончив келейное правило, он совершил чин пострига и облек меня в схиму с именем З., затем отслужил напутственный молебен и благословил меня, сказав: "Ангела тебе Хранителя, гряди ничтоже сумняшеся”.
Обратно шла я медленно, помня прошлую встречу с милицией. Тянула время, а когда приблизилась к Почаеву, забралась в кусты, чтобы дождаться вечера. Уже в темноте пришла в свою келейку. Утром сборы мои были коротки; взяла вещевой мешок и ушла из Почаева на железнодорожную станцию.
До Сухуми я добралась благополучно и немало была удивлена тем, что здесь даже не чувствовалось осени. Солнце грело по-летнему, вокруг все цвело и зеленело, а морской берег был заполнен курортниками. Найдя нужный дом, я передала хозяйке рекомендательное письмо и была с радушием принята. Через несколько дней, в сопровождении одной рабы Божией, рейсовым автобусом я уехала к горному селению Амткелы. Вещевой мешок с ненужными пока зимними вещами остался в доме хозяйки.
Мы сошли на последней остановке автобуса и между редкими домиками, утопавшими в зелени садов, направились по долине небольшой реки к обрывистому Амткельскому ущелью. Кое-где со скал спускались в реку туго натянутые толстые проволоки, по которым живущие наверху поселяне на блоках спускали в нее ведра и, зачерпнув воды, поднимали воротками наверх. В низовьях речная долина представляла собой равнину, сплошь покрытую низкорослыми деревцами мелколиственного самшита, с проложенной между ним автодорогой, которая тянулась по берегам этой мелководной речушки, переходя с одного берега на другой.
В конце долины мы стали взбираться по пастушьей тропе, вьющейся по отлогому, а местами скалистому и обрывистому склону, которым она замыкалась. Наверху перед нами раскинулось довольно обширное плато. Когда-то здесь было греческое селение по названию Опушта, теперь абсолютно опустевшее. Повсюду еще виднелись фруктовые деревья: инжир, персики, сливы, яблони и высокие ореховые деревья с висевшими на них плодами. По деревьям вился теперь уже одичавший виноград. Все дома давным-давно развалились и сгнили. Осталась только небольшая, построенная из камня, церквушка с провалившейся крышей.
Проходя мимо нее, мы увидели человека, производившего какие-то раскопки. На краю ямы стоял ящик в виде чемодана, в который он складывал выкопанные из земли кости. Мы долго стояли, пытаясь понять, чем он занят, и, наконец, попросили его объяснить, зачем он выкапывает кости. Человек этот оказался греком, жителем этого разрушенного селения. Когда-то, еще при Сталине, все его земляки были сосланы в далекий Казахстан на поселение. Здесь остались могилы его родителей, и он приехал с намерением их разыскать. С трудом он нашел их среди разросшегося папоротника и теперь выкапывает родительские кости, чтобы увезти в Казахстан и там, в саду возле своего дома, вторично похоронить.
Передохнув за разговором, мы продолжили свое путешествие, пробираясь сквозь заросли папоротника, достигающего высоты человеческого роста. Подойдя к краю этого плато, спустились по какой-то деревянной лесенке, почти без перекладин, в каменистую низменность. Тропинка стала извиваться вокруг гигантских камней-монолитов, постепенно поднимаясь вверх, и, наконец, впереди показалась часть Амткельского озера, расположенного, будто в котловане…”



ГЛАВА 48
Уступ над бездной — "Где же моя келья?” — Монахиня — плотник — Обратно в Сухуми

Увлеченные беседой, подвижники не заметили, что автобус остановился и шофер пытается завести заглохший двигатель. Все пассажиры уже вышли наружу и, не дожидаясь окончания ремонта, гурьбой пошли по дороге, так как до селения Ахалшени было уже недалеко. Брат-пчеловод и схимонахиня дошли с ними до Ахалшенской развилки, где автотрасса разветвляется на три направления, и, отделившись от толпы, направились по дороге, ведущей в глубь гор.
Пройдя некоторое расстояние, свернули в сторону и пошли по тропиночке, огибающей невысокую гряду. Автобус вывез их на вершину перевала, и теперь нужно было спускаться вниз по пологому косогору, затем довольно долго идти по гребню какого-то узкого отрога. По обеим его сторонам, несколько ниже гребня, росли нетолстые молодые дубы. Отсюда открывалась обширная панорама на простирающуюся у подножия ровную долину реки под названием Гумиста. По берегам ее, с обеих сторон, раскинулись зеленеющие поля, сплошь покрытые молодыми порослями кукурузы и табака. Посреди поля, разделяя его пополам, темно-коричневой полосой резко выделялась новая автодорога, одним своим концом взметнувшаяся серпантином до самых горных вершин и там теряющаяся в лесных дебрях. Другим концом она взбиралась к Ахалшенской развилке и далее к перевалу.
Схимонахиня стала спускаться по левой стороне отрога, пробираясь сквозь заросли дикорастущего жасмина и дзинжолии, кое-где повитые ежевикой. Отсюда начинался узенький уступ, образовавшийся в отвесной скале, шириной чуть больше метра. Она смело прошла по нему вдоль края ужасного обрыва, где при малейшей оплошности им грозила немалая опасность сорваться вниз. Брат последовал за ней. Через три-четыре метра проход несколько расширился, и они вышли на гладкую каменную площадку шириной примерно четыре и длиной шесть метров. От противоположного края площадки поднимался крутой, поросший деревьями склон. Отсюда можно было также спуститься к реке, придерживаясь за деревья руками.
Очутившись на знакомой террасе, схимонахиня обвела удивленным взором всю площадку и сказала:
—Вот здесь стояла моя келейка. Но куда она делась?! Ничего не пойму!
Она подошла к краю обрыва, высота которого была не менее двадцати пяти метров, и воскликнула:
—Вон где бревнышки от нее валяются! Боже мой, но как же она свалилась туда?
Разгадка вскоре, конечно, была найдена. Совсем недавно дорожники сильными взрывами, от которых содрогалась вся гора, пробивали новую дорогу к Ахалшенской развилке. От этих взрывов и обрушилась, очевидно, келейка.
Зная по опыту, как трудно найти в горах уединенное ровное место, брат мог только удивляться тому, что схимонахиня смогла найти такой удобный уступ, который едва ли можно было рассмотреть даже с вертолета. Он поинтересовался, где она жила во время постройки кельи в течение почти двух месяцев? Она указала на небольшое углубление с небольшим естественным козырьком в отвесной скале у противоположного края площадки, где можно было только сидеть. Там она и пряталась от дождя.
—А где же ты брала воду для питья?
—В речке,— ответила она.
Брат понял, что с маленьким бидончиком, рискуя жизнью, она спускалась к реке, зачерпывала воду и, держа бидончик в одной руке, а другой придерживаясь за деревья, выбиралась наверх. Эти прогулки, вероятно, совершались ежедневно.
—Ну, а впоследствии, когда я уже построила келейку и сделала крышу,— сказала она,— стала пользоваться дождевой водой, но вода была горькая из-за того, что крышу кельи я накрыла толью. Пришлось ее сорвать и накрыть железными листами, после чего вода стала иметь обычный вкус.
Отвечая на вопрос — из чего строилась келья, она указала рукой наверх, где по кромке скалистой стены росли молодые дубы. Она поднималась туда, привязывала себя веревкой к какому-нибудь дереву, чтобы не сорваться вниз, и пилила деревья ножовкой. Затем по размеру раскряжевывала их. Толстые обрубки с помощью клиньев раскалывала пополам, а те, что поменьше, таскала вниз целиком и из них строила келью с односкатной крышей. В одной стене пропилила отверстие, вставила стеклышко — получилось окно. Дверной проем завесила одеялом, внутри келейки поставила железную печурку, пропилила еще одно отверстие и просунула в него трубу. Позже она обмазала келейку глиной, заткнув ею все щели. Так и обосновалась тут на жительство…
Брат только удивлялся тому, как Господь помог этой немощной женщине построить келью на дикой скале. Для него это местечко было драгоценной находкой, потому что, во-первых, оно было абсолютно безлюдным, во-вторых, находилось недалеко от автодороги и, в-третьих, располагалось на середине горы, так что тяжелый груз пришлось бы носить не в гору, а с горы. Это было огромным преимуществом по сравнению с прежним местожительством. Но все же воспользоваться этой находкой брат так и не решился из-за сложности добывания питьевой воды. Полюбовавшись с высоты площадки на горный пейзаж, они отправились в обратный путь и вечерним автобусом уехали в Сухуми.
Вернувшись в город, брат снова стал петь в церкви на клиросе. Однажды у храма к нему подошла женщина, которая прежде помогла с пропиской, и сказала, что хозяин дома требует, чтобы монах-квартирант жил у него на квартире, иначе он выпишет его. От монаха, как он сказал, нет никакого дохода-комната пустует, и он не может принять в нее другого жильца, пока этот числится в домовой книге.
Для брата это сообщение было неожиданным ударом. При его окладе в сорок рублей пятидесятирублевая квартплата, причем без отопления, была, конечно, ему не по карману. Он понял, что тысяча рублей, которую он отдал за прописку, оказалась выброшенной на ветер. Оставалось только просить эту женщину не сообщать хозяину, что она видела его, а самому постараться в течение всего года избегать с ним встречи, чтобы тот не изъял у него паспорт и не отдал в паспортный стол для выписки.
Ну, а пока брат продолжал жить в городе на квартире у своих благодетелей, которые не требовали с него никакой платы.



ГЛАВА 49
Странствующий монах ведет в горы — У отца Лонгина — Бесцеремонный сван — "Она не золотая, а алюминиевая”

Лето шло, а брат-пчеловод все еще не мог решить, куда податься, в какую сторону ехать, чтобы вновь искать уединенное место для продолжения подвига.
Однажды возле церкви он случайно познакомился со странствующим монахом, который часто бывал у отшельников и поэтому знал пути во многие отдаленные пустыни, находящиеся за селениями Чины, Лата и Чхалта. Пчеловод упросил странника провести его в какую-нибудь отдаленную пустынь, пообещав пятьдесят рублей. Тот охотно согласился. На другой же день они закупили продукты, уложили в рюкзаки и первым автобусом отправились в далекое горное село — Генцвиши. Проехали примерно сто километров до поселка Лата. За сельсоветом попросили шофера остановиться. Вышли из автобуса и, чтобы их не заметили местные власти, поспешно продолжили путь извилистой тропой по косогору на вершину хребта. Здесь шла хорошо утоптанная пастушья тропа, ведущая на высокогорные луга. Шли довольно долго, пока не очутились в небольшой низинке, на окраине которой стояла почти новая, довольно большая келья с сенями.
Здесь жил монах-отшельник по имени Лонгин. Рядом с кельей был обширный участок плодородной земли, сплошь заросший сорной травой. Лишь небольшая его часть, примыкающая к самой келье, была обнесена невысоким частоколом. Там виднелись некоторые корнеплоды и съедобные травы. У кельи путники прочитали вслух молитву. Дверь приоткрылась, из нее выглянула пожилая женщина и пригласила войти. Поднявшись по ступенькам ветхой лестницы в сени-помост, они зашли в келью, перегороженную пополам глухой стеной. В одной половине жил о. Лонгин, а в другой находилась кухня, где обитала еще довольно крепкая здоровьем его послушница, монахиня Елена. Она исполняла все работы по дому и с великим благоговением служила старцу. Отшельник был на своей половине и молился. Мать Елена рассказала многое из того, что ей поведал старец о своей жизни среди горцев в глухой Сванетии, где он прожил долгие годы, терпя всевозможные досаждения и обиды от местных жителей. Несколько лет назад один странник захотел подвизаться вместе с отцом Лонгиным и построил эту пространную келью, но жить в ней почему-то не стал. Уехал опять в свое обычное странствие по монастырям России, Украины и Белоруссии. Таким образом, отец Лонгин остался здесь один.
В летнее время его часто навещали паломники. Помогали возделывать огород, приносили продукты, одежду, обувь и множество поминальных записок о здравии и упокоении своих родственников и знакомых. Каждую ночь, когда все уже спало глубоким сном, о. Лонгин взывал ко Господу: "Спаси, Боже, и помилуй по множеству щедрот Твоих всех благотворящих, милующих, питающих и упокоевающих меня, грешного раба Твоего, и заповедавших мне недостойному молиться о них и о всех их близких и сродниках. Сотвори милость Твою над ними”. Молился и о всех пустынножителях, подвизающихся в непроходимых лесных дебрях и горных пещерах, испрашивая им силу и крепость для совершения своих подвигов. Молился и о находящихся в монастырях священномонахах, иноках и инокинях, благочестно в постничестве и послушании пребывающих, прося облегчить их тяготу и утешить скорби. Молился и о нищих, сиротах, больных, увечных, престарелых.
Молился и о страждущих во всяких обстояниях: темницах, заточениях, ссылках; о гонимых ради исповедания православной веры. Молился и об отступниках, прося просветить их светом познания истины. Молился и о гонителях, прося смягчить ожесточение их сердец. Молился и о своих неприятелях, творивших и творящих ему напасти.
Этот раб Божий долгие годы пребывал в глубоком уединении, получая помощь Божию через паломников, которые приносили ему нужное для существования по слову преподобного Серафима Саровского, который говорил: "Удвой подвиги, и мир, как раб, будет служить тебе…”
Во время их беседы старец медленными шагами поднялся по лестнице на помост, отворил дверь и, с трудом переступая через высокий порог, вошел в кухню. Это был монах, по облику напоминавший древних аскетов. Таких можно увидеть лишь на страницах скитских патериков или на старинных фресках. Крайне измождённый воздержанием, выше среднего роста, несколько сгорбленный, весь убеленный сединами. На первый взгляд казалось, что ему не менее ста лет. Позже он, между прочим, рассказывал, что на своем веку пережил трех царей. Старец видел еще довольно хорошо, однако взор его уже потухал. Слух тоже несколько притупился. Но в целом, для своего возраста, он выглядел на редкость бодро.
Обратившись лицом к иконам, отец Лонгин прочитал молитву "Достойно есть”, затем уже поприветствовал паломников и, помолившись перед трапезой, пригласил гостей за стол. Мать Елена стала разливать по мискам похлебку. После окончания трапезы старец прочитал благодарственную молитву: "Благословен Бог милуяй и питаяй нас от юности нашея, даяй пищу всякой плоти, исполни радости и веселия сердца наша…” Потом сел на отдельной скамеечке и, устремив взгляд на посетителей, спросил их о причине прихода к нему.
Брат-пчеловод кратко рассказал старцу о своих бедах и выразил желание подыскать где-нибудь поблизости удобное пустынное местечко. Отец Лонгин, посочувствовав ему, ответил:
—Можно было бы тебе построиться недалеко от моей кельи. Здесь вполне удобное место для отшельничества.
Поблизости находится основная дорога. Доставка продуктов этим значительно облегчается. Но, к сожалению, есть одно непреодолимое препятствие. Недалеко проживает один местный сван. У него семья — двенадцать человек. Они время от времени тщательно обыскивают мою келью и уносят к себе все мои продовольственные запасы. При этом они успокаивают меня: "Тебе русские еще принесут, а нам никто ничего не принесет. Нам нечем кормить своих детей”. И это продолжается уже в течение многих лет. Господь в конце моей жизни предоставил мне этим великую возможность научить себя одинаково смотреть на всех людей: и на тех, кто дает мне, и на тех, кто отбирает; на тех, кто хвалит, и на тех, кто хулит. Но ты, любезный брате, не сможешь ужиться в этом месте. Даже если ты скрытно построишь свою келью в зарослях кустарника, они все равно, рано или поздно, отыщут ее и будут постоянно тебя грабить. И после всех своих великих трудов тебе придется уйти отсюда ни с чем…
После такого рассказа пчеловоду ничего не оставалось, как только вернуться в город. Но прежде чем уехать, брат решил задержаться у старца на три дня и помочь ему. Он сделал новую лестницу, перекрыл крышу на дровянике, вместе со странником заготовил дров. Потом начал сооружать посередине огорода солнечные часы для матушки Елены. В полдень к келье подошел какой-то парень — сван. В руке у него была цалта (своеобразный топор-секира с откованным на носке острым, режущим крючком) для рассекания стелющихся по земле зарослей терновника, ежевики и прочих сорных порослей. Подойдя к изгороди, он навалился на нее грудью и стал пристально смотреть на брата, занимавшегося устройством солнечных часов. У пчеловода из-под рубашки свесился наружу нательный крест на толстой алюминиевой цепочке. После специальной заводской обработки алюминий имел цвет золота. Увидев блестящую цепочку, парень устремил на нее пристальный, хищный взор. Глаза его с необыкновенно расширенными зрачками внушали ужас. Пустынник догадался, что это сын свана-грабителя, о котором рассказывал старец. Сразу же мелькнула тревожная мысль: дикарь по своей дурости может убить за эту ничтожную пустяковину. Пчеловод приостановил работу и подошел к свану. Снял с шеи цепочку с крестом, показал ему и, рассмеявшись, сказал:
—Она не золотая, а алюминиевая.
Затем натянул ее, и она разорвалась. Парень долго смотрел с удивлением то на разорванную цепочку, то на смеющегося брата. Наконец, сообразив, в чем дело, и сам громко расхохотался. После этого он ушел.
На следующий день, рано утром, братья отправились назад, в Сухуми.



ГЛАВА 50
В горы, к о. Серафиму — Живой старец в гробу — Рассказ послушника — Благословение схимника — Пешком на Кавказ — У трех отшельников — Наставление отца Онисифора — В учении у старца — Лесник-эксплуататор

В городе брат-пчеловод пробыл около недели, а затем двинулся в Верхнебарганскую пустынь, где, как он слышал, подвизался в то время старый монах-отшельник, отец Серафим. Дорогу брат знал только понаслышке. В полдень он сошел с автобуса возле греческого селения Чины и, взвалив на плечи свой объемистый рюкзак, пошел к уже знакомой Георгиевке, куда еще не была проведена автомобильная дорога. Путь был довольно долгим. Только к вечеру он добрался до места и остановился на ночлег в маленьком домике монаха Онисифора, на окраине Георгиевки. Подробно расспросив его о маршруте, рано утром, чуть свет, отправился в путь. Дорога поднималась все выше и выше. Обливаясь потом, шаг за шагом он приближался к перевалу. Наконец, изнурительный подъем окончен, и сразу же начинается не менее мучительный спуск с предельным напряжением всех сил. Через полтора-два часа путник очутился на пологом склоне и вскоре вышел к мосту. Перешел на другой берег, а дальше — неизвестная развилка, о которой отец Онисифор ничего не сказал. Брат остановился и долго раздумывал, куда же идти.
Неожиданно появился Василий — послушник отца Серафима. Этот раб Божий шел в Георгиевку, но, увидев, что брату нужна помощь, решил вернуться, чтобы его проводить. Он взвалил себе на плечи тяжелый рюкзак пчеловода и повел в свою пустынь. Следуя за Василием, пчеловод внимательно осматривал незнакомую местность. Примерно через час показалась примитивная водяная мельница с длинной вереницей водосточных желобов, которые лежали на специально устроенных козлах на высоте не менее двух метров. Недалеко от мельницы начинался частокол, окружающий огород старца. Там росли кукуруза, фасоль, картофель и другие корнеплоды, а также щавель. Еще несколько минут ходьбы по тропе вдоль изгороди — и, наконец, пустынная келья, представляющая собой длинную постройку из нескольких помещений под одной крышей. По обеим ее сторонам находились кельи отца Серафима и его послушника, а в середине — дровяник и кухня, где они варили себе пищу на костре по кавказскому обычаю. Рядом с огородом была небольшая пасека с двухкорпусными ульями.
Примерно в десяти шагах от кельи, с южной стороны, росло огромное дерево — грецкий орех. Брат невольно обратил внимание на большой крест возле ствола. На небольшом листе жести, прибитом ко кресту, прочитал потускневшую от времени надпись: "Под сим крестом покоится прах схимонаха Феофила, в Бозе почившего семнадцатого дня, тысяча девятьсот пятнадцатого года, неисходно подвизавшегося в этой пустыни сорок лет”. У брата замелькали умиляющие сердце мысли: "Как давно это было! Как давно прошли те дни, когда трудился здесь во славу Божию и закончил свою отшельническую жизнь этот не известный миру добрый воин Христов! И от него осталась лишь эта скромная эпитафия…” Могила отшельника с течением времени оказалась под корнями выросшего на ней грецкого ореха. Его посадил в давние годы какой-то заботливый человек, по всей вероятности, монах-сподвижник, живший вместе с отшельником…
Василий отнес рюкзак пчеловода в свою комнатку. Зашел к отцу Серафиму, взял старца, как ребенка, на руки и унес в туалет. Потом вернулся с ним в келью. Отец Серафим уже ослеп и неподвижно лежал в гробу, не имея сил ни подняться, ни даже повернуться. Василий через каждые четыре часа поворачивал его с боку на бок, чтобы не образовалось пролежней. В урочные часы кормил и поил с ложки. По утрам, подымая из гроба, выносил из кельи и умывал. Время от времени переодевал в чистое белье и чистый подрясник. Расчесывал на голове волосы, чтобы они не спутались и не скатались в сплошную косу. Часто перестилал подстилку. Стирал и чинил износившееся белье.
Дивное дело! Василий был единственным сыном у своих родителей. Они, конечно, надеялись, что в старости он будет их кормильцем. Но… получилось не так, как они предполагали. Будущий послушник услышал однажды от простого человека поучение о Боге — Творце всего сущего, о Царствии Божием, о рае с его бесконечными блаженствами и об аде с его нескончаемой мукой. Воспринял всей душой услышанное, уверовал в Евангелие и решил взять на себя благое иго Христово. Священное Писание учит: Кто любит отца или мать более нежели Меня, не достоин Меня (Мф.10,37). Боголюбец оставил родительский дом и уехал в Почаевскую Лавру с надеждой поступить в монастырь, но в приеме ему было отказано из-за переполненности штата, разрешенного патриархией. Нужно было возвращаться домой. Будучи долгое время в Лавре, он успел повидать все ее достопримечательности. Побывал и в других святых местах, чтимых приезжающими в Лавру паломниками. От них Василий узнал, что недалеко от Почаева, в одной деревеньке, независимо от Лавры проживает схимонах Епифаний, широко известный богомольцам. Василий разыскал схимника и рассказал ему о своей скорби. Подвижник проницательно посмотрел на брата. Просветленное лицо старца приняло какое-то необыкновенное выражение, и он сказал:
—Чадо, на Кавказе живет старый монах-пустынножитель отец Серафим. Иди туда и будь его послушником. Не оставляй отца Серафима до его смерти.
—А где он, батюшка, проживает? Как найти его? Кавказ-то ведь большой!
—Иди до Сухуми, а там все сам Бог управит,— утешил отец Епифаний и дал ему денег на дорогу.
Купив в книжном магазине географическую карту, Василий отправился в далекое путешествие, отмечая на карте карандашом места своего следования. Три месяца шел он по шпалам, а также шоссейными и проселочными дорогами и преодолел более двух тысяч километров. Ночевал где и как придется: в банях, на окраинах селений, в колхозных сараях, в гуменниках, в скирдах соломы, в стогах сена, под мостами, под рыбацкими лодками на берегах рек, в шалашах рабочих лесоповала, а то и просто под открытым небом в лесу. Питался он только хлебом с водой, потому что не заходил в города и села, боясь встретиться с милиционерами. Одежда его стала очень грязной, и это могло привлечь их внимание. К тому же у него выросли усы и небольшая борода.
В Сухуми он сразу же направился в храм. Был какой-то полиелейный праздник, но прихожан было немного. После службы народ быстро разошелся. Василий в недоумении вышел из храма: куда идти? Где ночевать?! В пути не возникало никаких сомнений. А тут сразу нахлынула волна тревожных дум: "Я зашел в такую даль. Здесь нет ни одного знакомого мне человека. Вдруг какая-нибудь непредвиденная случайность, и как тогда выбраться обратно?! Кто протянет руку помощи? Деньги кончаются. Я пришел в летней одежде, а время клонится к осени!”
В это время отворилась калитка, и через нее поспешно зашел в церковную ограду молодой бледнолицый бородатый человек невысокого роста. Он перекрестился и благоговейно вошел в храм. Подошел к аналою, трижды земно поклонился, поцеловал икону праздника. Затем приложился ко всем иконам, положил земной поклон перед царскими вратами и вышел из храма. Увидев Василия, подошел к нему, и они разговорились.
—Давно ли окончилась служба?— спросил незнакомец.
—Полчаса назад,— ответил Василий.
—Из какой ты пустыньки, брат?
—Да нет, я не из пустыни. Только еще собираюсь.
—А в какую?
—Да к отцу Серафиму.
—Ну, это недалеко от нас. Его келья находится на Верхних Барганах, а мы живем возле Нижних Барган.
—Так ты знаешь к нему дорогу?
—Знаю.
—Любезный братец! Прошу тебя, ради Христа, проведи меня, пожалуйста, к отцу Серафиму.
—А когда ты хочешь пойти туда?
—Да хоть сегодня же.
—Нет. Сегодня уже невозможно. Последний рейсовый автобус, идущий в наши края, давным-давно ушел. Я сегодня сам намеревался было уехать, да вот несколько замешкался и прозевал его, поневоле пришлось остаться в городе. Пойдем сейчас к одному странноприимцу, у него переночуем, а завтра, рано утром, на первом попутном автобусе доедем до греческого селения Чины и оттуда уже пойдем на Верхние Барганы.
На следующий день, вечером, они уже добрались до поляны Сухая Речка, на которой в то время жили три пустынножителя: отец Пахомий, отец Онисифор и отец Сергий. На поляне, площадью в полгектара, было когда-то много больших камней. Насельники совместными усилиями обкопали их и с помощью рычагов и ваг откатили в стороны. Но самые крупные валуны посреди поляны остались. По краям поляны росли фруктовые деревья, приносившие обильные плоды. Все свободные клочки земли занимал огород.
Василия на ночлег пригласил к себе в келью отец Онисифор, а его проводник ушел к отцу Сергию. Словоохотливый отец Онисифор стал расспрашивать Василия о прошлом, интересуясь причиной, побудившей его прийти в эти далекие места. Василий рассказал ему о своей жизни и путешествии на Кавказ. Отшельник внимательно слушал и часто с удивлением восклицал:
—Видишь ты! Вот оно как!,/p>
Наконец, он сказал:
—Как видно, Господь избрал тебя для пустынножительства, а не для монастырского общежития. И я хочу предупредить тебя, чтобы ты со всем усилием ополчился против уныния и блуда. Слушай меня со вниманием, потому что я преподам тебе общее для всех пустынножительствующих назидание, которое и сам когда-то выслушал от прежде подвизавшихся отцов. Не пренебрегай этим наставлением, ибо оно окажет тебе в будущем великую пользу.
Прежде всего избегай праздности, всегда будь занят каким-либо трудом, чтобы оградить себя этим от бесовских козней. Без времени на постель не ложись. Спи не более пяти часов, причем с перерывом. В полночь обязательно подымайся на полунощницу и не менее двух часов этого времени посвящай молитве. Блудные помыслы не принимай. В противном случае враг угонит тебя из пустыни, и сам ты потопчешь ногами своими все свои добрые начинания и останешься посрамленным в своей совести, как воин, убежавший с поля боя.
После беседы пустынник предложил Василию лечь спать на свою лежанку, потому что время было уже позднее, а сам начал совершать вечернее правило. Молился молча, чтобы не беспокоить гостя.
Василий, утомленный продолжительным путешествием, быстро уснул. Примерно во втором часу ночи проснулся и, к своему немалому удивлению, увидел такую картину: отец Онисифор, несколько склонившись, спал, сидя на низком стульчике. Затем вдруг встрепенулся, перекрестился и начал молиться. Брат снова уснул. Проснулся уже перед рассветом и опять увидел отца Онисифора бодрствующим, немало удивляясь необыкновенному образу жизни, проходившему средь непрестанного молитвенного бодрствования.
Утром путники двинулись дальше. Спустились по косогору узкой тропой между зарослями самшитника и через час очутились на берегу быстрой речки. Перешли через нее и стали подниматься вверх по течению, то удаляясь, то приближаясь к берегу. После полудня пришли, наконец, к отцу Серафиму.
Старец пилил дрова одноручной пилой.
—Отец Серафим,— обратился к нему Василий,— схимонах Епифаний прислал меня к вам, чтобы я стал вашим послушником.
—Никакого Епифания я не знаю,— ответил отшельник, немного помолчав,— но догадываюсь, что устами его сам Господь прислал тебя, зная, что я уже изнемогаю… Ну, оставайся. Будем жить вместе.
И с этого дня у Василия началась новая жизнь под руководством опытного монаха-отшельника. Старец Серафим был не слишком начитанным монахом. Он руководился лишь собственным духовным опытом. Когда-то в молодые годы, еще в монастыре, он воспринял всем доступный и самый безопасный молитвенный метод преподобного Иоанна Лествичника, которому и начал учить послушника Василия, предостерегая его от преждевременных попыток соединить ум с сердцем и объясняя приемы мысленной брани с бесами.
Пустынник опытно познал страшное душевное томление, вызываемое демоном уныния. Этот злой дух пробуждает тоску о прошлом, заставляет стремиться к разговорному общению и постоянно напоминает прежнюю греховную жизнь по стихиям падшего, погибающего мира. Постепенно, пройдя с помощью Божией сквозь горнило мучительных борений, сей доблестный муж приобрел навык сразу же улавливать и пресекать обольстительные мечты, насылаемые бесом, и стал совершенно неуязвим для мысленных врагов.
Эту науку отец Серафим со временем преподал и Василию, обучив его постоянному внутреннему вниманию. Но диавол начал новую атаку — теперь уже извне, стремясь создать нестерпимые жизненные условия и этим сокрушить послушника.
Примерно на расстоянии четырехсот метров от кельи отца Серафима находился неофициально построенный дом лесника с большим участком пахотной земли, на котором он выращивал кукурузу и фасоль для продажи зимой на городском рынке. Была у него там и большая пасека, приносившая огромный доход. Сам он жил в Георгиевке и время от времени навещал свой огород, приезжая на лошади. Но чаще всего приезжал его отец. Однажды он случайно увидел Василия. Подозвал к себе, допросил и потом сказал:
—Если ты будешь помогать мне на огороде и пасеке, я разрешу тебе здесь жить. А если не будешь, сейчас же выгоню отсюда.
Василий оказался в безвыходном положении. Пришлось согласиться. И с этого дня началась непредвиденная кабальная жизнь. Чуть свет отец лесника приходил к келье и кричал:
—Василе, кукуруза надо тохать (пропалывать)… Василе, фасоль палка рубить надо (для фасоли палки рубить)… Василе, челы, челы медведь караул надо (пчел от медведя караулить).
А тут свой огород и пасека, хозяйственные дела по келье, уход за старцем. И так потянулись месяц за месяцем, год за годом. Жизнь была еще сравнительно терпима, пока старец мог самостоятельно выходить по естественным надобностям. Но вот настало время, когда он совсем занемог и ослеп.
Бездушный эксплуататор, использовав безвыходные обстоятельства, полностью поработил покорного Василия. Изнемогая, послушник начал роптать, жалуясь отцу Серафиму:
—Батюшка, у меня уже не хватает терпения, я совсем выбиваюсь из сил.
—Чадо Василий,— смиренно отвечал старец, успокаивая послушника,— все здесь прежде жившие: Пимен, Мисаил, Ефрем — тоже тянули это кабальное ярмо. Тянул его и я. Теперь продолжай ты. В давние времена, чадо Василий, в общежительных пустынях заставляли послушников выполнять тяжелую работу, которая не приносила никакой материальной пользы. Например, до полудня носить камни на гору, а потом стаскивать их вниз; или целый день строить из этих камней стену, а к вечеру разрушать ее. И так каждый день, в течение долгого времени, потому что ум у труженика менее борим губительным пустомыслием. А вся суть богоугодной жизни заключается в святости помышлений. Ты должен непрестанно трудиться ради спасения души своей. Труд никого не погубил, а праздность погубила многих. Иди потрудись, потрудись. Бог все немощи человеческие терпит, а ропотника терпеть не может. Наш путь узок и тернист.
Несколько успокоенный Василий, как бессловесный вол, продолжал тянуть тягостное ярмо, помня наказ схимонаха Епифания: быть при отце Серафиме до самой его кончины. Господь, в свое время, за эти труды и уход за старцем даровал Василию непрестанную Иисусову молитву. О цене этого великого дара имеет понятие только тот, кто пытается долгие годы стяжать это бесценное сокровище.



ГЛАВА 51
У матушки Ангелины на Сухой Речке — Постройка кельи — Разрубленная нога — Исцеление освященным маслом — Кончина старца Серафима

Пока брат гостил у отца Серафима, подошел праздник святого пророка Илии, и Василий получил выходной. Рано утром он повел брата в один потаенный лесной уголок, найденный в былое время и весьма удобный для пустынножительства.
Территория Верхних Барган, Сухой Речки и Нижних Барган была в ведении двух лесников. За одним числился Верхнебарганский лесоучасток, а за другим Сухая Речка и Нижние Барганы. Место, куда они шли, находилось близ Нижних Барган, примерно в шести или шести с половиной километрах от кельи старца, но только не в глубь гор, а в сторону Георгиевки.
Через полчаса они вышли на поляну Сухая Речка. Перед ними раскинулся обширный огород. Василий, подойдя к близстоящей келье, прочитал молитву. Изнутри послышалось "Аминь”. Он отворил дверь и вошел вместе с пчеловодом. Там они увидели пожилую женщину и двух молодых парней. Василий прочитал "Достойно есть” и сказал:
—Поздравляем вас, матушка Ангелина, и хлопцев с праздником святого, славного пророка Илии.
—Поздравляем и мы вас,— ответила она, зажигая лампаду.
Женщина расспросила Василия о самочувствии отца Серафима, и вскоре путники, покинув ее келью, продолжали спуск по той же узкой тропе среди зарослей самшитника.
Брат поинтересовался, у кого они были, и услышал такую историю. Несколько лет назад один русский пчеловод из Сухуми завез на Сухую Речку ульи с пчелами и нанял Ангелину сторожить их. Она взяла с собой сына и поселилась здесь. А потом летом, во избежание возможных искушений, пригласила к себе своего родственника, хотевшего жить по-монашески. И они стали подвизаться втроем.
Через два года пчеловод увидел, что пасека не оправдала его расчетов, и решил все ульи увезти обратно в город. Ангелина не пожелала уехать с Сухой Речки и осталась. Вот так и живут они в этой пустыни, исполняя по возможности молитвенное правило прежде живших на этом месте отцов.
В это время сверкнула молния. Загремел гром. Через две-три минуты стал накрапывать дождик. Василий сказал:
—Ильин день без грозы не бывает.
Они ускорили шаг и через двадцать-тридцать минут пришли на место. Брат окинул беглым взглядом небольшой клочок земли, сплошь заросший рододендроном и самшитом. Вокруг росло множество каштанов средней толщины, пригодных для постройки кельи. Невдалеке, у подножия горы, бил источник. Брату очень понравилась эта укромная равнинка, расположенная, как говорил Василий, не далее тринадцати километров от селения Чины, возле которого пролегла основная дорога. И ходить туда можно было, далеко минуя Георгиевку.
Не теряя понапрасну времени, пчеловод на другой же день отправился в Сухуми. Там он взял палатку, которая хранилась в доме знакомых, прихватил с собой рулон толи и еще кое-что необходимое. А на следующий день, утром, сел в автобус и возвратился к селу Чины. Не доезжая до остановки, вышел и уже знакомым путем пошел в пустыньку. Пришел уже к вечеру, поспешно поставил палатку, собрал дрова и разжег большой костер для защиты от медведя. Поддерживая огонь, всю ночь просидел у костра. Чуть свет, немедля ни минуты, пошел на Верхние Барганы и взял у Василия плотницкий инструмент. На обратном пути зашел на Сухую Речку. Там ему дали лом, кирку и две лопаты. И вот началась расчистка площадки для кельи — спешная и тяжелая работа.
Рано утром, когда на лесоучастке не могло еще быть лесника, он валил каштаны и распиливал на отрезки нужного размера. Осторожно сдирал с них кору и клал ее на землю штабелем, крест-накрест, чтобы она не коробилась. Толстые баланы ранним утром раскалывал пополам и потом работал легкими ударами топора, чтобы не услышал лесник. Дело успешно продвигалось.
Однажды неожиданно начался сильный дождь. Брат второпях схватил в руки весь плотницкий инструмент и забежал с ним в палатку. Вдруг, каким-то странным образом, топор вырвался из руки и упал лезвием на правую ногу. Сквозь разрубленное место из сапога полилась кровь. Пчеловод быстро разулся, перетянул ногу ниже колена шнуром, лег на спину и поднял ступню вверх. Через несколько минут кровотечение приостановилось. Пустынник разорвал полотенце, забинтовал им рану и слегка ослабил шнур. Кровь стала просачиваться сквозь повязку, но вскоре свернулась. Раненый вышел из палатки, отпилил себе палку и смастерил из нее костыль, намереваясь назавтра дойти до дороги и уехать в городскую больницу. До этого случая брат ежевечерне разжигал вблизи палатки огромный костер из толстых чурбаков, и они, не затухая, горели до самого рассвета. Но в тот вечер боль в ноге лишила его такой возможности, и он лег спать без костра. Ночью проснулся от близкого шума: в нескольких шагах от палатки медведь ворочал коряги. Превозмогая боль, пчеловод отыскал ощупью топор, взял в руку и вышел наружу. Вокруг была непроглядная тьма. Медведь спокойно продолжал свое занятие. Брат крикнул на весь лес и стал хлопать в ладоши. Прислушался — вокруг тишина. Постояв несколько минут, зашел в палатку. Сел на лежанку и просидел до рассвета, ни разу не услышав ни малейшего шороха.
Когда рассвело, брат начал развязывать повязку, с болью отрывая от рассеченного места присохшее полотенце. В глубокой ране, раскрывшейся до самой кости, виднелось перерубленное сухожилие большого пальца. Он не двигался. Положение казалось безнадежным. О задуманном путешествии нечего было и думать. Брата объяла паника. Что делать?! Как быть?! При всем желании он не в силах был самостоятельно дойти не только до дороги, но даже до кельи отца Серафима. "Ах, если бы мне сейчас хотя бы несколько капель освященного масла!” — с грустью подумал пчеловод. И вдруг его осенила спасительная мысль: можно самому сделать освященное масло, имея святую воду. Он налил в бутылку с оливковым маслом святой воды, обильно намочил им оторванную от полотенца тряпицу и капнул несколько капель в рану. Потом наложил на нее тряпочку и обвязал ногу полотенцем. Прошло не более получаса, и боль в ноге прекратилась. Жесткость в ране смягчилась. Сустав ступни стал безболезненно сгибаться и разгибаться. Брат взял костыль и, слегка опираясь на него, вышел из палатки. Немного походил, разрабатывая ступню, а затем решил взглянуть на то место, где медведь ворочал коряги. Придя туда, он убедился, что ночью здесь действительно хозяйничал косолапый. Медведь, по всей вероятности, ни о чем не подозревая, преспокойно отыскивал и ел улиток. Когда же испугавшийся пустынник закричал страшным голосом и стал хлопать в ладоши, зверь с перепугу столько нагадил, что этому нельзя было не подивиться.
Ближе к вечеру, как и всегда, брат заготовил дров и разжег костер. Зашел в палатку, развязал повязку, обильно помазал освященным маслом рану и лег спать. Поднявшись утром с лежанки, надел на левую ногу сапог, а правую замотал портянками, натянул на нее целлофановый кулек и пошел на свою обычную работу, не чувствуя боли в ноге. Как и в минувшие дни, так же пилил, тесал, подымал с земли и носил на плече тяжелые плахи и столбы, продолжая строить келью, как будто ничего особенного не произошло.
Чудеса случаются и в наши дни, но только мы, по своему маловерию, не замечаем их… Постепенно рана, без малейшего загноения, стала заживать и вскоре совсем исчезла. Срослось и сухожилие. Палец, как и прежде, свободно сгибался и разгибался.
Установив каркас кельи, брат набил по стропилам прожилины и накрыл крышу заранее приготовленными пластинами каштановой коры. Сверху покрыл их толью, а затем сделал потолочное перекрытие. После этого перебрался из палатки на чердак и костры на ночь уже не разжигал: медведь теперь был не страшен.
За сорок дней пчеловод закончил основную работу: построил келью и дровяник под отдельной крышей.
Вскоре он отправился в город, чтобы привезти оттуда книги, иконы, свечи, ладан, лампадку, а также кухонную и хозяйственную утварь. В Сухуми пришлось задержаться больше недели.
В это время, на сто третьем году жизни, отошел ко Господу старец Серафим. Василий пришел к брату, но в келье его не застал. Тогда он добрался до Сухой Речки и попросил Ангелину и двух братьев помочь ему похоронить старца. Почивший в Бозе отшельник сделал себе гроб еще сорок лет назад. Давным-давно он вырыл и собственную могилу. Здесь его и похоронили.



ГЛАВА 52
Старики-охотники — Убийство в лесу — Арест Василия — Бегство — "Где Василий?!” — Издевательство над Ангелиной — Смерть от ожогов

После кончины отца Серафима Василий продолжал подвизаться на прежнем месте. У него была небольшая пасека и необходимые продукты. Ореховое дерево с избытком вознаграждало его своими плодами. С огорода он получил обильный урожай кукурузы, фасоли и картофеля. Условия жизни во многом облегчились. Но… враг рода человеческого, не дающий спокойно жить никому из ревностно подвизающихся, замыслил против Василия новую каверзу.
Однажды осенью в его келью зашли два старика-охотника, оба — греки. Усмехаясь, они сказали:
—Мы пришли тебя развеселить, а то ты скучаешь тут один.
Эти непрошеные гости вели себя, ничуть не стесняясь, как в собственном доме. Расположились на ночлег, обезоруживая своей наглостью, затем достали бутылку. Развеселившись, они закурили и повели пьяную беседу, пересыпая слова отборной бранью. Утром, основательно опохмелившись, старики ушли, предупредив Василия, что вечером вернутся на ночевку. Не прошло и часу, как из леса появились два молодых охотника-армянина. Василий в это время пилил возле кельи дрова. Не задерживаясь, они вновь скрылись среди зарослей, и вскоре оттуда послышались два выстрела один за другим. Увидев возвращающихся армян, послушник спросил, в кого они стреляли.
—Да убили тут двух зайцев,— ответил один из них.
Армяне быстро ушли.
У Василия возникло сомнение. Шли на охоту и вдруг, ни с того ни с сего, возвратились. Почему? Да и зайцев при них не было. Вообще в этих местах он никогда не видел ни одного зайца.
Вечером старики ночевать не вернулись.
Через пять или шесть дней пришел к Василию какой-то незнакомец и стал расспрашивать его о стариках-охотниках. Василий рассказал пришельцу о том, что произошло. Тот спросил, знает ли он армян. Василий откровенно ответил, что одного из них видел несколько раз прежде, а второй ему незнаком. Выслушав его и не сказав ни слова, человек вышел из кельи и отправился по тропе в сторону Георгиевки. Через неделю он снова пришел, но уже не один, а с милиционером. Милиционер объявил, что Василий арестован. Они тщательно обыскали келью и, не найдя ничего подозрительного, повели Василия в Георгиевку.
Арестованный пустынник уже много лет не состоял ни на военном, ни на гражданском учете. Не было у него и документов, удостоверяющих личность. Василий смекнул, что в отделении милиции непременно составят акт, заведут на него дело и будут судить. Когда проходили через огород на Сухой Речке, незнакомец, отделившись от них, направился в келью Ангелины, а милиционер по естественной надобности отошел в сторону и скрылся в зарослях самшита. Василий решил не упускать удобного момента и бросился вниз по косогору знакомой ему тропой. Через полтора часа он уже был у себя в келье. Схватил второпях пиджак, теплую обувь, зимние брюки, шапку и убежал в заросли. У него на примете было одно естественное укрытие, наподобие штольни, в котором обрела себе приют дикая свинья. Вот туда он и спрятался, не вылезая наружу более трех суток.
Как оказалось, незнакомец был сыном одного из тех стариков-охотников, которые ночевали у Василия и потом пропали без вести. В результате беседы с Василием у грека возникла такая версия: его отец имел ценное заграничное ружье, о чем знали все охотники-любители Верхнебарганского охотничьего участка. Решив завладеть ружьем, армяне выследили отца с его товарищем и, чтобы избавиться от свидетеля, застрелили обоих. Коварный грек решил посадить Василия за решетку и потом одного за другим приводить к нему на опознание всех охотников, какие бывали на Верхнебаргинском участке, надеясь, что Василий укажет на знакомого ему армянина. Окаянный и не думал о том, что человек, на которого Василий должен был указать пальцем, сделался бы впоследствии его смертельным врагом. К тому же Василия продолжали бы томить за решеткой вместе с убийцами только потому, что он не имел документов. Легко представить, что ожидало Василия, если бы он вовремя не убежал!
Не успокоившись после исчезновения Василия, незнакомец нанял вертолет и тщательно обследовал всю территорию Верхних Барган. После поисков с вертолета грек собрал семь человек родственников, и они с ружьями устроили облаву на пустынника в окрестностях его кельи. Обошли решительно все места, где только можно было пройти,— но безрезультатно. Господь надежно укрыл Своего верного раба.
Через несколько дней разъяренный нечестивец пьяным пришел на Сухую Речку. Войдя к Ангелине, он потребовал:
—Говори, где Василий! Я уверен, что ты знаешь, где он! За своего отца я перебью здесь всех монахов, какие попадутся!
Видя, что с Ангелиной — только мальчик, ее сын (их родственник ушел в Георгиевку), хулиган вытолкнул юношу из кельи и закрыл дверь на крючок. Злодей пытался изнасиловать бедную женщину, но она отчаянно сопротивлялась, кусала ему руки. Сын кричал и бил палкой в дверь. Не справившись с Ангелиной, бандит воскликнул:
—Я тебя уничтожу!
—Уничтожь,— ответила страдалица.
В келье лежал рулон толи, приготовленный для покрытия крыши. Изувер оторвал от него большой кусок, обернул им Ангелину, обвязал крепко-накрепко веревкой и зажег толь. На Ангелине загорелась одежда. Удовлетворенный содеянным, преступник ушел в Георгиевку. Через двадцать или тридцать минут в келью зашел его родственник.
Обгоревшую Ангелину взяли под руки, довели до дороги и на автобусе увезли в Сухуми. На станции скорой помощи ее спросили — как случилось такое несчастье. Она ответила, что нечаянно уронила на себя с полки горевшую керосиновую лампу. В тот же день Ангелину направили на лечение в клинику.
У Ангелины был еще один сын, живший в Москве. Младший брат написал ему о случившейся беде. Тот прилетел в Сухуми и пришел в клинику. Увидев обожженную мать, он сказал:
—Мама, я сегодня же обращусь в милицию и добьюсь, чтобы этого изверга немедленно посадили!
—Ой, что ты говоришь, деточка!— воскликнула Ангелина.— Как это можно, человека в тюрьму? Нет, нет! Выживу я или умру, ты не подавай в суд. Я полагаюсь на Волю Божию. Господь Сам всех рассудит, ибо Он сказал: Мне отмщение, Аз воздам.
Эти смиренные слова незлобивой женщины-христианки напоминали незабвенное восклицание архидиакона Стефана. Когда еврейские старейшины, книжники и народ побивали его камнями, умирая, он воскликнул: Господи, не вмени им греха сего!.. (Деян.7,60)
Через несколько дней, проведенных в Сухуми, старший сын уехал в Москву. Прошло довольно много времени, почти все ожоги затянулись, остались только два места, не поддающиеся обычному лечению. Врачи решили сделать пересадку кожи. На операционном столе Ангелина скончалась. Оба сына возмущались тем, что мать запретила им привлекать изверга к судебной ответственности. Многие прихожане кафедрального собора разделяли их мнение. Но Ангелина, надо полагать, помнила изречение святых Отцов, которые говорил: "Бог два раза не судит…”



ГЛАВА 53
Подальше от изверга — Страждущий Василий — Страшная зима — Гангрена — Нежданный благодетель — Отказ от операции — Полное исцеление

Тем временем брат-пчеловод спокойно пребывал в своей келье, ничего не зная об этих трагических событиях. Придя однажды на Верхние Варганы к Василию, он весьма удивился полному беспорядку в келье. Все говорило о долгом отсутствии хозяина. Через несколько часов он решил вернуться и по пути зайти на Сухую Речку. Поднялся по косогору до поляны и никого не обнаружил. Догадываясь, что произошло нечто чрезвычайное, пустынник быстро вернулся к себе и на другой же день, утром, уехал в город. В Сухуми он случайно встретил сына Ангелины и узнал обо всем происшедшем.
В воскресенье в храм пришли знакомые монахи-пустынножители и поведали ему еще об одной трагедии. Вблизи Георгиевского перевала жили два молодых монаха. Недавно один из них по какой-то нужде пошел в Георгиевку и не возвратился. Братья предполагают, что его убил тот же коварный грек, который преследует Василия.
Избегая столкновения с этим злодеем, брат вечерним автобусом подъехал к селению Чины. Дождался ночи и с электрофонариком пробрался в свою келью. Собрал все свои книги, иконы, самые нужные вещи и в ту же ночь вернулся к дороге, а утром уехал в Сухуми.
Василий, оставшись один-одинешенек, ночью принес к своему убежищу все продукты, какие хранились на чердаке его кельи, уложив их в три больших улья-лежака. Он очутился между двух огней: на Верхних Варганах жил, как на вулкане, ожидая смерти от коварного нечестивца, а приехать в город не мог по нескольким причинам. У него не было ни денег, ни мало-мальски приличной одежды, ни обуви, ни знакомых. Встреча с первым же милиционером грозила спецприемником, а пчеловод, находясь в городе, при всем желании ничем не мог ему помочь.
Всю осень Василий прожил в своей каменной норе. Пока не было снега, он мог еще ходить по лесу и даже наведываться иногда по ночам в свою келью. Таким образом удалось перенести на новое место все нужные ему вещи и посуду. Ночью он на костре готовил себе пищу, а днем забирался в свое убежище и находился в нем неисходно. Лишь рано утром, или поздно вечером, зная, что в эту пору никто по лесу не ходит, он мог заготовлять для себя дрова на зиму. Когда выпал снег, Василий оказался в крайне тяжелом положении. Надо было оставаться на месте, чтобы не оставить после себя следов. Костер горел всю ночь, и он спал возле него урывками, сидя. Хотя пустынник занес в свое убежище много всякого тряпья, находиться в каменной штольне весь день было невозможно. Все тело дрожало от холода. Ночью Василий наполнял два литровых термоса кипятком и благодаря этому днем чуть-чуть согревался, попивая горячую воду. Хотя зима в этих местах бывает не очень длинная, страдания его были бесконечно долгими. Несчастный с напряженным вниманием прислушивался к каждому шороху. Ему чудилось, что кто-то поблизости ходит и даже тихо разговаривает. Казалось, вот-вот появятся неумолимые преследователи. Любой звук заставлял его вздрагивать.
Наконец, наступила весна, а за ней лето. Они прошли без особых тревог. Но во вторую зимовку в холодной каменной норе он простудился и заболел, повредив себе левое легкое. А на третью зиму у него началась гангрена обеих ног. Ноги до колен все время были высунуты наружу, так как в норе они не помещались. Обрывок целлофановой пленки в период затяжных дождей почти не помогал. С течением времени кожа на ногах омертвела и сделалась черной. Василий едва мог передвигаться при помощи костылей. Смерть казалась неминуемой, и бедняга с равнодушием ожидал ее. В такой глуши, на расстоянии двадцати километров от дороги, не было никакой надежды, что кто-нибудь протянет ему руку помощи.
И вдруг к нему пришел какой-то молодой русский, охотившийся в тех местах на диких свиней. Он подстрелил кабана, и тот с перепугу помчался по зарослям куда глаза глядят, как раз к норе, где находился Василий. Охотник, шедший по окровавленному следу, нечаянно обнаружил пустынника. Увидев его в столь бедственном состоянии, тотчас отправился в Георгиевку, нанял лошадь, посадил страдальца в седло и привез к дороге, где находилась его машина. Затем он отвез Василия к себе домой в Сухуми и сразу же вызвал врача. Врач, осмотрев ноги, сказал, что их надо ампутировать почти до колен. Василий отказался от операции. Тогда хозяин дома, его благодетель, разыскал где-то в городе женщину, которая врачевала подобную болезнь домашним способом. Она стала готовить Василию какие-то растирания и мази, и он очень быстро почувствовал от них облегчение.
В течение двух лет ноги его совершенно исцелились.

Ред.: На этом заканчиваются "Записки современного пустынножителя”, которые о.Меркурий вел на протяжении почти тридцати лет, старясь правдиво записать то, что видели его глаза и слышали уши. Нам же, читатель, остается лишь молитвенно вздохнуть о тех бесчисленных рабах Божиих, которые в годы беспримерных гонений "вземши крест” шли за Христом тернистым путем на свою Голгофу.



          


Может быть интересным



Реклама


Реклама


Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

управление размером текста

Α + Увеличить | α - Уменьшить

разделы сайта

обратите внимание

ThePrayerBook.info - Молитвенник также (паралельно) доступен и по короткому адресу pb.pe

Админситарция сайта ищет соавторов для дальнейшего ведения сайта. Желающим обращаться через форму обратной связи

опрос

Вы из ?

Все опросы

Реклама

Православные фильмы онлайн



загрузка...