молитвенник, сборник молитв, молитвы на каждый день, молитвы против недугов, это должен знать каждый, православная литература, архив mp3, редкие молитвы, православные посты, просьбы о помощи, vjkbndtyybr, ghfdjckfdbt, православие

» » Птицы небесные часть третья

Птицы небесные часть третья

Птицы небесные

Птицы небесные

Часть третья

Поиск бесстрастия

Афонский монах Симеон





Автор сердечно благодарит компанию «Фарадей», Олега и Светлану Андриановых за помощь в издании книги. А также выражает глубокую признательность Юлии Голубевой, Маргарите Воловиковой за помощь в работе над текстом. Фотографии предоставлены иереем Александром Кобловым и Олегом Козловым.

Истинно, истинно говорю вам:

о чем ни попросите Отца

во имя Мое, даст вам.

(Ин. 16:23)

Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет.

Литургия святителя Василия Великого



ВВЕДЕНИЕ


Когда догорающая молодость прекращает свои тщетные поиски правды в высокоумной философии и перестает искать свет во мраке мнимых истин, она укрепляется и воодушевляется единственно Христом, находя в Нем действительную опору и прибежище. Тогда в жизни жаждущей спасения души, словно свет зари перед восходом солнца, появляется благодатный старец, нисходя в нее животворящим теплом своей духовной мудрости.

Зрелое и многоопытное рассуждение и бескорыстная жертвенная любовь духовного отца, архимандрита Кирилла, сформировали мою душу в Троице-Сергиевой Лавре и повели ее к стяжанию мира душевного и обретению непрестанной молитвы в пустынническом уединении на Кавказе. С его благословения началась наша отшельническая жизнь и создание в горах Абхазии скита в честь Иверской иконы Матери Божией. Своими руками монахи и послушники скита построили три церкви в отдаленных окрестностях высокогорного села Псху, спрятавшегося в необычайно красивой долине под склонами Главного Кавказского хребта. В самом селе общими усилиями сельчан и с помощью монахов начал строиться храм Пресвятой Троицы.

Но не строительство церквей, хотя в моей жизни это был самый благодатный, плодотворный и созидательный труд, привлекало сердце. Смутные и неопределенные поиски молитвы с юности в горах Таджикистана, затем в монашеских послушаниях в Троице-Сергиевой Лавре, а после — в труднопроходимых горных отрогах Абхазии под духовным руководством архимандрита Кирилла постепенно начали приносить свои плоды: молитва сама зазвучала в сердце, как благодарность Пресвятой Богородице за Ее неизреченную милость и как неисчерпаемый родник покаяния, текущий в глубинах моего существа, искавшего все большей близости с возлюбленным Христом.

Обновленный и заново родившийся в этих молитвенных поисках, я словно вступал в новую неведомую жизнь, ведомый теперь Иисусовой молитвой. Но какая-то скрытая часть моей личности все еще несла в себе тяжкий груз греховного видения и привычного рассеянного поведения, внушавших мне серьезные опасения: как бы они не повернули меня вспять, безжалостно швырнув душу в страшные жернова мира. Втайне, в самых сокровенностях души, мне все еще казалось, что эта чудесная сказка пробудившегося духа, внезапно прикоснувшегося через молитву к благодатной детской чистоте, может закончиться самым неожиданным образом.

Скит в честь Иверской иконы Матери Божией, построенный нами в Абхазии, уже начал приносить пользу другим людям, нашедшим в монашестве свое призвание. Мои уединенные кельи в высокогорье по-прежнему представлялись мне идеалом монашеского аскетизма, к приверженцам которого я причислял и самого себя. Однако, словно перейдя на новую ступень духовной лестницы, я обнаружил гораздо больше неясного и непонятного для меня, с чем теперь предстояло столкнуться лицом к лицу и каким-то новым образом постичь эту непостижимую духовную жизнь во всей ее возможной полноте. Надежда на Бога и любимого старца согревала мое сердце, и теперь все мои усилия сосредоточились на том, чтобы не потерять этот чудодейственный огонек неиссякаемой молитвы, осветившей душу.

Наша монашеская обитель, несмотря на потрясшее Абхазию жестокое военное лихолетье, продолжала оказывать помощь как насельникам скита, так и жителям Псху, а также тем, кто имел возможность попасть в эти места. Свои отшельнические годы мне хотелось закончить в полюбившихся горах, полагаясь во всем на волю Божию. Когда я на длительное время уходил в дальние лесные чащи на реке Грибза, иеромонах Ксенофонт, приехавший из одной северной обители, и постриженник скита, инок Пантелеймон, оставивший Москву и отрекшийся от мира, подвизались в скиту, расположенном на живописной поляне, окруженной ореховыми и каштановыми лесами, в двенадцати километрах от единственного в тех местах поселения.

В одну из весен, спускаясь из удаленного горного урочища на хутор Решевей, где располагался скит, я готовился к серьезному испытанию на прочность Иисусовой молитвы, утвердившейся в душе. Абхазия на долгие годы стала моей родиной и местом духовного рождения. Но Господь, возводящий душу к пределам Богопостижения, вел ее за Собой, неприметным образом устрояя мою жизнь и извещая сердце различными обстоятельствами о том, что девятилетнее отшельничество на Кавказе подходит к концу. Иные горизонты ожидали меня, скрытые пока еще туманными далями и облачными перевалами.

Любимому старцу и духовному отцу с благодарностью посвящается



И незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее, — для того, чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом.

(1 Кор. 1:28–29)



ПЕРЕМЕНЫ


Если Я сказал вам о земном, и вы не верите, — как поверите, если буду говорить вам о небесном?

(Ин. 3:12)

Ничтожен язык мой, произносящий святое слово «Бог», но дух человеческий достоин постижения безмерной любви Твоей, Боже, ибо Ты создал его во славу Твою и в служение Тебе. Знать Тебя, не постигая Тебя, во много раз лучше, чем постигать Тебя, не зная Тебя. Ибо, не зная Тебя, такое разумение есть то же самое, что и неведение. Знать Тебя через Твою благодать, Христе, и молиться Тебе — истинное начало всякой духовной жизни.

Господи, ныне Ты дал мне познать, что молитва святым именем Твоим — единственный выход из темницы помыслов для запутавшейся души, пойманной сетями лукавого мира и заключенной навечно в крепчайшие стены непрерывно укрепляющегося невежества, чей создатель — мой оземлянившийся ум. Ты, Боже, опытно открыл душе моей, что куда бы ни обратил свои усилия человек, не имеющий спасительной молитвы и прилагающий все свои силы, чтобы только вырваться на свободу, там лишь крепче укрепляются стены его заключения, еще больше растет его одиночество и отчуждение от людей и еще бдительнее жестокие стражи-страсти стерегут двери его темницы. О Иисусова молитва, ты — и противоядие от мысленной брани, и благодатное лекарство от заразной смертельной болезни неведения, учительница ума, утешительница сердца и покров души, нашедшей в тебе свое прибежище!


В середине апреля я вышел с Грибзы. Разбуженная вода зелеными буграми вздувалась на валунах. Падая с обкатанных глыб, она разбивалась о камни с шипящим грохотом, как будто ударяла в литавры. Весенний гул проснувшейся реки отдавался эхом в зеленеющих лощинах, словно множество духовых оркестров наполнило праздничным звучанием молчаливый горный простор. Будущее представлялось совершенно ясным, понятным и непременно радостным. Благодатная свобода духа, не имеющего никаких забот и попечений, беспрерывным потоком Иисусовой молитвы орошала изнутри все мое сознание и даже тело, звуча в сердце подобно торжественному гимну. Тем не менее скрытая тревога присутствовала в груди, поскольку я не знал еще во всей достоверности, как пользоваться полученным знанием в повседневных ситуациях, то и дело переворачивающих жизнь с ног на голову. Так и оказалось: проблемы ожидали меня прямо за калиткой скита.

Громкий говор в летней кухне говорил о том, что чаепитие в разгаре:

— О, Симон пришел, вот здорово!

Навстречу поспешно выбежал радостный инок Пантелеймон.

— Благослови! А зимовка в этот раз прошла удачно, так? — спросил он, пытливо разглядывая мое лицо.

— Слава Богу! О чем спорите?

Я не успел дождаться ответа. На порог вслед за иноком вышли его гости: брат Никита и математик из Москвы Николай, а также отец Ксенофонт с неизвестным мне худощавым парнем в подряснике и послушник Аркадий, оставшийся на Псху после отъезда скитоначальника. Мы столпились во дворе и неловко обменялись приветствиями, путаясь в очередности.

— Батюшка, вы вовремя пришли! — объявил отец Ксенофонт. — Мы как раз обсуждаем наши новые варианты, как нам всем лучше распределиться. Заодно познакомьтесь — это послушник Евгений из Ново-Афонского монастыря. К нам просится. С зимы живет на Псху…

— А почему ты, Евгений, ушел из монастыря? — насторожился я.

— Суетно, отче, и хочется подальше от мира. Меня в нем сильно ломало, пока не попал на Псху. Я уже отцу Ксенофонту рассказывал и вам бы хотел поисповедоваться. Надеюсь здесь духовно выздороветь…

— А как твое физическое здоровье?

— Тоже никуда не годится, — пожал плечами Евгений, поглядывая на меня из-под недоверчиво сдвинутых бровей.

— Тогда исповедь, литургия, молитва и послушания — твои лекарства. Если потерпишь все трудности кавказской жизни, непременно выздоровеешь! Только нужно полностью отстать от прежнего греха и дурных привычек. Несколько дней молитвы не избавят тебя от дурных страстей, поэтому не падай духом, но держись постоянного покаяния.

— Прошу ваших молитв, — ответил он со скупым поклоном.

— Вот что, отец, хватит стоять во дворе! Заходи присаживайся, ешь и слушай! — Инок Пантелеймон завел меня в кухню.

Мне налили тарелку борща, придвинули соленые помидоры, огурцы, вареный картофель и пахнущий теплом печи свежий хлеб.

— Как видишь, приехал снова мой брат с другом Николаем. Пока они нам здесь помогали, одна мыслишка у меня появилась… — продолжал геолог. — Хочу с братом податься на Север, истосковался! Помнишь, я тебе рассказывал: болота, дороги песчаные, брусника, клюква, комарики… Есть на Печоре сокровенные места: два дня на лодке плыть. До самого Урала — ни одной души! Вот там с братом хотим келью поставить… Что скажешь?

— Скажу откровенно: отец Кирилл еще в прошлом году говорил, что ты, возможно, уедешь на Север, и был не против, если попросишься… По-моему, тебе тесновато на Кавказе. Север все же пошире будет! Можешь ехать. Если что не получится, возвращайся в скит, — высказал я свои соображения.

— Тогда благослови, отец, на сборы меня и брата! Оставляю тебе весь свой инструмент в ящиках и все семейные серебряные ложки — можете обменять на продукты, вдруг нужда возникнет… Вряд ли я вернусь обратно! Возраст уже не тот, чтобы по стране туда-сюда ездить… А какое будет твое духовное слово, отче Симоне?

— Отец Пантелеймон, во-первых, рад за тебя, что ты в скиту сумел найти свой духовный путь в молитве и, как ни трудно тебе было, но ты все-таки пришел к послушанию!

— Отче, скажу так: насчет своего пути — это верно, но в послушаниях я еще строптив бываю, скрывать нечего…

На лицах братии появились улыбки.

— В том-то и дело, что теперь тебе предстоит взять на себя ответственность за свое спасение. И не только за себя, но и за брата. Что такое духовная свобода? Это значит пребывать в согласии с волей Божией. А чтобы пребывать в ней, благодать желает видеть в нас необходимые духовные качества, прежде всего — смирение.

— Спасибо за доброе слово, отец Симон.

Все задумались: каждый о своем. Упомяну, что жизнь распорядилась иначе: много лет спустя я услышал, что инок Пантелеймон вернулся в Абхазию и поселился где-то возле Сухуми. Но до того времени немало воды утекло.

Я заметил, что иеромонах опечалился, услышав, что его друг собрался на Север, и обратился к нему:

— Отче, а ты как поживаешь? Как молитва?

— Спаси Господи, батюшка! Все хорошо, однако в молитве еще сильно рассеиваюсь. Не знаю, почему, может быть, от усталости на послушаниях?

— Послушаний у нас не так много, чтобы уставать. В основном все наши труды — это самообеспечение, кроме, разумеется, помощи верующим на Псху — исповеди и причащения. Как бы мы ни устали, ум никогда не устает. Понаблюдай за ним: даже при сильной усталости тела он продолжает порождать один помысел за другим. Так?

— Так, отче.

— Устает лишь тело, и только ему нужен отдых. А уму нужен покой от мысленной суеты, в которую мы загоняем сами себя. Но для того мы и вышли из мира, чтобы обрести истинное уединение и покой в духе.

— Мне тоже больше всего по душе уединение, тем более что отец Пантелеймон уезжает. Он был мне как старший брат… — Отец Ксенофонт с печалью посмотрел на своего друга. — Тогда благословите мне построить повыше, на ореховой поляне, небольшой шалашик?

Этот вопрос слегка озадачил меня.

— А кто же будет служить литургии здесь в скиту и на Псху, если ты отделишься?

— Отче, не беспокойтесь! Как мы договаривались, я буду спускаться сюда по воскресеньям, а большие праздники в селе по-прежнему на мне, пока кто-нибудь на замену не появится…

— Если так, то можешь уйти на поляну. Бог благословит! Кто же тогда в скиту остается?

Во время нашей беседы послушник Аркадий смотрел на меня умоляющим взглядом:

— Батюшка, если благословите, то я бы хотел жить в скиту, который мне очень нравится. А Иверскую икону Матери Божией я всей душой люблю! — добавил он.

Евгений вмешался в нашу беседу:

— Отец Симон, благословите и мне поселиться в скиту, а то на Псху сильно уж суетно и среди женщин крутиться нет охоты…

Я посмотрел на москвича:

— Как ты, Аркадий?

— Как благословите, батюшка.

Мы распределили новым насельникам скита две наши комнаты. Послушника Аркадия, как благоговейного человека, я решил поселить в дальней комнате, где прежде совершали литургию. Евгению отдали маленькую кухню, где жил инок Пантелеймон. Новый послушник остался доволен:

— Койка подвижника! — пошутил он. — У меня теперь одна надежда — на чудо, хотя бы здоровье вернуть! Правильно я понимаю, отец Симон?

— Лучше всего поставить себе целью спасение, а здоровье к нему обязательно приложится! В жизни мне приходилось видеть, как люди в горах выздоравливали. Так, отец Виталий, который нас поддержал во время войны, выздоровел от последней стадии туберкулеза в горной пустыне, и еще трудился, грузы носил.

— А где он сейчас? — спросил Анатолий.

После болезни старец еще лет десять в Тбилиси людей окормлял. Там и его место упокоения. Он говорил, что все, кто после чудесного исцеления не выздоравливают душой, заболевают снова и тогда уже чуда не происходит.

— Это нужно запомнить. — Послушник Евгений задумался. — А пока благословите, я во дворе поставлю палатку, рядом с гостями, — попросил он.

— Отче, вы сначала подскажите, как нам жить-то вдвоем? — засомневался Аркадий. — Мы же совсем не знаем друг друга…

— Так как у нас скит, то послушание у вас должно быть на первом месте! Вот и пребывайте в послушании. Аркадий приехал в скит раньше, значит, он — старший, а Евгений пусть поживет на испытательном сроке: присмотрится к нам, а мы к нему, — объяснил я.

— Да, отче, когда вы в скиту, это понятно! — заметил новичок. — Но что делать, когда вас нет?

Отец Кирилл говорил нам в Лавре, что уступать людям — это великое умение. — Заметил я. — Благодаря ему приобретается мир душевный, который выше всех дел на свете, а с ним приходит и молитва.

— А если захочется что-нибудь сделать нужное и полезное для скита, а старший против этого, как быть?

— Слушай, Евгений, инициатива важна для мира и для мирских, а послушание — для послушников и монахов! Так нас учили в Лавре. Во всем полагайся на Аркадия и подчиняйся ему.

— Хм, подчиняйся… А если он чего-то не знает, как же ему подчиняться?

— Если возникнут недоумения, спрашивайте совета у отца Ксенофонта. Он неподалеку свой шалаш поставит.

— Тогда ладно, — согласился Евгений.

Послушник Аркадий сидел, раздумывая о нашем разговоре.

— Батюшка, а если молитва Иисусова не дается, что делать?

— В этом случае хороши каноны и акафисты, особенно монашеское правило. Читайте его, не опуская ни строчки, каждый день. В этих церковных молитвах душа находит свою собственную благодать, пусть пока и малую. А когда сердце начинает тянуться к Богу, ему более всего нужна Иисусова молитва, и оно само приходит к тому, что любит ее больше всех остальных молитв.

— Спаси вас Христос, отче. Мне очень по душе Акафист священномученнику Харалампию, можно его добавить к монашескому правилу?

— Читай его отдельно от правила, когда чувствуешь расположение помолиться этому святому. А теперь, отцы и братия, помолимся, а то мне еще палатку нужно ставить…

Быстро наступающие сумерки заставили меня поторопиться.

Мы разошлись, а я начал возиться со своей палаткой возле дома. Послышались шаги. Оглянувшись, я увидел Аркадия:

— Батюшка, давайте я вам помогу.

По его виду было заметно, что он хочет что-то сказать:

— Отче, а я все-таки побаиваюсь жить с незнакомым человеком…

— Аркадий, одному скит не потянуть, очень тяжело. Смиряйся, уступай — это твой путь спасения. За лето, пока мы вместе, все определится.

— Ох и жизнь пошла! Куда ни кинь, всюду клин! Везде свои скорби: и на Псху, и в скиту! — пригорюнился он.

— Не следует делать из скорби культ, Аркадий. Ты же послушник! Если возьмешь себе за правило, что всякие скорби — всего лишь помощники духовному росту, будет легче.

Наклонив голову, этот добрый человек покорно слушал мои советы. Но внезапно какая-то затаенная идея озарила его лицо:

— В таком случае, батюшка, прошу у вас благословения на монашеский постриг!

— Это хорошее пожелание, дорогой мой, но ты пока поживи в скиту, помолись, поучись послушанию. Бог даст, если увижусь с отцом Кириллом в Лавре, спрошу о тебе.

Аркадий отошел успокоенный.

В вечернем белесом сумраке кто-то у палатки негромко прочитал молитву. Я выглянул:

— А, отец Ксенофонт! Слушай, как твое мнение насчет нового послушника?

— Евгения? Он мне нравится, а как вам — не знаю. Мое мнение такое: пусть живет в скиту… Батюшка, а все-таки зря вы отправляете отца Пантелеймона. Он здесь нужнее.

— Согласен, отец, конечно, он здесь нужнее. Знаешь, преподобный Сергий тех учеников своих, которые имели стремление к уединению, всех благословлял на пустынножительство. И сколько потом возникло новых монастырей? Несколько десятков! Меня самого Лавра отпустила на Кавказ, поэтому и я отпустил отца Пантелеймона. Это его выбор, пусть едет, набирается опыта. Старец говорил нам, что удерживать никого нельзя: «невольник — не богомольник»!

— Это так, отче, но все-таки жаль. Вам виднее, — вздохнул, отходя в темноту звездной ночи, иеромонах.

После литургии в новой церкви в честь святого великомученика Пантелеймона наше небольшое братство с головой ушло в огородную «страду». С Василием Николаевичем, бригадиром пчеловодческого хозяйства на Псху и нашим большим другом, крепко сбитым, веселым работящим человеком лет шестидесяти, мы вспахали лошадью, запряженной в плуг, прогревшуюся и дышащую соком молодой травы каменистую землю. С братьями посадили картофель, кукурузу, фасоль и разбили грядки. В погожий майский вечер возле моей палатки, на которую надвигалась длинная тень горы, послышался голос:

— Батюшка, вы здесь?

У входа, поражая густой окладистой белой бородой, улыбался странник Анатолий, знакомый мне еще по душанбинской церкви.

— Отец Симон, а я к вам!

Этот голос всколыхнул во мне далекое прошлое, которое в его облике снова позвало в объятия непредставимых и непостижимых проявлений неистощимой милости Божией.


Молитва — это непревзойденное, Богом дарованное благодатное средство для того, чтобы смело пройти сквозь железные двери помыслов и каменные стены заблуждений, которые внешне выглядят непроходимыми. Перед ней отворяются запертые врата и расступаются неодолимые преграды, словно неосязаемый воздух, и дух человеческий исходит из угрюмой клети своего одиночества в Твои сияющие просторы, Боже, просторы святейшей любви и неохватного счастья, которые не от мира сего. Разве могу я оставить сроднившуюся с сердцем молитву, если она укрепляет крылья горячей любви к Тебе, Спаситель мой? Ибо это Ты даешь мне небесные крылья свободы и живое сердце, жаждущее любить Тебя вечно, Возлюбленный Господь!



ТАМ, ГДЕ ПОЮТ ПТИЦЫ


Воздерживаюсь я от обильной еды, Господи, дабы не отягощать алчущее чрево, но вижу, что этого мало для спасения моего, если я остановлюсь лишь на воздержании от пищи. Достаточно для тела, если оно будет легким, чтобы легко вошла в него благодать, и быстрым, чтобы быстрее снизошел в него Дух Святой. Потому удерживаю я ум свой от обильных помышлений и обжорства мечтаниями и вижу, что это более значимо для спасения. Воздерживаю душу мою от пагубных страстей и постигаю в радости, что приближается она к начаткам безстрастия, преддверию священного созерцания. Углубляю воздержание сердца моего от привязанностей земных и в изумлении зрю Тебя, Христе, в самой сердцевине сердца моего, пылающего небесным огнем — огнем любви к Тебе, и постигаю, что истинное воздержание есть совершенное удаление от всего земного и прилепление к Тебе, Господи, ради всецелого соединения с Тобою навеки.


Вид у Анатолия сейчас был иной, чем тот, каким я его запомнил, — худое скорбное лицо и поношенная заплатанная одежда. Передо мной стоял улыбающийся, довольный жизнью человек в джинсах, хороших горных ботинках и дорогой куртке.

— Это мне в Иерусалиме паломники подарили! — пояснил странник, заметив мой недоумевающий взгляд. — Батюшка, не поверите, на Псху люди трогают меня, шутят: «Теперь, Анатолий, даже на твоей одежде иерусалимская благодать! Ты у нас редкий гость — прилетел аж из самого Иерусалима!»

— Что, правда? Из самого Иерусалима?

— Нет, конечно. После прилета я еще в Москве побывал, у преподобного Сергия помолился, одну ночь в Сергиевом Посаде у вашего отца переночевал, потом сюда приехал. Вот вам и письмо от Федора Алексеевича.

За вечерним чаем собралось все братство. Странник чувствовал себя гвоздем вечера.

— Как же ты в Иерусалим попал? Расскажи, любопытно, — обратился к нему геолог, разливая всем чай.

— Как только услышал я, что первых паломников из России в Иерусалим выпустили, пришла мне в голову идея: обязательно побывать в этих святых местах! Я тогда в Троице-Сергиевой Лавре паломничал. Помолился у преподобного и поехал в Москву. Пришел в Израильское консульство, а там — от ворот поворот: «Деньги плати!» Я говорю: «Нету денег!» А мне ответ: «Нет денег, нет и документов. Освободите помещение!» Но я стою на своем: «Дайте старшего!» Вышел старший, представительный такой: «Чего вам?» — спрашивает строго. А я набрался смелости и говорю: «Хочу помолиться в Израиле, на святых местах! Прошу помочь мне добраться туда бесплатно, потому что денег у меня нет». — «Помолиться? Бесплатно? Первый раз такую просьбу слышу! Хорошо. Зайдите ко мне в кабинет». И что же вы думали? — Анатолий обвел взглядом всех нас, выдержав паузу: — Сделали мне визу и на дорогу дали денег! Я и полетел.

— Ну а как Иерусалим? — Братья не дыша слушали рассказ странника.

— Город ничего, так себе. Очень старинный и жаркий. Пыль кругом. Мне после Душанбе не привыкать. Зато благодать-то там какая, Господи! До сих пор ее в душе чувствую…

— Анатолий, не тяни! Что дальше? Видел Гроб Господень? — не выдержал послушник Аркадий.

— Не только видел, но и прикладывался! И на Голгофе прикладывался, и к камню Миропомазания, где Спасителя миром помазывали. А на следующее утро причащался у греков.

— Без исповеди? — удивился отец Ксенофонт.

— А у них никто не спрашивает про исповедь, всех причащают. Но я к одной группе русских паломников прибился, там у них батюшка был. Он и поисповедовал меня. Поглядели они на мой вид, посовещались и купили мне одежду, спаси их Господь!

— А что еще видел, Анатолий? — с большим интересом спросил я.

— Вифлеем видел, везде прикладывался, где только можно. Галилейское море, Назарет…

— А там есть русские монастыри?

— Есть, батюшка, женский Горненский монастырь под Иерусалимом, очень хороший. Мне там матушка игуменья денег дала, добрая такая… И еще Вознесенский монастырь «зарубежников» на Елеонской горе, недалеко от Гроба Матери Божией… Куда ни пойдешь, — везде благодать!

Все замолчали, потрясенные услышанным. Но странник здесь превзошел самого себя:

— Вот вам, отцы, подарки из Иерусалима! — Анатолий раскрыл свой рюкзак. — Это крестики, свечи, иконочки, освященные на Гробе Господнем! Вам, батюшка, четочки с Гроба Господня, сам освящал! Еще примите триста долларов на церковь и на поминания из Иерусалима.

— Спасибо тебе! — поблагодарил я. — А ты как?

— Кое-что есть на дорогу, мне хватит…

Братья заговорили о тех счастливцах, которые могли посетить эти удивительные места, а я удалился в палатку: «Господи Иисусе Христе, — взмолился я. — Если бы только одним глазком взглянуть на Твои Святыни! Я бы расцеловал весь Твой храм и каждый его уголок… Впрочем, как будет Твоя святая воля!»

Перед отъездом отца Пантелеймона все наше сообщество решило посетить Грибзу и на прощание послужить литургию в Троицкой церкви. Нагрузившись мукой, солью и крупами, наш караван неторопливо двинулся вверх по тропе. Вольный встречный ветер верховий дул вдоль Бзыби сильными порывами, приятно освежая наши потные лица. Шли легко и бодро. Лесные ущелья, казалось, сами неслись навстречу. После полудня начала сказываться усталость.

Наконец, после утомительного подъема по прорубленной в диких зарослях тропе, нас, усталых и истекающих потом под тяжелыми рюкзаками, гостеприимно встретила уютная церковь.

— Батюшка, хорошо, что мы с вами прорубили тропу, — порадовался Аркадий. — А то плутали бы до темноты!

Сняв рюкзаки, мы все поцеловали иконочку на кресте у кельи.

— Хорошая церковь! — похвалил Никита.

— А вот эта пристроечка, погляди — красота! — Отец Пантелеймон похлопал рукой по бревенчатой стене. — Моих рук дело! Учись, брат. Мы еще лучше на Печоре сделаем…

Под вечер птицы распелись взахлеб. Свист соловьев сотрясал горную поляну, утонувшую в нежной зелени молодых папоротников. Мягкие лучи заходящего солнца потухали в кронах деревьев, отбрасывающих длинные тени. Напротив, высоко в небе, пламенела вершина Чедыма. После чая и краткого отдыха, под могучими буками и высокими пихтами зазвучала молитва. Всенощное бдение перемежалось громким уханьем филина.

Рано утром на одном дыхании прошла литургия. За утренним чаем разговор пошел о молитвенной жизни.

— Отец Симон, как мы можем определить благодатного человека? Очень интересно послушать, — улучив момент, обратился ко мне новый послушник. — Он что, всегда веселый?

— Евгений, веселость не всегда является признаком благодати, как часто понимают люди. Отец Кирилл нам всегда говорил, что благодать — это непрерываемый мирный дух или особая тихость души, которую дает Бог, как сказано в молитве елеосвящения, «в тихости милующий».

— Это верно. Нигде в Евангелии не видно, чтобы Христос был веселый, а большей частью печальный и скорбящий, — заметил послушник Аркадий. — Только как прийти к этому миру духовному? Сколько ни молюсь, ничего не имею подобного, — с горечью произнес он.

— Потому что мы молимся рассеянно! Борьба с рассеянностью в молитве очень важна в молитвенной практике. Посмотрите, в Добротолюбии — там даже главы о молитве обозначены так: «О внимании и молитве». В этом вся суть молитвенной практики…

Мои слова братья выслушали внимательно.

— Неужели можно молиться не рассеиваясь? — спросил иеромонах Ксенофонт, пощипывая свою длинную бороду.

— Самому человеку без помощи Божией этим не овладеть. Но если мы будем неотступно прилагать усилия к стяжанию такой внимательной молитвы, Бог приходит на помощь, укрепляя нас благодатью.

— Это ясно, отче. Но как стяжать помощь Божию, все равно непонятно…

— Давай, отец Ксенофонт, посмотрим на это с другой стороны. Почему множество тех, кто постится и совершает ночные бдения, пребывает в разных телесных страданиях и ревностно подвизается, мы видим ущербными и озлобленными? Потому что подобало бы им прежде всего с помощью благодати обрести послушное, доброе и любящее Бога и ближних сердце, а затем сделать его кротким, не дерзким, милующим и сострадательным. Они не поспешили вначале избавиться от земных привязанностей к чревоугодию, сребролюбию, к почету и уважению, к пристрастию к родным и близким, отсекая эти привязанности через душевную боль и скорби. Как же им обрести помощь Божию и в чем, если они, оставив постройку духовного фундамента, начали сразу возводить кровлю — поиски помощи Божией в нерассеянной молитве и полном уединении?

Все помолчали, обдумывая услышанное.

— А я вот смотрю на вас, отец Симон, и думаю: неужели вы в разговоре не рассеиваетесь и молитва у вас не прекращается? Братья говорят, что вы молитву имеете! А меня даже сомнение берет… — Послушник Евгений недоверчиво покрутил головой. — Поделитесь…

— Отцы и братья, я и сам раньше не предполагал, что такое возможно. Находил некоторые описания непрерывной молитвы у греческих Отцов в Добротолюбии, а также у наших преподобных Нила Сорского, Паисия (Величковского), Оптинских старцев, Серафима Саровского, у святителей Игнатия (Брянчанинова) и Феофана Затворника, которого, кстати, очень люблю, но считал, что это было возможно только в те времена. «Откровенные рассказы странника» и житие преподобного Василиска, пустынника Сибирского, многое мне разъяснили, а по устным рассказам пустынножителей Кавказских понял, что немало людей стяжало непрестанную молитву. Если кто читал книгу «Граждане неба» Свенцицкого, там об этом хорошо написано. Среди монахов, которые на Кавказе подвизались, многие имели самодвижную молитву, как они ее называли… Глинские старцы, например, особенно, отец Серафим (Романцов) и отец Виталий, который в Тбилиси потом уехал, большую благодать через нее стяжали.

— Мне, батюшка, даже простая Иисусова молитва никак не дается, помыслы сбивают, сонливость наваливается. А что такое самодвижная молитва, не могу даже представить, не понимаю, — задумался иеромонах. На его смышленое лицо набежала тень.

— Пока такую молитву не имеешь, ничего не понятно. А если узнаешь хотя бы чуть-чуть, то все видишь иначе. Просто не оставляй усилий, и помощь Божия тебя не оставит, — со всей искренностью посоветовал я ему.

Инок Пантелеймон посмотрел на часы.

— Ну, хватит философствовать, честные отцы, пора и честь знать! Кто со мной вниз?

Отец Ксенофонт и Евгений присоединились к геологу, уже надевшему свою походную брезентовую штормовку. Остальные захотели остаться еще на день и заняться рыбной ловлей на Бзыби.

— Прощай, отче Симоне, и спаси тебя Христос за все доброе! Бог знает, увидимся ли еще… Прости, если в чем был неправ, и благослови! — Мы обнялись на прощание:

— Бог тебе в помощь, отче, прости и ты меня! Спасайся на новом месте так же ревностно, как подвизался здесь, в скиту!

Инок бодро вскинул рюкзак на плечи и решительным шагом двинулся вниз по склону. За ним последовали иеромонах и послушник, оживленно жестикулируя и беседуя между собой.

— Отец Симон, где у вас рыболовные снасти? — Анатолий нетерпеливо посматривал на меня. — Удилища, думаю, мы вырежем на берегу. Скажите только, куда идти.

— Спускайтесь прямо вниз и запоминайте ориентиры. Когда начнет темнеть, бросайте рыбалку и поднимайтесь. Смотрите, не промахнитесь мимо поляны…

Рыбаки ушли, а я принялся собирать большие сучья и стаскивать их к келье, прислоняя к большому буку.

Стемнело. Среди темнеющих вершин деревьев вспыхнули первые звезды. Взяв фонарик, я вышел навстречу рыбакам. Снизу не доносилось никаких звуков. Мои крики лишь вспугнули нескольких птиц, устроившихся на ночлег в густоте хвойных ветвей. Спустившись вниз на речной обрыв, я никого не увидел на берегу шумливой Бзыби.

«Странно, куда же они подевались?» — Подсвечивая жужжащим фонариком, я поспешно устремился вверх. Мой голос уже охрип, и я выбился из сил, зовя своих друзей, как вдруг услышал ответные крики и мелькание огней фонариков в темном лесу. Голоса доносились высоко со склона горы, уходящей к альпийским лугам. Ломая с треском кусты и путаясь в ветвях своими удилищами, мои гости спустились на поляну. Вокруг все уже было черно.

— Слава Богу, вы целы?

— Целы, батюшка, только исцарапались в этих зарослях, — ответил Никита.

— А рыба есть?

— С десяток наберется…

Вот видите, мы правильно вышли! — обрадованно сказал Анатолий, прислоняя удилище к стене кельи. — Не подвел мой ориентир!

— Ничего себе «не подвел»… — пробурчал Николай. — Я уже думал, что ночевать в лесу придется…

— А какой у тебя ориентир был, Анатолий?

Батюшка, я ребятам так сказал: «Поднимаемся туда, где птицы поют!»

Все засмеялись.

— Ну и ориентир! Да таких мест вокруг поляны полным полно! — из темноты откликнулся Николай.

— Нет, только одно! — настаивал странник. — Таких мест, чтобы так птицы пели, больше нигде нет! Ну немного промахнулись в темноте…

Наутро мы с Анатолием проводили наших помощников до начала натоптанной тропы, идущей вдоль реки. На обратном пути бородач долго мялся, кряхтел, наконец сказал:

— Отец Симон, есть у меня одно смущение…

— Какое, Анатолий?

— Представьте, до сих пор не знаю, крещен я или не крещен?

— Как же ты все это время причащался?

— Уверен был в своем крещении! А когда начал вспоминать и раздумывать, сомнение и напало. Похоже, меня никто не крестил, мать рано умерла, а родственники ничего не знают. Крестите меня, батюшка, пожалуйста!

Я задумался. От лаврских иеромонахов я слышал, что в Лавре перекрещивали так называемых обливанцев и тех, кто сомневался в своем крещении.

Укрепившись этим примером, мы пришли к нашему ручью. Воды в нем было по щиколотку. Соорудили небольшую запруду из камней и уровень воды стал немного повыше.

— Придется ложиться ничком на дно… чтобы с головой погрузиться! Слышишь, Анатолий? — Я опустил руку в ручей. — Вода очень холодная…

— Ничего, отче, я привычный!

Когда я крестил Анатолия и миропомазал его, душа моя радовалась, глядя на новокрещенного паломника. Он так и светился от радости:

— Спаси Господи, батюшка! Сомнение как рукой сняло…

На следующий день я проводил Анатолия до начала тропы:

— Ну что, видишь тропу?

— Простите, пока не вижу ничего, все одинаковое, зеленое…

Он растерянно крутил головой.

— Тогда пройдем вместе половину пути до водопада, там тропа ясно видна.

— Как благословите, отче.

У водопада странник потопал ногами:

— Теперь вижу, тропа широкая! Благословите на дорогу, отец Симон!

— С Богом, Анатолий, иди прямо, никуда не сворачивай и придешь в скит. А куда после Абхазии направишься?

— Хочу в Грецию попасть, на самый святой Афон!

— Ну, брат, ты даешь! — не удержался я от удивления. — Бог тебя благословит! Сообщай, когда вернешься…

Я долго смотрел ему вслед — удивительный человек, удивительная судьба, ставшая предвестником перемен в моей дальнейшей жизни.


Когда молюсь Тебе, Боже мой, тогда бодрствую. А когда бодрствую, то чувствую, что живу и летит к Тебе молитва моя. И бодрствование — молитва, и молитва — бодрствование, и все это держится на одном — на внимании. Когда внимаю я, то рождается в сердце любовь к Тебе, а когда рассеиваюсь, то теряю ее. Целую ли с благоговением крест Твой или любуюсь скромным цветком полевым, внимаю всем сердцем Тебе, Господи, ибо Ты проступаешь сквозь каждый предмет. А когда обращаюсь со вниманием в сердце свое, то в нем Ты являешь Себя всего целиком, так что изумляется дух мой и трепещет от любви к Тебе, Христе! С изумлением зрю тогда, что молитва не прекращается в нем, ибо оно не ведает усталости и бодрствование не ослабевает в нем, так как не желает отделяться от Тебя, Иисусе многомилостивый, и внимание полностью поглощается Тобою, Святый Боже, поскольку дивное видение красоты лика любви Твоей дает неисчерпаемые силы духу моему, потому и прошу Тебя: «Помилуй мя!»



НЕОБЫЧНОЕ БОГОСЛУЖЕНИЕ


Красота вещей не влечет меня отныне, Спаситель мой несравненный! Свет красоты лица Твоего возносит дух мой в прекрасную безмерность Троичности Божества, где он сам преображается в невообразимую красоту — в подобие и образ Твой, Господи. О, превеличайшее чудо из чудес: красота тварная поклоняется не-созданной Красоте и становится единой с Ней, изначальной причиной всякой красоты! Там лишь молчать буду я и молчание мое станет самой лучшей хвалой Тебе — молящимся молчанием и соединением с солнцеобразным сиянием славы Твоей, бессмертной красотой Божественного бытия, сущим сердцем всего, что есть и что будет…


Отсверкали яркими вспышками и отгрохотали гулкими громами ночные грозы. С утра уже парило. Кузнечики трещали неугомонно. Солнце нещадно обжигало лицо. Струйки пота стекали по телу, пропитывая плотный зеленый подрясник, который сшила мне матушка Ольга из военной ткани. С тяжелым рюкзаком я поднимался в верхнюю келью Рождества Пресвятой Богородицы. Эта постройка стала сокровенной радостью моей души. Ради строящейся церквушки я с готовностью терпел все лишения.

Бревенчатое сооружение встретило меня покоем и притаившейся тишиной. Синева, словно изливающаяся из бездонного купола неба, обняла чистотой мою душу. Осенью, к сожалению, не удалось закончить крышу, так как кровля лежала в тайнике на водопаде. Переночевав в палатке, я со всевозможной быстротой перенес рулоны желтого пластика в верхнюю келью. По пути удалось собрать много белых грибов, поэтому грибной суп, вместе с горячей лепешкой, испеченной на костре и пахнущей дымом, показался необыкновенно вкусным. Остатки ужина я сохранил на следующий день, надеясь, что моя похлебка не испортится за ночь, подступившей вместе с горным холодком.

Голубоватый край молодого месяца выглянул из-за темной пихты. Ущелье подо мной утонуло в ночи, словно там пролилась тушь. Зато верхи гор с полосками снежников мерцали в туманной дымке лунного света, подобно тонкому абрису на палевой бумаге. По привычке хотелось тянуть четки, но молитва, найдя свой собственный настрой, сама тихо заструилась в сердце. Она покинула тело, вобрала в себя недостроенную церковь, лобастые скалы вокруг, дальний хребет с остроконечным Чедымом и мерцающим пламенем заполнила все безбрежное пространство горных далей. Пришло сладкое ощущение, исполненное разумения, что только имя Иисусово жило и помогало жить всей этой прекрасной и удивительной жизни. Сильный холод, потекший с крутого склона за спиной, заставил меня уйти в палатку. Вместе с биением сердца Иисусова молитва неуловимо перетекла в сон, незаметно присутствуя на самом краешке сознания…

На следующий день я взялся за крышу, раскатывая на стропилах рулоны тонкого пластика. Желтый цвет кровли смущал меня своим ярким видом. Но даже грязь, которой я пробовал замазать пластик, не ложилась на его поверхность. С полудня началась жара. Как обычно, я трудился до трех часов, без еды и воды, изредка отдыхая в тени пихты. Зной совершенно истомил тело, и уже стало невмоготу от голода и жажды, когда я снял крышку с котелка. Оттуда веяло чем-то напоминающим трупный запах. «Пропал мой грибной суп! — сокрушался я. — Но не выкидывать же его, чтобы снова бродить по лесу и искать грибы?» Вспомнилось, что древние отшельники крестили испорченную пищу и ели без всякого для них вреда. Я решил поступить так же.

С отвращением и стараясь не дышать, я съел все грибы. Но, видимо, мера древних отцов оказалась не по мне: жуткий холод сковал все тело. «Боже, опять история с грибами, и опять отравление… Помоги мне, Пресвятая Богородица…» До вечера я маялся у родника, извергая свой «суп» и снова погружая голову в холодную воду. К ночи стало полегче, но с тех пор вид грибов никогда не казался мне привлекательным.

Через несколько дней удалось прийти в себя и закончить работы по кровле. С нею церковь приобрела законченный вид. А когда я вставил три окошка — два в алтаре и одно на боковой южной стене, и низенькую дверь в полтора метра высотой, то с трепетной радостью перебрался внутрь.

Сосновый дух там стоял такой, словно в помещении с низеньким потолком только что покадили ладаном. В окна бесконечным прибоем бился синий воздушный океан горных просторов. Полюбовавшись своим уютным храмом, я занялся устройством очага. Мне всегда в горах нравился живой огонь, который излечивал всякую простуду своим жаром. Поэтому первым делом мне показалось не лишним соорудить камин. Его я сложил из камней, а каминный дымоход попробовал устроить из толстой полиэтиленовой пленки. Дрова ярко вспыхнули, и я уселся любоваться сооруженным очагом.

Но дым повалил обратно и повис густой пеленой примерно в полуметре от пола. На четвереньках можно было ползать по келье и даже дышать, но подняться во весь рост оказалось невозможным. Пришлось разобрать «камин» и принести из нижней кельи прогоревшую старую печь. Обложив ее со всех сторон камнями, я порадовался хорошей тяге и возможности жить высоко в скалах даже зимой.

Престол и жертвенник получились быстро, поскольку рука уже обрела твердость и сноровку в изготовлении досок. Под стеной церквушки, прямо на краю обрыва, я приладил небольшую скамью для молитвы и на ней проводил вечернее время. К празднику святых апостолов Петра и Павла удалось все закончить, принести книги, законопатить окна и двери, устроить лежак. Сделав просфоры и приготовив все необходимое для праздничной литургии, я прочитал священническое правило и с волнением стал дожидаться двух часов ночи, чтобы начать литургию. Во всех окошках искрились мохнатые звезды, создавая такое впечатление, будто церковь беззвучно летела по ночному небу. Дух захватывало от необычности такого богослужения среди бескрайнего небесного простора в чутком молчании ночи.

Когда я зажег свечи и расставил церковные сосуды, вид скромного престола и маленького жертвенника, озаряемых трепещущим мерцанием свечей, праздничные блики на сосудах, тихий звон кадила, мягкие волны ладанного благоухания по храму и литургические молитвы, которые я читал вслух, после негромкого пения чинопоследования, вызвали в душе сильное умиление. Из сердца сами собой вырвались слова: «Господи, самое лучшее в мире зрелище и самое прекрасное действие — святая Твоя литургия!» В каждое слово молитвы мне хотелось вложить всю душу и сердце. Время остановилось, вернее, оно перестало существовать — теперь уже литургия все вобрала в себя и преобразила, став Божественной осязаемой любовью, которую как будто можно было потрогать руками. Все вокруг вибрировало и было напоено ею. В этой любви присутствовал Сам Христос, и Он был этой неизреченной благодатной силой.

Внутри возникло сознание, не пришедшее из размышления, а сразу ставшее частью меня самого. Если раньше я наивно полагал, что Христос — это какое-то невероятно удивительное существо, бесконечно мудрое и любящее, но находящееся за пределами как моей жизни, так и жизни всех людей, то ныне эти представления совершенно исчезли и оставили меня в Том, Кто неизмеримо превышал все мои домыслы и догадки. Не осталось никаких умственных представлений, и все идеи полностью покинули успокоившийся ум. В нем на какой-то миг возникло непередаваемое никаким словом молчание, утвердив его в незыблемом и благодатном покое. Этот покой был свободен от всяких мыслей и тем не менее преисполнен чистоты и ясности постижения. Необычное ощущение оказалось для меня внове и вызвало некоторую растерянность, хотя что-то подобное, только в меньшей степени, возникало иногда в молитве в далекой юности. Слезы текли по щекам, заливая серое льняное облачение. Не замечая слез, я стоял на коленях у престола, не дерзая нарушить эти мгновения пребывания со Христом.

Закончив Литургию, разоблачившись и прочитав молитвы после причащения, я осторожно вышел из кельи, боясь расплескать в душе это удивительное благодатное состояние, и присел на скамью. Заря лишь слегка дымилась и розовела на востоке. «Господи, поистине Ты посреди нас!» — прошептал я. Природа еще спала, погруженная в молчание. Иное молчание, несопоставимое с молчанием природы, вновь стало усиливаться в душе, поглощая ее целиком, но и не лишая ее своего произволения. Я мог бы прервать это состояние, если бы захотел, однако предпочел остаться в нем, чтобы понять, что это такое.

Чем более ум восходил в это светлое молчание, тем безграничнее становилось его видение. Пришла вновь благодатная тишина без всяких помыслов, слезы опять невольно заструились из глаз. Горы, озаренные первыми лучами солнца, словно расплылись. Чистое пространство света внутри, где отсутствовали всякие брани, где Иисусова молитва стала тонкой и умиротворенной, перешло в непрерывное благоговейное видение. Ум целиком преисполнился видения молящегося света, лишившись всякого движения, забыв все земное и став непоколебимым, подобно горной вершине в чистоте неба. Со всех сторон непередаваемые волны света объяли мой дух, который не видел ничего, кроме этого пресветлого сияния. Непостижимое видение углублялось, изменяя дух и даже тело…

Постепенно где-то в сознании возникло смутное ощущение, что все суставы затекли от долгого сидения на скамье. Словно ниспадая, как птица без крыльев, из небесного духовного простора, я увидел себя сидящим напротив глубокого обрыва; ярко, отчетливо синели горы. Жаркое солнце било прямо в глаза. Поэтому, встав, я ушел в келью и прилег на деревянный топчан. Он будто слегка покачивался и уносил меня в несказанную благодатную тишину, незримо обновляющую сердце и душу. Эта тишина или тихость присутствия Христова переполняла грудь безграничной любовью ко всему живому и существующему, не разделяя и не отделяя никого. Весь день я провел в молитве и вечером снова вышел к заветной скамье. Многие вопросы волновали меня: как понимать эти состояния, куда они ведут и что следует делать, если они повторятся?

Взяв книгу гимнов преподобного Симеона Нового Богослова, я начал ее просматривать. Мое внимание привлекли следующие стихи: «Как не отрекутся от всякой чести и славы те, которые, став выше всякой славы и земной чести и возлюбив Владыку, нашли Того, Кто пребывает вне земли и всего видимого, Того, Кто сотворил все видимое и невидимое, и получили бессмертную славу, имея в Нем без недостатка всякое благо?» И еще меня поразила строка: «Итак, если от здешних вещей ты познаешь Меня таковым и таким образом, то и там также будешь иметь Меня, и Я неизреченным образом сделаюсь для тебя всем».

Утешенный чтением вдохновенных строк и оставив свои недоумения на волю Божию, надеясь, что они разрешатся при встрече с любимым батюшкой, я продолжал служить литургии и старался пребывать в молитве, с трепетом ожидая повторения случившегося. Но в течение всего месяца, пока я жил в верхней келье, несмотря на то, что я готовился к каждой литургии очень тщательно и благоговейно, ум больше не входил в неведомое состояние осязаемой Божественной любви. Стало ясно, что Господь ниспосылает свои Небесные дары по Своему исключительному произволению, а не в зависимости от моего ожидания Божественных посещений. И все же многое изменилось: с этой поры в душе появилась уверенность в существовании иных степеней духовного восхождения, о которых я ничего не знал и которых не понимал, имея лишь некоторое соответствие с юношеским опытом встречи со Христом.

Лето уже клонилось к августу. Дожди перепадали реже и неделями над кельей стояло безоблачное небо. Только на отдаленных вершинах Главного Кавказского хребта клубились кучевые облака, бросая на снежные склоны синие тени. В один из таких дней я читал в своей высокогорной избушке увлекшую меня книгу «Жизнеописания афонских подвижников благочестия XIX века», которую передали из Лавры. Меня она привлекла тем, что безыскусно и правдиво, без утаивания, повествовала о духовной жизни и подвигах многочисленных монахов — аскетов Святой Горы, со всеми их ошибками и неудачами. Я любил читать Жития мучеников и святых Православной Церкви, но меня удручала однообразная подгонка их Житий под некий заданный трафарет, лишавший читателя непосредственного жизненного опыта этих выдающихся светильников Церкви. После этой книги, еще не вполне осознанно, сердце мое повернулось к Афону, и он перестал казаться несбыточной мечтой, как прежде. Мне захотелось самому отыскать и увидеть все те святые места, где подвизались такие достойные и мужественные люди, неустанно стремящиеся к спасению.

Отдаленное громыхание вертолета заставило меня оторваться от увлекательного чтения. Я поспешил выглянуть в окно: единственный оставшийся в Абхазии вертолет пролетал совсем рядом над единственным для меня скрытым местом в бесконечных безлюдных горах. «Боже мой! — простонал я. — Как их угораздило именно здесь лететь? Наверняка летят на охоту, и, должно быть, пилоты заметили мою келью!» Когда грохот вертолета немного отдалился, я выскочил наружу и попытался в бинокль определить направление его полета. Похоже, высокопоставленные охотники направились в альпику охотиться на архаров. Машина стала едва заметной точкой и слилась с окружающим зеленым фоном. «Значит, на днях полетят обратно!» На душе захолонуло. И верно: через три дня вертолет вновь пролетел рядом с церковью, так как высота, на которой она стояла — тысяча шестьсот метров, — точно соответствовала высоте пролета любителей пострелять в горах. Я уже не рассматривал пронесшуюся над скалами машину, понимая, что обнаружен, и обреченно сидел в келье, молясь о том, чтобы это дело не получило огласки.

Тем не менее, с неохотой и сожалением, вскоре я покинул свое убежище и начал спуск на Решевей. Нужно было проверить, как устроились в скиту послушники, и заодно помочь им с огородом: картофель и кукуруза быстро зарастали сорняками. В скиту за чаем мы обсудили наши дела. Я, в свою очередь, выслушал историю появления странника в скиту:

— Батюшка, мы своим глазам не поверили! — возбужденно рассказывал послушник, ставя передо мной тарелку с кукурузной кашей. — Смотрим, Анатолий спускается с Цыбихши! Я у него спрашиваю: «Анатолий, почему ты с этой горы спускаешься, ведь Гриб-за в другой стороне?» А он мне: «Аркадий, я все время шел прямо, но почему-то постоянно вверх, а когда поднялся на гору, увидел ваш домик, понял, что это скит, и пошел к нему». — «Так тропа же совсем в другой стороне, где ты смог пройти, если там непролазные заросли?» — говорю ему. А он знай твердит одно: «Не знаю, мне казалось, я все время держался тропы и никуда не сворачивал».

Послушник, рассказывая эту историю, недоуменно разводил руками. Евгений, до этого времени слушавший молча не выдержал:

— Правда, это что-то запредельное, отче! По пути с Грибзы покорить такую вершину! Ведь на нем не было даже ни капельки пота, когда он появился из лесу… Странно. Какой-то удивительный человек!

— Одно слово — странник, — заметил Аркадий, задумчиво глядя в окно. — Теперь на Афон собрался. Даже по-хорошему завидую!

— Куда ему на Афон? Это не Израиль, туда бесплатно не полетишь! — категорично заявил Евгений.

— Если Бог ему поможет, он и на Афоне побывает! — заступился за странника москвич.

— Это верно, — поддержал я его довод. — Таким простецам везде дороги открыты, если они с молитвой паломничают. Кто большую веру имеет, тому Бог быстро помогает…

Все задумались. По-видимому, со странником мы расстались надолго, но так и осталось загадкой, где прошел этот неунывающий простец.

К чаю подошел иеромонах Ксенофонт, спустившийся с ореховой поляны. Сутулясь, он зашел в низкую кухню:

— А я чувствовал, что вы придете, отче! Благословите, — приветствовал он меня. — Для вас новость: хозяева приглашают на хутор Серебряный, хотят показать скрытые ущелья на той стороне Бзыби. Вы пойдете?

— Конечно, можно всем пойти, кому интересно!

Я посмотрел на послушников. Это сообщение их обрадовало.

— А когда собираться, батюшка? — спросил, оживляясь, послушник.

— После прополки огорода, Аркадий.

— А-а-а, понятно… — Похоже, его энтузиазм немного поубавился.

— Ну как твой шалаш, отец Ксенофонт?

— Почти готов, уже можно жить! Хотите взглянуть?

Мы все поднялись на поляну, метрах в трехстах от скита. Низенький, построенный из горбылей шалаш, высотой чуть больше метра и в длину метра два, представлял собой жилище отшельника, который ростом был повыше меня.

— Как же ты в него входишь? На четвереньках? — полюбопытствовал я.

— Ничего, для смирения это полезно! — засмеялся иеромонах.

— Зимой холодновато будет…

На мое замечание начинающий аскет с воодушевлением ответил:

— Благословите приобрести железную печь на Псху. Один человек обещал. С ней, думаю, не замерзну. Помещение ведь маленькое. Я счастлив уже тем, что у меня есть уединение!

Позади этого неказистого сооружения возвышался большой деревянный крест, вкопанный в землю метрах в пятнадцати от шалаша. К этому кресту среди густой травы вела узенькая тропинка, вытоптанная до блеска. Заметив мой недоуменный взгляд, подвижник пояснил:

— Это я хожу по ней туда-сюда и читаю Иисусову молитву. А так я сразу засыпаю, когда сидя беру в руку четки.

— Молодец, хорошее у тебя получилось монашеское правило! — не удержался я от похвалы. — Оно подойдет для всех, кого борет сонливость… Поздравляю, это отличный выход!

Иеромонах с Евгением остались на поляне, а мы с Аркадием спустились в скит. Наедине я спросил послушника:

— Слушай, полагаю, за полтора месяца уже можно составить мнение о человеке, с которым живешь! Что скажешь? Получается у вас совместная жизнь?

— Слава Богу, пока не жалуюсь. Правда, бывает, сильно спорим. Старший из меня совсем не получается. Да и общего у нас очень мало. Поэтому Евгений в основном у отца Ксенофонта находится, а у меня зато больше возможности появилось побыть одному в скиту. Завтра все на прополку огорода соберемся?

— Да, нужно нам наши работы подтянуть, как бы дожди не нагрянули…

Словно в ответ на мои слова вдали глухо зарокотал гром.


***


Полеты бабочек, и зной, и духота,

И ветра свежие порывы…

Твоя любовь безмерна и свята,

В ней редких слез целительны наплывы!

И в том, что бабочки спокойно пьют нектар,

И в том, что ветер шевелит рябины,

Наплывы слез — неоценимый дар

Случайному комку одушевленной глины…


Тебя, Боже мой, ждут верные твои, когда Ты заглянешь в их спящие души пресветлым утренним лучом Твоей Божественной любви. Ты исполняешь возвышенные надежды детей Твоих, Господи, а от интриг их и мелочных забот Ты кротко отворачиваешь прекрасный лик Твой, ибо так Ты воспитываешь чад Своих, погрязших в мелочных распрях и забывших о своем спасении и славе Твоей. Ты ясно зришь, до мельчайших деталей, любой добрый помысел, а к немощам нашим Ты долготерпелив, милосердно ожидая изменения сердец наших. Ты не желаешь меня стыдить, когда я не готов к приходу Твоему в недра души моей. Готовность моя — в чистоте сердечного упования на Тебя и на всесильную помощь Твою, ибо в Тебе победа над немощами нашими. Ожидать Тебя, Господи, значит любить Тебя неотрывно, поскольку знаю, что Ты не замедлишь, когда узришь готовность мою и решимость соединиться с Тобою навеки в Божественном единении любви!



СЕРЕБРЯНЫЙ ХУТОР


Возненавидел я душу свою по благому слову Твоему, Христе мой, и неожиданно зрю себя подобием Твоим по Духу Твоему и в Самом Тебе с изумлением… созерцаю обоженное человечество мое. Но когда соединяюсь с Тобой, Боже, во Святом Духе Твоем, исчезает всякое различие между нами и всюду остаешься только Ты, единственный, исполненный величайшей любви и святости. Имя любви — мудрость, имя святости — целомудрие. А то состояние, откуда Ты воззвал меня, заблудшего сына Твоего, есть ад, имя которому — пристрастие. Став любовью, смотрю на Тебя через любовь, ибо Ты изменил очи мои, коими и людей Твоих вижу как святых Ангелов, чьи сердца сияют отражением Твоей Небесной любви.


Окутанное низкими серыми облаками августовское небо словно приумолкло и задумалось. Затем хлынул такой обильный ливень, что пожухлая садовая луговина сразу запенилась пузырями, по дорожкам побежали мутные ручьи. Ласточки, только что реявшие над нашими головами, почти задевая их крыльями, мгновенно попрятались на чердаке и, рассевшись на чердачных балках, поблескивали из-за укрытия бусинками глаз.

Мы с послушником забежали в летнюю кухню и отдышались.

— Ну и хлещет! — приуныл Аркадий. — Вот тебе и поход…

— Не унывай, дорогой мой, пока погода злится, монах в молитве веселится, — подбодрил я печального товарища. — У нас в кельях и без того дел полно.

Знойные дни на исходе лета скоро высушили почву. Мы дружно взялись за работу и прополку сорняков в огороде, сами того не ожидая, закончили быстро. Давно мне хотелось найти место в горах для маленькой церкви Святого Иоанна Предтечи, и предстоящий поход к нижнему Бзыбскому каньону привлекал меня этой возможностью. На Серебряном хуторе, выглядывавшем серыми крышами из лесной зелени, нас встретил хозяин Александр — крепкий приземистый человек в кепке, лихо заломленной на затылок.

— Заходите, отцы, рассаживайтесь, отведайте нашего медку! Вы у нас редкие гости, как солнышко весной! А зимой его у нас совсем нету, так и живем, как за Полярным кругом… — Улыбка не сходила с его открытого доброго лица. — Пробуйте мед, не стесняйтесь!

— Вкусный! А он ваш собственный? — спросил иеромонах, намазывая медом большой ломоть хлеба.

— Нет, не собственный! — рассмеялся Александр. — Пчелиный… А вот настоящий лесной мед мы вместе пойдем собирать. Увидите, как его добывают! С нами мой брат пойдет, большой любитель лесного меда!

Он оглянулся: из соседнего дома вышел хмурый мужчина, по виду охотник. За ним, с угощением в руках, показалась хозяйка, за которой, смущаясь, шла невысокая девочка-школьница, лицом похожая на мать.

— А это мое семейство, жена и дочь! — продолжал Александр.

Они, подойдя, взяли у нас с иеромонахом благословение.

— Батюшка, наша Тамара уже на церковные службы ходит, хочет пению научиться, — обратилась ко мне мать, явно гордясь своей дочерью.

— Это хорошо. Отец Ксенофонт как раз знаток клиросного искусства. Пусть у него учится, — ответил я.

— Хотите посмотреть, как я живу, отец Симон? — неожиданно спросила бойкая школьница.

Мы зашли в дом, который тоже словно пропах медом.

— Я сделала в доме свою келью. В ней и молюсь, вот..

Она отдернула занавеску. В углу располагались скромные иконочки, на полке — духовные книги: старенькое Евангелие и ряд привезенных нами из Лавры книг, которые каким-то образом попали к ней.

— Это родственники нам на хутор книги передали, когда вы в селе их дарили, — сказала она, заметив мой взгляд.

Собираясь выходить, я увидел на стене над кроватью, недалеко от икон, фотографии «Битлз».

— Слушай, а они у тебя здесь почему?

— Я их очень люблю.

— Ну, здесь им не совсем подходящее место, Тамара.

— Я перевешу, — застеснялась она.

После обеда наша группа вышла из хутора. Ходким уверенным шагом охотник с братом двигались впереди. Тропа в густых пихтах забирала круто вверх. Тяжелые рюкзаки давали о себе знать: приходилось часто останавливаться, чтобы передохнуть. На небольшом перевале стало посвежее и вид открылся замечательный: стального цвета остроконечные скалы, поросшие высокими пихтами, скрывались в облаках.

— А мне здесь нравится, — восторженно протянул отец Ксенофонт, разглядывая местность. — Если благословите, я потом получше исследую эти места на последнее время? Антихрист-то уже близко… — Он вопросительно взглянул на меня.

— Если нравится, то можешь подыскать место для кельи. Была бы вода…

— Воду найдем! — услышав наш разговор, подошел Александр. — Она рядышком, в балочке. Если батюшка найдет подходящее место, мы с братом поможем ему келью поставить…

Мой друг с надеждой произнес:

— Может, так и сделать, отче? Чтобы как у вас, на Грибзе?

— Попробуй, я не против.

Мы долго спускались вниз, к небольшому притоку Бзыби, затем поднялись на противоположный крутой борт ущелья. Стемнело. Небольшая лесная полянка под зеленоватым вечерним небом располагала к отдыху.

— Здесь и ночлег соорудим! — сказал наш проводник и знаток по лесным пчелам, брат Александра Николай, и снял свой рюкзак, кинув его на землю.

На потрескивающем и стреляющем красными искрами дымном огне костра он приготовил чай, достал сыр и домашнее сливочное масло. Братья вынули сухари и крупы.

— Поешьте пока наши продукты, а свое пшено на другой день оставьте! — посоветовал охотник.

Среди камней, обросших, словно бородой, клочьями мха, все устроились как могли. Звездное небо дышало в лицо хвоей и сырыми папоротниками. Под глухое уханье филина прочитали монашеское правило. Затем молились по четкам, пока не навалилась усталость.

Солнце долго не могло осветить этот глухой распадок. Оно застало нас на подъеме в узкое скальное ущелье. Охотник за пчелами указал рукою вверх: на головокружительной высоте в небольшом гроте виднелись наросты воска с кружащимися возле них пчелами.

— Ну и высота… — ужаснулся Аркадий. — Как же вы туда полезете?

— А ты смотри и учись! — усмехнулся Александр, несколькими ударами топора свалив высокую тонкую ольху.

Его брат свалил еще несколько таких деревьев, обрубив длинные ветки и оставив лишь небольшие сучья, что делало дерево некоторым подобием лестницы. Они прислонили к вертикальной скале один ствол, приставив к нему другой. Рискуя сорваться, Николай влез почти на макушку дерева и подал знак, чтобы мы подали ему следующий обрубленный ствол. Установив второе дерево над первым, связав их проволокой, он полез по нему еще выше, балансируя на страшной высоте. Мы затаив дыхание наблюдали за тем, как Николай укреплял третий ствол, поменьше. Окутанный роем встревоженных пчел, он спустил сверху веревку. Александр привязал к ней ведро, и оно быстро ушло наверх. Смельчак надел на голову сетку и на руки перчатки: большими кусками Николай резал соты с медом и бросал их в ведро. Возле его головы тучами носились разъяренные пчелы.

— Однако жалят, собаки такие! — весело крикнул он с высоты.

— Отойдите подальше, ребята! — скомандовал Александр. — А то сейчас весь улей сюда прилетит…

Он начал укладывать соты в полиэтиленовый мешок, спасаясь от укусов в пчеловодческой сетке и терпеливо морщась, когда бешеные пчелы заползали ему в перчатки. Вскоре его брат спустился с головокружительной высоты и, вместе с собранным медом, усталым шагом направился домой лечиться от укусов самогоном.

Нас Александр повел показывать самое скрытое место:

— Тут, кроме меня и брата, никто не ходит. На Псху молчите о том, что я вам покажу!

Он привел нас в темное глухое ущелье, сплошь заросшее кустарником и соснами. В скале выделялся черным пятном большой грот, откуда вышел хмурый человек, окинувший нас недоверчивым взглядом. Охотник опередил его вопросом:

— Что, друг, уходишь?

— Да, чемоданы вот пакую, — усмехнулся тот. — Утром уйду. Спасибо за гостеприимство.

Оба, отойдя в сторону, начали о чем-то толковать. Я осмотрелся: было темно, сыро и душно. Чтобы выжить в этом месте, нужно обладать крепким здоровьем — я бы не протянул и лето. Итак, эта сторона Бзыби — не для меня. Утратив к походу всякий интерес, я захотел узнать о других вариантах, когда наш провожатый подошел к нам.

— Саша, а на ту стороны Бзыби здесь можно перейти? — спросил я.

— Никак не перейти, нужно возвращаться той же тропой.

— А как же этот человек уйдет? Через Псху?

— Нет, он вниз пойдет, вдоль Бзыби.

— А разве там можно пройти?

— Этот пройдет, — уверенно сказал охотник.

На обратном пути он вполголоса поведал:

— Пришлось приютить, ничего не поделаешь. Не держать же его на хуторе! Из тюрьмы бежал, а здесь залег, как медведь. Теперь власть поменялась, вот он и подался в Россию. Да, кого только в лесу не встретишь…

На Псху Василий Николаевич уговорил меня остаться:

— Хороший человек приехал, следователь по особо опасным делам с Северного Кавказа! — с уважением в голосе произнес он. — Просит его повенчать. Они с женой давно расписаны, только без церковного брака живут…

— Василий Николаевич, я ни разу не совершал этого чина! Боюсь ошибиться, неловко будет…

— А чего бояться? Все свои, — рассмеялся он.

— Тогда нужно будет кое-что приготовить к венчанию.

Я углубился в Требник, ища чинопоследование венчания.

— Батюшка, все, что требуется для венчания, мы поручим моей жене!

Пчеловод позвал супругу. Сказав ей, что нужно сделать, я собрался выйти на встречу со следователем.

— Отец Симон, можно к вам?

В дом вошел милиционер Валерий и остановился у порога.

— Ну что ты? Заходи! Очень рад тебя видеть.

— Я тоже! Видел с воздуха вашу избушку! — Валера покрутил головой. — Ну и высоко же вы ее поставили! Если бы не вертолет, никто бы не нашел…

— Так это ты в нем летел? — разволновался я. — Кто еще там был?

— Начальство сухумское, кто же еще? «Чей это домик внизу?» — у меня спрашивают и тычут в иллюминатор пальцами. Я глянул и обомлел! Сразу понял, что это вы построили… «Который? Вот этот? — говорю. — Это мой охотничий домик! Когда на охоту хожу, там ночую». Начальники успокоились: «Тогда ладно. Пусть стоит. А то мы подумали, что сваны обосновались, чтобы пакости делать…» Вот такие дела! Я вам дам маскировочную сетку. Никто с воздуха не заметит.

Он вышел и скоро вернулся, принеся в руках большой моток зеленой сетки. Она представляла собой веревочную сеть в крупную ячейку с нашитыми на ней зелеными лоскутами.

— Кстати, граница с Россией сейчас открыта на Псоу, имейте в виду! Если хотите родных проведать, то сейчас для этого самое лучшее время…

Услышанная новость взволновала меня.

— Спасибо, Валера, и за сетку и за новость!

В молитвенном доме меня познакомили с плечистым русоволосым парнем лет тридцати пяти.

— Игорь, — представился он. — Старший следователь. Прошу благословения на венчание, батюшка! Стыдно сказать, уже двух детей имею, а только сейчас венчаюсь… Можно я поисповедуюсь, а потом и жена?

После исповеди мы договорились все совершить утром.

Народ каким-то образом узнал о предстоящем торжестве и набился в большую комнату. На мою просьбу не шуметь и слушать молитвы люди вразнобой ответили громкими возгласами:

— Не первый раз, батюшка! Мы свое дело знаем! Помолимся вместе, чего уж там!

Среди молящихся я заметил нескольких парней в подрясниках, стоящих в стороне в углу. Все они были мне незнакомы. Среди них выделялся статный крепыш зрелых лет, искоса поглядывавший на меня. Чин венчания прошел радостно и торжественно, дом огласился шумным разноголосым пением: «Исайе, ликуй, Дева име во чреве, и роди Сына Еммануила, Бога же и Человека, Восток имя Ему: Егоже величающе, Деву ублажаем». Невеста краснела под венцом, жених принял солидный вид.

После причащения Игорь обратился ко мне:

— Батюшка, хотелось бы с вами потолковать с глазу на глаз…

— Хорошо, давай вечерком встретимся, когда люди разойдутся.

Во дворе меня окликнули:

— Благословите, батюшка!

Ко мне подошел старший из незнакомых мне парней:

— Можно посоветоваться? Меня зовут Георгий. Приехал я из Ново-Афонского монастыря, послушник.

— А почему здесь оказался?

— Скажу прямо: за непослушание! Позвольте кратко рассказать… Одно время я ходил по Днепру на пассажирском теплоходе помощником капитана. У нас произошло столкновение — в борт ударила баржа. Понятно, сразу паника… Туристы попадали в воду. А большинство сами попрыгали: думали, теплоход утонет, а он на плаву остался… Дело было осенью, в ноябре, уже мелкий ледок поплыл. В холодной воде люди больше двух минут не живут. Спустили мы шлюпку, чтобы людей спасать. Только подплывем к кому-нибудь, а его уже нету… Только с десяток спасли, а потонуло человек сорок… С тех пор у меня нервы расшатались. Поэтому мне машину нельзя водить. Да и вообще, кстати сказать, жизнь не заладилась… Ну, подался я в монастырь. Посадили за баранку насильно, как я ни отказывался. Дальше — больше. Попал в аварию. Игумен мне сразу после аварии говорит: «Все равно будешь у меня шофером!» — «Мне нельзя», — говорю. Тот ни в какую: «А я приказываю!» Ну я ему и ответил: «Приказывай своим келейникам, а не мне!..» Так на Псху и оказался. Слышал, что в вашем скиту пока места нет, но если что, имейте меня в виду…

Он взял благословение и молча ушел в дом.

Двое послушников, издали следившие за нашей беседой, подошли вместе. Послушник Арсений, лет двадцати пяти, худенький, стройный, понравившийся мне с первого взгляда, имел благословение от игумена Ново-Афонского монастыря попробовать себя в уединенной жизни и искал место для своей кельи. Мы разговорились:

— Поищи вниз по Бзыби, там есть безлюдные ущелья, — посоветовал я ему.

— А возле вас нельзя?

— Возле нас подходящих мест нет. Была поляна, но там уже наш иеромонах поселился. А в верховья Бзыби идти очень далеко.

— А к вам можно прийти, посмотреть, как вы живете?

— Арсений, приходи в любое время, когда хочешь…

Мы расстались, чувствуя, что наши отношения установились сами собой. Другой послушник, Филарет, совсем молоденький паренек с Западной Украины, искал на Кавказе пустынников. Он поглядывал на меня с недоверием, крутя тонкие черненькие усики:

— У вас скит от Троице-Сергиевой Лавры?

— Да, от Лавры.

— Бывал там, поступал в этом году в семинарию. Срезали меня. Теперь вот место ищу. Домой ехать неохота, а в уединении жить, чувствую, не потяну. У вас в скиту все забито. А на службу или по-исповедоваться благословите приходить?

— Приходи, только я не всегда в скиту. Там отец Ксенофонт служит, с ним договаривайся.

С Игорем мы встретились в молитвенном доме в шестом часу вечера. Где-то неподалеку, по огородам, несся звонкий лай собаки, должно быть, преследующей лису.

— Тоже ловит кого-то! — беззвучно засмеялся следователь. — Так и я, батюшка! Ловить ловлю, а радости нету… Почему, не знаю…

Он сосредоточенно задумался, собрав лоб в крупные морщины:

— Понимаете, с самого детства мне было неприятно зло и я всегда заступался за слабых. А когда подрос, подумал-подумал и подался в милицию, чтобы со злом бороться. Выучился, должность получил. Только вот в чем дело: всякие преступления умею распутывать, а на душе иной раз так тяжело, что смотреть на мир воротит… Начал-то я бороться с людьми, а теперь с кем борюсь? Не пойму…

— Поясните, пожалуйста, — попросил я задумавшегося следователя.

За окном послышалось негромкое позвякивание колокольчиков возвращающихся с пастбища коров.

— Видите, батюшка, чем больше я работаю, тем сильнее убеждаюсь, что люди сами по себе таких ужасных дел, какие творятся, делать не могут. Просто мозгов не хватит у нормального человека, тем более у ненормальных. Настолько изощренная хитрость и злоба, что становится порой страшно. Мне иногда кажется, что борюсь с самим дьяволом! Вот когда пошли такие дела, я к Церкви обратился, моя жена тоже. Стало полегче, но все равно непонятно! Растолкуйте мне, прав я или нет! — Он вопросительно посмотрел на меня.

— А кого вы, собственно, ловите?

— В нашей работе следователей есть определенные типы людей, совершающих преступления. У одних это наследственное воровство. В Ростове, к примеру, были улицы, где жили поколения воров, которые ничего не делали, только воровали и грабили. У них даже выражение лиц одинаковое. Вторые — это погнавшиеся за «легкими» деньгами, хищения, кражи и тому подобное, и пойманные с поличным. Это, так сказать, бытовики. Но самое страшное, когда человек разрешает себе наслаждение злом и идет на все, даже на убийства. Тогда как будто какая-то злая воля берет над ними власть, и такие люди, внешне выглядящие обычно, незаметно, душой словно уподобляются дьяволу или не знаю кому — настолько коварны и хитроумны их уловки и приемы! И поймать таких злодеев очень трудно. Они и сами не знают, когда пойдут на очередное преступление. Мне представляется, что именно в таких случаях мы боремся уже не с людьми, а с дьяволом.

— Игорь, это все темные тайны мира сего, и тебе довелось добраться до самых истоков зла. Те, кто возлюбил мир сей без Христа, разлагаются заживо — и душевно, и телесно. А дурные страсти разрушают жизнь человека полностью! Ведь убийства большей частью происходят из-за чего?

— На почве ревности и денег, как водится.

— Так. Значит, похоть и сребролюбие — мотивы убийств?

— Верно.

— А все подобные страсти — слуги дьявола. Кто попал в его лапы, теряют человеческий облик и сами становятся подобными демонам. Дьявол — человекоубийца искони, как сказано в Евангелии. Все раскрываемые вами ужасные преступления зарождаются оттуда, из сатанинских изощренных замыслов, поэтому их трудно раскрывать. А раскрыв, трудно удержаться от гнева и ненависти…

— Вот это самое, батюшка, и мучает меня! — Следователь сильно поскреб затылок. — Иногда враг страшно нападает! Я тогда ладаном кажу в нашей комнате и кроплю все вокруг себя крещенской водой.

— Конечно, от крещенской воды и ладана враг притихает на время, но бороться с грехом ты должен сам.

— Почему же грех так силен, батюшка?

— Потому что мы сами потворствуем ему!

— Это точно. А как бороться? — Игорь с надеждой посмотрел на меня.

— Иисусовой молитвой! Только верующая душа может противостоять злу. Иначе сама заболеет и споткнется, ища выход в алкоголе, или же попадает в рабство ко злу и гибнет. Чтобы не погибнуть, нужно жить по Христу.

— А как жить по Христу? — Следователь весь ушел во внимание.

— Истоки всякого зла — в дурных помыслах и желаниях. Если начнем сразу отсекать дурные мысли, к нам придет помогающая и укрепляющая благодать Божия. Мы лишь тогда понимаем, что помыслы являются нашими врагами, когда пытаемся отказаться от них!

— Разве можно избавиться от помыслов?

— Можно. Для этого есть Иисусова молитва!

— Слышал о ней, батюшка. Но каюсь — не пробовал ею молиться!

— А вы попробуйте, — и увидите ее силу! Еще есть исповедь, Причащение и Евангелие. Чем труднее вам на работе и в жизни, тем чаще исповедуйтесь и причащайтесь.

— Я исповедуюсь, но снова грешу…

— Исповедь, без твердого обещания впредь не грешить, — это пустословие и еще один грех пред Богом. Если мы невольно снова совершаем грехи, то единственный выход — постоянное покаяние и обещание Богу больше не грешить.

— Буду стараться, батюшка Симон, благословите!

Он протянул мне свои широкие ладони.

— Верю и надеюсь. Пусть Господь сохранит вас и вашу семью!

На прощание я обнял его и подумал: «Какой умница! Есть же такие парни на белом свете… Ими только все и держится!»


Упрочь целомудрие души моей, Боже, Твоей животворящей благодатью. Укрепи сознание грехов моих ясновидящей мудростью Твоего Святого Духа. Исполни сердце мое чистотой святости Твоей, ибо Ты целиком вселяешься в меня, забывая о Самом Себе, как и я забываю самого себя, погружаясь в светлейшие сияния славы Твоей, Христе. Развей напрочь мифы души моей о земной тщеславной любви, чье имя — убийственная привязанность, но войди в глубины души моей, призывающих Тебя испокон веков, чтобы они навечно соединились с глубинами Небесной природы Твоей, Боже. Тогда Ты всецело становишься мной, а я теряю это ничтожное самодовольное «я», исчезающее, как дым на ветру, и безмерные пространства бытия Твоего становятся пресвященнейшей Троичностью непостижимой Твоей любви.



ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА


Избравшие мир сей привременный делаются страдальцами его в тревогах, страхах, напастях, болезнях и смертях. Избравшие Царство Небесное становятся святыми мучениками Его ради Христовой любви. И первые пожинают горькие плоды страданий своих ради мира сего: разочарование от неудач, уныние от крушения надежд, тоску по несбывшимся мечтам, отчаяние от крушения всей жизни и, под конец, вселение в пламенеющие бездны. А вторые наслаждаются венцами мученичества ради Христа: чистотой сердца, просвещением ума, благодатным веселием души, зрящей Христа в сокровенной обители внутри себя, восседающего на Престоле славы одесную Отца Небесного в сиянии Святого Духа.


Меркнущее солнце медленно пряталось за скальный гребень Бзыбского хребта, когда я, нагруженный маскировочной сеткой, банкой зеленой краски и продуктами, карабкался по скалам, поднимаясь к милой церквушке Рождества Пресвятой Богородицы. Наконец, переведя дух, я сбросил тяжелый рюкзак и присел на пороге. Удивительно, что в то время все эти переходы вверх и вниз по крутым склонам представлялись мне утомительным и изматывающим трудом, но они же и оздоравливали тело и душу, как это видится ныне. Когда впоследствии, ради постоянного пребывания в молитве, я оставил всякое движение, то ослабело не только тело, но и молитва. Не всегда то, что кажется трудным, является таким и на деле: зачастую все эти трудности являются признаками нашего физического и душевного здоровья. Бог именно поэтому и дает нам преодолевать их, сначала укрепив наше духовное и физическое состояние.

Следующий день выдался жарким, но с белоглавых вершин веял порывами холодный ветер и приятно охлаждал тело. Зеленой краской я разрисовал бревенчатые стены кельи, имитируя хвойные лапы, раскинул по крыше маскировочное покрывало и отошел в сторону полюбоваться сделанной работой. Теперь церковь выглядела издали как большой зеленый камень. Порадовавшись этому эффекту, я вспомнил с признательностью Валеру; благодаря его заботе теперь можно чувствовать себя в безопасности.

Тем временем ветер усилился. Иногда он врывался в открытые окна и дверь и ворошил страницы книги на столике, которую я читал: «Жизнеописание Афонских подвижников благочестия». В этой книге посчастливилось найти много дельных советов для желающих уединенного жития, и я углубился в нее, подчеркивая важные для меня места. Скоро почти все строки оказались подчеркнуты, настолько ценны оказались для меня сведения о монашеской жизни, не подвергнутые редактированию.

Жары в келье не ощущалось, поэтому я разжег печь, чтобы сварить похлебку из чечевицы. Страница за страницей увлекли меня настолько, что я забыл обо всем. Краем уха мне послышалось странное потрескивание. Я осмотрелся: в келье все было в порядке. Этот треск доносился снаружи. Неторопливо я вышел из кельи и обомлел — горела бездымно сеть, которой я укрыл кровлю. Полыхая веселым ярким пламенем, она на глазах превращалась в пепел. Занялся огнем даже желтый пластик.

Как нарочно, в канистре воды находилось всего на донышке, а бежать за водой не позволял пожар. Не раздумывая, я кинулся на крышу и голыми руками принялся гасить пламя, сбивая его, срывая остатки горящей сети с крыши и бросая объятые пламенем клочья вниз, на скалы. Но огонь с жуткой веселостью, словно играя, сильно занялся в другом месте, охватив большую часть крыши. В отчаянии, понимая, что все кончено, я закричал: «Пресвятая Богородица, ведь это Твоя церковь! Помоги мне, погаси пожар!» Гудящие и пляшущие языки пламени стали уменьшаться, словно придавленные невидимой силой, и внезапно исчезли, как будто не было никакого пожара. Лишь обгоревшие куски маскировочной сетки, листы превратившегося в пепел пластика и саднящие обожженные руки свидетельствовали об обратном.

Я упал на колени: «Слава Тебе, Пресвятая Богородица, Заступница наша и Защитница! Если бы не Ты и не Твоя скорая милость, эта церковь сгорела бы дотла! Пусть теперь она стоит без сетки, как есть… Если Ты не сохранишь келью Своим милосердием, как я могу ее уберечь?» Оставшиеся недели прошли спокойно: вертолет не пролетал, и я перестал пристально вглядываться в тревожный горизонт. Ночные дожди смыли остатки обгоревшей сетки, а дыры от сгоревшей кровли я заткнул остатками пластика. Только черные пятна пожарища на крыше безмолвно говорили о минувшей опасности.

В скиту при моем появлении началась суматоха. Навстречу выбежал взволнованный Аркадий, поправляя сползающие на нос очки:

— Батюшка, чудеса! Отец Пимен приехал!

Новость удивила меня:

— Правда? А где он сейчас?

— Беседует с людьми на Псху. Потом сюда собирается! Шишин заехал на лошади и сообщил.

Пока мы наводили в доме и на кухне порядок и чистоту, насколько это было возможно, со двора донесся знакомый зычный голос:

— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!

— Аминь! Аминь! — ответили мы с послушником в два голоса.

Во дворе начались приветствия: с верхней поляны спустились отец Ксенофонт и послушник Евгений. Архимандрита сопровождали два монаха: один высокий, худой, склонявший в разговоре голову на плечо, другой помоложе, расторопный и бойкий, по виду — келейник.

— Отец Симон, а мы к тебе! Как спасаешься?

— Твоими молитвами, отче! Благослови…

Отец Пимен представил мне своих спутников: высокого и худого иеромонаха Онуфрия и молодого иеродиакона Симеона, с юношеской кудрявой бородкой.

— Ты на вертолете прилетел, отче? — спросил я после приветствий.

— Ново-Афонский монастырь машину дал, «Газель», на ней и добрались. До сих пор спину ломит. Лучше бы летел вертолетом… Место для нас найдется?

— Найдется, найдется… — захлопотал Аркадий, указывая, где можно устроиться.

— Отец Симон, благословите, я уйду в палатку, а отец игумен пусть устроится в моей комнате, — выступил с дельным предложением Евгений.

После молебна в новопостроенной церкви в честь великомученика Пантелеймона, за вечерним чаем мы проговорили допоздна. Архимандрит поведал нам, что монастырь быстро возрождается, хотя возникло много проблем с местными жителями, пока еще живущими в стенах обители. Святейший Патриарх Алексий принимает участие в возрождении северной святыни, так как с юности любит эту известную обитель. Маленький отец Херувим теперь знаменитый духовник, и к нему теплоходами едут паломники на исповедь и совет.

— Ты бы хотел посетить наши края, отец Симон? — полюбопытствовал мой друг.

— С радостью! — ответил я, видя для себя пользу пообщаться с монахами, и особенно с монастырским духовником, отцом Херувимом.

— Это хорошо! — удовлетворенно улыбнулся мой друг. — А что, литургию послужим в вашем новом храме? Когда-то мы мечтали его построить, а теперь он уже стоит… Дивны дела Твои, Господи! Это все ты построил, Симон?

— Большую часть церкви срубил твой постриженник. Я только начал стройку, а все остальное — его рук работа! Верно, отец Ксенофонт?

— Простите, отче, что построил сруб с недостатками: углы плохо связал, — смиренно откликнулся иеромонах.

— Это ты видишь сам свои недостатки, а на мой взгляд — неплохо сделано!

Архимандрит критическим взглядом еще раз окинул нашу церквушку, затем обернулся ко мне:

— Отец Симон, а на Грибзу сходим?

— Это можно. Все пойдем? — уточнил я.

— Ну, кто там уже был, может не ходить. А мне интересно взглянуть. Впрочем, кто хочет, может пойти с нами…

— Я пойду, если благословите! — Аркадий с надеждой посмотрел на игумена, который одобрительно похлопал его по плечу. В поход решили пойти и спутники моего товарища — иеромонах с иеродиаконом.

— Тогда утром и двинемся на Грибзу. Только долго не будем задерживаться, глянем, — и обратно. Мне скоро уезжать, время поджимает. Дела, дела монастырские ждут, — вздохнул отец Пимен.

— Батюшка, приглашаю вас в гости осмотреть мое уединение!

Иеромонах Ксенофонт махнул рукой в сторону леса. Архимандрит вопросительно посмотрел на меня.

— Это недалеко, отче. На ореховой поляне, — пояснил я.

Возле шалаша, над которым крутился столб мошкары, игумен остановился в недоумении, затем обошел аскетическую постройку вокруг. Отец Ксенофонт пролез внутрь, приглашая моего друга следовать за ним.

— Нет, нет, туда я не пойду, — запротестовал наш бывший скитоначальник. — И вообще, я не одобряю таких сооружений. Это какой-то запредельный аскетизм. Тут и умом можно тронуться… Нет, это не по мне, отец Ксенофонт. В такой конуре просто нельзя жить, это мое мнение…

— А мне на Серебряном строят келью, отче! — высунул в проем свою голову иеромонах.

— Такую же, как эта? — строго спросил игумен.

— Нет, нормальную, как у отца Симона!

— Ну, тогда другое дело, — с облегчением вздохнул архимандрит.

На следующий день мы ходко поднялись на Грибзу. Эти места навеяли игумену много воспоминаний. Он долго ходил по черничной поляне, углубившись в себя:

— Вот бук, который мы тогда пилили. Чуть не убил меня… Вот место, которое тогда я выбрал себе под келью, до сих пор мне нравится… А церковь просто отличная! Дай-ка я ее сниму… Стань рядом, отец Симон! Теперь я за тебя спокоен, все сделано добротно, — по-хозяйски осматривал наши места архимандрит.

— А в верхнюю келью поднимемся? — спросил я.

— А где она? — вопросом на вопрос ответил гость.

Я указал рукой вверх. Архимандрит взглядом измерил высоту.

— Спасибо, отче, конечно, хочется посмотреть, но вряд ли поднимусь. — Он с сомнением покачал головой. — Силы уже не те… Вы готовьте ужин, а я здесь с четочками на скамье посижу. Вид просто замечательный…

Под отблески вечерней зари на склонах Чедыма поляна медленно погружалась в темноту. Фейерверки светлячков в зарослях черники начали свой ночной танец. До ужина игумен сидел на скамье и все глядел на горы, пока лиловая вершина Чедыма не ушла в темноту. Поздним вечером мы остались вдвоем в келье, остальные улеглись в палатке. Слышно было, как мой товарищ долго не спал, все вздыхал и ворочался…

На Псху народ не отходил от архимандрита, люди расспрашивали о Москве, о Питере, о новом монастыре и новой власти в России. На встречу с почетным гостем собрались все послушники, жившие на Псху. У Василия Николаевича за столом не хватало места.

— А что, отцы-пустынники, если вас так много, вопрос на засыпку: поможете мне яблоки собрать? Урожай большой в этом году! Ешьте их сколько угодно!

Хозяин засмеялся, посматривая на всех искоса.

— Это можно, — степенно согласился игумен. — Я тоже потружусь в память о прежней жизни.

Яблочный дух носился над осенним садом. Тонко пахло горьковатым дымом пожухлой листвы. Хрусткие сочные яблоки брызгали сладким ароматным соком. Весело ржали лошади, пасшиеся в луговой траве. В первой летящей паутине уже чувствовалось дыхание осени.


***


Яблочным соком и дымом

Праздники осени пахнут.

Яблочным духом незримо

Октябрь распахнут.

Сумерек синяя вьюга

Реет над яблочным краем.

В сложные судьбы друг друга

Мы незаметно врастаем.

Наши пути ненароком

Он пересек не напрасно.

Сделал прозренье — глубоким,

И расставанье — прекрасным!

В путь уходя, друг уставший,

Вдоволь вдохни в этот вечер

Частью души твоей ставший

Яблочный сладостный ветер!


— Хорошо-то как! — Отец Пимен устало откинулся на спинку скамьи, когда после сбора урожая мы сидели во дворе за чаем. С луговых займищ доносился немолчный хор лягушек. — Знаешь, отче, я многое передумал там, на Грибзе… Но у нас на Севере тоже неплохо: и природа, и монастырь. А главное, там я нашел свое настоящее место в жизни!

— Ну что ж, дай Бог, отец Пимен! Куда Господь привел жить, то и есть наше место…

Архимандрит, не расслышав ответ, продолжал свой рассказ:

— Конечно, с личной молитвой посложнее… Иной раз падаю от усталости, лишь бы выспаться… Зато люди там какие хорошие! Опять же, Бог духовника послал известного… Ну, ты сам все увидишь, если со мной поедешь!

— Сразу на остров? — Я пока не представлял себе наш путь.

— Нет, сначала на подворье, в Питер. Потом на нашем катере в монастырь. Но прежде нужно в Сухуми встретиться с отцом Виссарионом, потом поблагодарить отца Прохора, игумена Ново-Афонского монастыря. Примерно так хотелось бы устроить наш отъезд…

— Знаешь, отче, этот отец Виссарион сильно прославился в Абхазии во время войны: сколько солдат крестил, целыми ротами, прямо на передовой! И нас всю войну поддерживал, спасибо ему! А с Ново-Афонскими монахами еще ни разу не встречался, очень интересно — поделился я своим мнением. Такое начало поездки порадовало меня.

Обговорив с послушниками Аркадием и Евгением предстоящие работы в скиту на время моего отъезда — сбор орехов и каштанов и заготовку сухофруктов на предстоящую зиму, мы улетели вертолетом в Сухуми. Монастырский водитель, набрав пассажиров и гостинцев, уехал на своей видавшей виды «Газели», спеша выбраться из Псху до начала осенних дождей.

Отец Виссарион, организовав для нас шумную хлебосольную встречу, взялся сопровождать архимандрита и меня в Ново-Афонский монастырь в сопровождении молчаливых русских генералов.

— Познакомьтесь, друг Патриарха Алексея! — торжественно представил он военным моего друга. — А это… — Абхаз хитро прищурился на меня, затем обернулся к белеющим на горизонте хребтам, вытянув в их направлении руку, и произнес: — Видите эти горы? Это все его владения, он там хозяин!

И, описав рукой полукруг, указал на меня.

Такое кавказское великодушие произвело впечатление на генералов, они заулыбались.

Отец Прохор, игумен недавно открывшегося монастыря и братии в числе десяти человек, был опытным, знающим себе цену приветливым монахом лет сорока. Когда-то он учился в Троице-Сергиевой Лавре в Академии и защитился там по теме «Преподобный Григорий Синаит и его духовные преемники». Уважительное отношение к этому прекрасному человеку скоро перешло в дружеское общение с ним и его молодым братством. Несколько удивило меня присутствие в одном из монастырских корпусов молодой худощавой женщины в подряснике с маленьким мальчиком лет пяти.

— Это наша швея, а мальчик — ее сын. Живет как монахиня. В общем, «Унесенные ветром», — усмехнувшись, объяснили мне послушники.

Перед вечерней службой женщина подошла взять благословение у отца Пимена и у меня, незаметно к нам присматриваясь. Храм монастыря был все также прекрасен в полюбившихся мне с юности росписях васнецовской школы. Медлительный звон с колокольни возвестил о начале службы. В одном из приделов монахи соорудили престол и жертвенник, и теперь в церкви зазвучали монашеские голоса. Пели они очень молитвенно и красиво. Во всем чувствовалась умелая рука игумена Прохора.

Отец Виссарион после службы позвал меня:

— Слушай, Симон, выручай! Нужно крестить семью редактора московского «Огонька»! Пока архимандрит занят гостями мы проведем этот чин вместе!

— А где мы будем крестить людей?

— Как это где? В реке конечно! — решительно сказал он.

— Там же холодно! Осень на дворе, — поежился я.

— Ерунда! Пусть терпят… Ты крести женщину, а я — ее дочь…

— Батюшка, вы старше, вы погружайте в воду женщину. А я — монах, мне лучше девочку окунать…

Мой жалобный голос не был услышан.

— Ты — монах, а я — абхаз! Понимаешь? Мне с женщинами нельзя близко общаться!

Отец Виссарион высказал это чрезвычайно воинственно. Несмотря на мои опасения, крещение супруги редактора и их дочери прошло вполне целомудренно. Вскоре поезд увез нас с отцом Пименом в Россию.

Питерское подворье удивило меня своей внушительностью: царский размах чувствовался во всех деталях интерьера. Удручало лишь одно: низкое серое небо, отсутствие зелени во дворе и торчащая за бетонным забором унылая кирпичная труба какого-то заброшенного завода. В поисках уединения для молитвы я попытался во дворе отыскать какой-нибудь укромный уголок. За стеной корпуса ходил, углубившись в себя, худой монах с острой бородкой и с четками в руках. Приметив в дальнем углу несколько больших мусорных баков, я отправился туда, но за ними молился, присев на пенек, молоденький иеромонах, который испуганно поднялся, увидев меня. Оставался еще ржавый остов микроавтобуса, но и там внутри виднелась чья-то голова.

В один из ближайших дней мы выплыли на монастырском катере из маленького порта, расположенного на берегу неоглядного свинцово-серого озера. Навстречу шла сильная волна и дул ледяной ветер. В небольшой каюте в спертом воздухе среди паломников было душно. Я поднялся, намереваясь выйти на палубу.

— Симон, ты куда? — Игумен недоумевающе посмотрел на меня, протирая обрызганные волной очки.

— Здесь душно, отче. Постою на палубе.

— Не простудись. Здесь запросто можно простуду схватить…

Хотя сильно качало и долетали водяные брызги, остаток пути я провел на палубе, вдыхая обжигающий студеный северный ветер с каплями холодной воды.

Громада острова, заросшего соснами, с возвышающейся над ними монастырской колокольней поднялась на горизонте. Вид был очень величественный. На пристани нас ожидала группа монахов, лица которых удивляли своей строгостью и серьезностью. Но в общении насельники обители оказались простыми и открытыми.

— А монахи в монастыре хорошие подобрались! Это радует, отче, — поделился я своим первым впечатлением с игуменом.

— Все ревнители Православия… — В голосе архимандрита звучала гордость за обитель и монашеское братство. — Но я думаю, тебе лучше в закрытом скиту пожить. Туда женщинам не благословляется заходить.

— А иеродиакон Херувим там живет?

— Конечно. Он теперь иеромонах и известный духовник, — улыбнулся игумен, вспоминая его. — Теперь на его окормлении и скит, и монастырь.

Вечером я отправился на исповедь к маленькому иеромонаху с большим сердцем.

— О, пустынник Симон пришел! Присаживайся сюда, нет, лучше сюда! — Духовник подвинул ко мне низенькую скамеечку для молитвы, пытаясь усадить получше. Сам он сидел на такой же небольшой табуретке.

— Приехал с игуменом? Надолго? Как там наш Кавказ?

Я не успевал отвечать на вопросы старого знакомого. По ходу беседы я высказал мнение, что знаю хорошие уединенные места в окрестностях большого Сочи.

— Скажи, скажи где такие места? — с большим интересом наклонился ухом ко мне духовник.

— Между Туапсе и Сочи, отче. Мы там в юности молились в соснах на безлюдных лесных холмах.

— А еще какие ущелья тебе показались уединенными?

— На Бзыби, ниже Псху, батюшка.

— Ты мне подробнее расскажи, отец Симон, пожалуйста!

Эта тема, похоже, очень волновала отца Херувима.

— Раньше в том горном районе находилась знаменитая «воровская» тропа. Когда джигиты угоняли лошадей с Северного Кавказа, то в узком месте каньона делали настил из бревен и переводили по нему угнанных скакунов, а потом настил разбирали. Преследователи поэтому не могли их догнать.

— Очень интересно… — задумался духовник. — Такие времена наступают, отец Симон, не приведи Господь! Говорят, что антихрист уже пришел и живет на земле. Пытается экуменизмом нас обмануть…

— Вы еще в Лавре, отче, с экуменизмом боролись! Мне монахи рассказывали о вас…

— Да, да, из-за него и выгнали! Уехал на Кавказ к пустынничкам. — Взор отца Херувима устремился куда-то вдаль, душа его, похоже, навсегда осталась в Абхазии.

— Ведь я даже воззвание написал в Лавре, чтобы люди одумались… Понимаешь, Симон, есть вера Православной Церкви, имеющей полноту ее благодати. И есть вера во Христа всех других верующих, не принадлежащих к ней и не имеющих такой благодати. Православные люди обладают правом на владение всей благодатной полнотой Православной Церкви, тогда как у всех остальных есть только церковная иерархия и вера во Христа, благодаря которой они и держатся и которая помогает им жить и в их безблагодатных учениях. Экуменизм стоит на том, чтобы объединить всех верующих во Христа и вернуться к полноте благодати, не понимая того, что она содержится лишь в Православии. И антихрист пытается этим экуменизмом совратить сердца рабов Божиих, верующих во единую Святую Соборную Православную Церковь, — и простых людей и иерархов.

— Но большинство православного народа не принимает экуменизм! В основном он всегда сверху насаждается…

Я ждал, что скажет иеромонах в ответ на мое замечание.

— В том-то все и дело! Батюшка отец Кирилл говорил, да и не только он один, что тогда начнутся такие гонения, каких не было даже при Диоклетиане. Тогда истинных храмов православных останется очень мало. Литургия будет совершаться только в горах и ущельях. Поэтому нужно заранее готовиться к этому последнему времени и подыскивать скрытые места…

— Отец Виталий писал в своих письмах, что в Абхазию антихрист не придет, — вспомнил я строки из писем этого замечательного старца.

— Вот-вот, потому мне и представляется, что я в этой обители только на время… Мое место в горах! Пока в этом монастыре отец Кирилл благословил людям послужить. Но суеты много, ох как много… Не знаю, долго ли выдержу, ох не знаю… — Затуманенным взором отец Херувим посмотрел на иконы и перекрестился.

— А как жить в горах в последние времена, батюшка?

— Во-первых, литургией! Без нее никакой молитвенной жизни не получится. Затем, молитвой Иисусовой; кто ее обретет, тому вход в Царство Небесное откроется! У вас что там на Псху? Говорят, скит есть?

— Да, отче, скит в честь Иверской иконы Матери Божией!

— Это хорошо. Храни вас Господь и Пресвятая Богородица.

После исповеди я поцеловал руку духовника и вышел. У его двери собралась целая очередь. После отца Кирилла этот человек сроднился с моей душой. «Если батюшки когда-то не станет, тогда буду обращаться к отцу Херувиму!» — решил я, и на сердце полегчало.


Иисусе Сладчайший, виждь душу мою, источающую очистительные и утешающие слезы любви к Тебе. Растоптала душа обманчивые надежды земли сей и воспарила, как белая голубка, к Небесному Престолу видения Твоего. Отринула она земную преходящую любовь и научилась в любви Христовой понимать язык птиц и зверей, отвратив слух свой от ропотного и хульного языка приверженцев мира сего, дабы слушать безмолвные вздохи любящих Тебя, Христе мой. Не отводит она взора от трисолнечного сияния Святой Троицы, в жажде обрести всю Ее целиком в таинственной сокрытости духовных созерцаний. Избрала душа цель вышеестественную, поэтому естество не может остановить ее, ибо устремилась она в Небесные обители, находящиеся за пределами рассудочного омраченного понимания, поэтому уповает душа обрести безграничные границы Святого Духа, чтобы на белоснежных крыльях любви парить в безпредельности святого и нетварного света мудрости Твоей, Боже.



В МИРЕ СКОРБНИ БУДЕТЕ (Ин. 16:33)


Среди живых вещей Твоих, Господи, бродят мертвые дети Твои, более непослушные, чем бездушные вещи. Пред Тобой чисто все земное, и лишь сердце человеческое Ты не принимаешь, ибо нечисто и своенравно оно в упорстве своем. Любой камень следует воле Твоей святой, Боже, покоясь в месте своем, а гордый и своевольный ум далече отделился от Тебя, став бездушнее неподвижных вещей. Даже лежащие камни скатываются с вершин гор, послушные повелению Твоему, а гордое сердце не подвигается к Тебе, Боже, ибо не хочет принять волны любви Твоей, ударяющиеся о каменные покровы его. Чистая радость свойственна лишь чистому сердцу, а своевольному уму — лишь злобные измышления. Даруй же всем нам, Господи, чистоту сердца и ума, коими обымем Тебя, словно двумя небесными крылами!


Сергиев Посад укрылся в туманной завесе моросящего дождя. Отворив дверь, отец чрезвычайно обрадовался, увидев меня:

— Здравствуй, сын! Здравствуй, родной! Спасибо, спасибо тебе за гостинцы и подарки! Но мне больше всего радостно оттого, что ты приехал! Надолго? Здесь все хорошо. Жив-здоров, и даже кое-что перепадает на хлеб от постояльцев: пускаю батюшек, студентов-заочников, так сказать, которые на свои сессии приезжают. А когда же мы будем переезжать на Кавказ?

— Возможно, весной, папа. Потерпи. В зиму ехать нежелательно…

Отец немного огорчился:

— Ладно, как сможешь. Еще подождем. А у меня тут история вышла… — Он засмеялся, вспоминая свою историю. — Повадился какой-то чудак с бородой и крестом на груди ко мне ходить: «Давай, — говорит, — старик, твой дом продадим, если ты к сыну хочешь уехать. У меня, мол, полно знакомых, быстро все сделаем!»

То одно предлагает, то другое — не голова, а какой-то дом бесовских советов… — Отец махнул рукой. — Еле отвадил, а то прямо уж хотел продавать…

— Ну как же, папа, с незнакомым человеком продавать дом? — встревожился я.

— Так я и говорю… Прямо бес попутал! Потом спросил о нем в Лавре, кто это такой. А мне отвечают, что это известный аферист, выдает себя за батюшку!

Мне стало ясно, что пора перевозить отца поближе к себе.

— Папа, никого не слушай, жди меня. Мы все сделаем с Божией помощью и без таких помощников.

— Конечно, сын, конечно…

Мне было его очень жаль. В Лавре я попал на монашеское правило, читаемое у отца Кирилла в келье перед трапезой. После правила, когда монахи выходили из кельи, он сказал:

— Сейчас не успеем поговорить, Симон, вечерком приходи, вечерком…

Весь поседевший, постаревший, старец казался мне лучше и роднее всех людей на свете.

— Батюшка, я так рад, что вас вижу! — Я отдал ему подарки со Псху: несколько пачек восковых свечей и мед.

— Хорошо, хорошо, вечером все и расскажешь, да…

Несмотря на вечерний час, мне повезло: у дверей старческой кельи никого не оказалось. После исповеди я рассказал об увеличении братства на Псху и о просьбе на постриг послушника Аркадия.

— Ты вот что сделай: если кто возжелает пострига и захочет стать насельником скита, принимай и постригай, да. Но сначала лучше в иноки, если молодые. Хорошо бы им в Лавре оформиться. Ты спроси на это благословение у отца наместника.

— Ясно, батюшка. А еще я посетил монастырь, где игуменом отец Пимен. Заодно проведал духовника обители — иеромонаха Херувима. Он вам кланяется.

— Так-так, а как он поживает? — Отец Кирилл даже наклонил голову, чтобы услышать мой ответ.

— Молится, спасается. Окормляет монахов и народ, едут к нему отовсюду. Только он все меня о Кавказе расспрашивал…

Старец усмехнулся.

— Понятно, понятно. Ему бы только Кавказ! Пусть пока там сидит… А сам что говорит?

— Рассказывал мне об экуменизме, об антихристе, о том, что наступают последние времена.

— Да, да, верно. Плохие идут времена. И об экуменизме и антихристе он правильно рассуждает. Мал золотник, да дорог… — Старец замолчал, опустив голову. — Судя по всему, да, идут последние времена. Ведь последняя стадия капитализма — сатанизм… «Когда увидите все сие, знайте, что близко, при дверех». Такими вещами не шутят. Что бы люди ни придумывали, как сделать жизнь лучше без Христа, а выйдет только хуже! И войны, и ненависть, и гонения — все это придет, как тать в нощи. Повсюду одна ненависть расплодится… А людей мало останется, ох мало… Однако не стоит забивать себе голову сведениями, не относящимися к спасению души. Умственное понимание Православия далеко отстоит от духовного понимания и толкования. Нужно жить не умом, а верою, ибо в уме — заблуждение, а в вере — благодать. Ведение истины есть благодать, как пишут отцы. Они не преследуют зло, они его просто оставляют, и оно гибнет.

— Отче, экуменизм, антихрист — это такие темы, что голова от них пухнет, когда у нас в скиту начинают об этом спорить.

Я понурил голову, вспоминая долгие споры на эти темы за чаем в нашей кухне.

— Пустословия избегай и в скиту не поощряй. Не впадай в болтливость, подменяющую духовную жизнь. Болтовня и пустословие — угождение плоти и чреву, а жизнь духовная — самоотречение и отвержение всякого самоугождения. Всегда наблюдай за собой: когда ты с Богом, а когда ты удаляешься от Него в пустословие и пустомыслие. На всяк день знай, что тебе нужно делать: молиться и спасаться, снова и снова приближаясь к Богу и утверждая дух свой во Святом Духе, ибо служение Богу должно быть в духе и истине. От ересей и церковных раздоров будь в стороне, много народа в этом враг запутал… — Старец печально вздохнул. — И не давай в себе никогда лености укорениться, да…

— Батюшка, сколько с нами монахов о пустыне разговаривали, о молитве, об Абхазии мечтали, а почти все остались в Лавре… — В моем голосе прозвучала грусть.

— Бывает, бывает, отец Симон, что монахи не могут вернуть первую благодать и остывают, сил не хватает, «ибо осуетились в умствованиях своих». Что долго копится, то долго устраняется. Так и разленение душевное копится понемногу. Нельзя позволять себе остывать духом, да… Горение, горение нужно иметь сердечное к Богу, отец Симон! Кстати, у меня попросил благословения поехать с тобой и присмотреться к абхазской жизни иеромонах Филадельф! Дела свои он устроил, хочет к тебе присоединиться. Ты когда едешь?

Я назвал примерную дату.

— Возьми его с собой, пусть посмотрит, подумает. Господь хочет, чтобы мы в свободном произволении пришли к познанию истины, а не силою знамений и чудес. Он желает, чтобы мы распились с Ним волей своей, как Он Сам распялся за нас Своей волей.

Отец Кирилл говорил в полумраке слабого света лампады, но казалось, что его лицо сияет на фоне икон, мерцающих позади его головы.

— Отче, когда я вступаю в духовный спор, то волнуюсь и не могу сразу найти нужные доказательства. Только потом вспоминаю, как нужно было ответить. — пожаловался я.

— Духовное рассуждение есть Божественная мудрость, и она не дается просто так, да. За нее нужно кровь пролить и смириться до зела. Эта благодатная мудрость проявляется только в мирном спокойном состоянии ума. А тот ум, который возбужден и рассеян, не может иметь никакого рассуждения. Возбужденный ум представляет собой полное заблуждение и иным быть не может. Сама природа возбужденного немирного ума есть всецелое заблуждение. Только ясный умиротворенный ум приходит к духовному просвещению и благодатному рассуждению во Святом Духе: «Духовный судит о всем, а о нем судить никто не может». Всеми силами храни в любых искушениях мир душевный, и Господь не оставит тебя!

— Скажите, пожалуйста, батюшка, как определить, правильно ли ведется духовная беседа?

Меня волновал этот вопрос, в котором я не чувствовал себя достаточно уверенно.

— Если будешь беседовать с кем-либо о Боге, то признаком правильности беседы является присутствие благодати. А разногласия и спорливость в беседах — от лукавого! Умей молиться даже в беседах с людьми, не теряй молитву ни на мгновение и так стяжешь дар духовного рассуждения. Когда находишься один, внемли Богу, а когда говоришь с людьми, внемли своему сердцу. Нужно не столько учить людей, сколько молитвой помогать им спастись!

— Батюшка, я вам очень благодарен за добрые советы! Последний вопрос, и все! — Отец Кирилл улыбнулся и посмотрел на часы, стоящие на тумбочке. — В келье на Грибзе, чтобы не забыть какие-либо важные моменты молитвенной жизни, мне пришлось их записывать. Продолжать вести такие записи или же прекратить?

— Записывай, записывай, потом пригодится…

— Простите, отче, что обременил вас вопросами, а время уже позднее, благословите!

— Бог тебя благословит! Зайди ко мне перед отъездом…

— Непременно, батюшка…

Наместник при встрече, выслушав мою просьбу с упоминанием о разговоре с отцом Кириллом, как всегда, был решителен и краток:

— Благословляю всех, кого пострижешь в монахи, зачислять в насельники Троице-Сергиевой Лавры! Пусть подают документы.

— Благословите, отец Феофан! — с благодарностью поклонился я, не ожидая столь широкого великодушия.

В один из суетных дней, когда я собирался в дорогу, меня разыскал иеромонах, о котором говорил Старец.

— Отец Симон, меня батюшка благословил поехать с тобой в Абхазию, чтобы присмотреться к вашей уединенной жизни…

— Очень рад, присоединяйся, отец Филадельф!

— А что с собой брать?

— Рюкзак побольше, ботинки покрепче и одежду попрочнее. Можно круп разных взять, тоже пригодятся!

— Понял. Почти все это я уже приготовил. Что еще?

Мне нравился этот разумный благочестивый монах.

— Отец Филадельф, а тебе бывает когда-нибудь одиноко?

— Только среди людей, — ответил он, подумав.

— Ну, для уединения это подходит! — сказал я, порадовавшись в душе за нового друга.

В оставшиеся до отъезда дни мне хотелось еще навестить монастырского схимника. В коридоре старого жилого корпуса стоял знакомый запах лекарств и ладана. Я постучал в дверь и произнес молитву.

— Аминь. — Ответивший мне старческий голос был очень слабым, как будто доносился издалека. — А, Симон, слава Богу! Держишься молодцом, выглядишь храбрецом! Очень рад, очень рад… — Схиархимандрит Михаил утомленно приподнял голову от подушки. — Что это ты привез?

Я достал из рюкзака кипарисовые заготовки для резьбы, сыр и баночку меда.

— Ну, спасибо, спасибо, дорогой… А я уж разболелся окончательно… А сыр убери, убери, теперь это уже не для меня! Закончились мои сыры, как и чревоугодие… Ведь у чревоугодника один друг — унитаз! Все внутри у меня вырезали. Теперь уж как Бог даст…

— Помоги вам Господь, отец Михаил, в ваших скорбях…

В моих словах прозвучала неприкрытая печаль.

— Знаешь, Симон, какое великое утешение имею в болезни? Только и благодарю Господа! Ведь тех, кто не имеет скорбей, Ангелы не допускают к благодати. Только в Боге мы познаем, что мы свободны, свободны именно благодаря скорбям, которые освобождают нас от всего земного. Пока вообще все не оставим, что нас держит на земле, чтобы сораспяться Христу. — Схимник помолчал немного, отдыхая. — Вот, недавно скончался отец Моисей: и жил праведно, и праведно умер. Так-то отцы уходят… Царство ему Небесное!

— Вы еще поживете, батюшка, дай вам Бог здоровья! — попытался я переменить тему. — Когда я поступал в семинарию, то был в келье у отца Моисея, мне он очень нравился. Удивительный старец. Очень прямой и искренний, никакого лукавства…

— Не должно лукавствовать человеку пред Христом. Что Бог постановил, то да приемлем со всевозможным смирением. Главное ведь что? Спасение! Правильно я говорю?

— Правильно, батюшка.

— Вот-вот, когда не ждем благодати, тогда она к нам и приходит! Все в руках Твоих, Господи! Где человек стяжает обильную благодать? В покаянии — это первое. В монашеском постриге — это второе. И третье — при рукоположении. Но покаяние — всех выше, ибо оно не дает разлениться душе.

Отец Михаил приподнял голову и перекрестился.

— Отче, так и старец Силуан Афонский говорил. Он еще о духовных бранях много сказал полезного.

Мое замечание заинтересовало схимника.

— А кто он такой?

— Русский монах, подвизался на Афоне в нашем монастыре. О нем недавно хорошая книга вышла с его собственными записями. Написал книгу его ученик, отец Софроний. Хотите, принесу вечером?

— Принеси, принеси… А что он о духовных бранях говорил?

— Сильные духовные брани таковы, что держат душу на грани отчаяния: «Держи ум во аде и не отчаивайся!» Эти слова ему сказал Господь, когда он изнемогал от вражеских нападений…

— Да, уж точно… Временами нам и падения нужны. Для опыта… — Затворник устало посмотрел на меня. — Опыт духовный нелегко дается!

Вечером я принес старцу книгу, а перед отъездом еще раз зашел к нему попросить благословения на дорогу.

— Немного почитал твою книгу, Симон, сил-то у меня мало… А записи Силуана Афонского как Псалтирь — сильно слово его!

Сморщенной старческой рукой он благословил мою склоненную голову. Это было последнее свидание со старцем, принадлежавшим к удивительному поколению подвижников, прославивших Православную Церковь в годы коммунистического безбожия.

На Соловьевской улице меня ожидала новость. Ее сообщил расстроенный отец:

— А дом не удастся продать, сын, как мы с тобой думали!

— Почему, папа?

— Говорят, закон какой-то вышел о приватизации. Нужно владение приватизировать и правильно оформить все документы. А как это делается, я совсем не знаю. И кто эти законы там выдумывает? Как с ума посходили…

Услышав это сообщение, я тоже приуныл, поскольку различные документы и их оформление — не моя стезя, но попытался подбодрить отца.

— Не огорчайся, папа, придумаем что-нибудь. Будет еще и на нашей Соловьевской улице праздник!

— Нет, сын, праздников на земле — раз-два и обчелся, а остальное — горе. Скажу тебе, что говорил мне отец и что он слышал от своего деда. Из тех людей, которых ты видишь вокруг, через сто лет никого не будет в живых. А из тех, кого не видишь, сколько умирает в больницах и тюрьмах? Кроме них, сколько людей погибает в пути, в тяжелых трудах, в тяжбах друг с другом и ссорах? Из горстки оставшихся, которых мы видим на улицах, — кто счастлив? И могут ли они удержать свое счастье? А если не могут, — счастье ли это?

— Ладно, папа, Бог даст, все сделаем. Посоветуемся с отцом Кириллом. Возможно, весной, если живы будем, займемся домом, пока еще другие законы не вышли…

Эта новость дала мне повод спросить старца:

— Батюшка, почему так происходит? Когда приедешь куда-нибудь, то сначала все идет вроде бы хорошо, а потом искушения появляются и их становится все больше?

Отец Кирилл усмехнулся:

— Потому что сказано: В мире скорбни будете! Сатана духовно слеп и ищет души словно на ощупь. А когда найдет их по помыслам, которые окружают каждую душу, то воздвигает искушения. Обороняйся терпением, а если искушение начинает одолевать — побеждай его смирением. Мир — это место ошибок, а Христос — это смиренный мир премудрости Божией.

— Дорогой батюшка, у нас с отцом как раз такое искушение: нужно дом приватизировать, идти в мэрию, ходить по кабинетам. А там везде люди неверующие, и в этих учреждениях мне полный конец — духовно все теряю! Как себя вести, если грубят или говорят с издевкой?

— Если находишься среди благочестивых людей, благодари Бога, а когда попадаешь в среду неверующих, молись о них Богу — и охраняющая благодать не покинет тебя. В чем состоит главное исполнение первой заповеди Божией? Когда даже ни на секунду внимание не отходит от Христа! Монах есть тот, кто не причастен миру. Поэтому укрепляй непрестанную молитву, сживайся с ней, и она приведет тебя к Любви Христовой, искренней, нелицемерной.

— Спаси вас Господь, батюшка! Теперь планирую отца забрать поближе на Кавказ, чтобы его здесь одного не оставлять. И как мне держать себя в отношении новых послушников, которых я совсем не знаю? Что вы посоветуете?

Я поцеловал руку духовника, а когда поднял голову, встретил его изучающий взгляд.

— Никогда ничего не планируй, отец Симон. Когда мы отказываемся от наших планов, Бог открывает Свой Промысл человеку. Посмотрим, посмотрим, как твоего отца устроить… Нужно хорошо помолиться. А в отношении братии своей кавказской запомни, что следует учиться любить людей больше, чем они любят нас, чтобы не остаться должниками любви…

Скрепя сердце я отправился в мэрию и подал документы на приватизацию дома. Там услышал следующее:

— Ожидайте решения. Мы вам сообщим.

— А сколько ждать?

— Имейте терпение. Видите, какая у нас гора документов? Ох уж эти священники! Занимайтесь своими делами, а нам дайте заниматься нашими…

С этим напутствием я вернулся домой.

Отец с нетерпением ждал моего рассказа.

— Сдал документы, папа. А когда их оформят, неизвестно.

— Будем ждать. Главное — начало… — Он явно повеселел.

С отцом Филадельфом мы прибыли в Сухуми. Теплый осенний ветерок серебрил медленно остывающее море. Желтизна чуть тронула зеленые тополя. Отдав хозяевам — матушке Ольге и дьякону Григорию подарки, мы увидели перед собой стол, уставленный пирожками и варениками с картошкой.

— Первым делом отведайте моего борща…

Хозяйка поставила перед каждым из нас по огромной тарелке, налитой до краев. Мой спутник умоляюще взглянул на меня.

— Матушка, это очень много для нас! Простите, мы не сможем столько съесть, — попытался я отказаться от обильного угощения.

— Отец Симон, Глинские отцы и голодать умели, и покушать: у них в тарелках ничего не оставалось, все съедали!

— Так то отцы, нам до них далеко…

— Ладно, ты, как старший, можешь не есть. А вот твой батюшка пусть все съест, для смирения!

Отец Филадельф стоически съел всю предложенную порцию.

— Что там старец говорит? Что нас ожидает? — матушка внимательно ждала мой ответ.

— Говорит, что последние времена идут. Придется очень плохо всем… Войны и гонения начнутся. Одна ненависть останется…

— Точно так и отец Виталий писал: такая война в мире начнется, что крови по колено будет. Человек человека станет искать и не найдет — всех злоба уничтожит. А вот в Абхазию антихрист-то и не успеет прийти, не до нее будет. А вы все, пустынники, здесь соберетесь…

— Ну, ты, мать, снова за свое, — прервал ее хозяин. — Може, так будэ, а може, и не так.

— Так, так! — твердо стояла на своем матушка. — А старец, отец Кирилл, возьмет свою палочку и пешочком сюда придет! Тогда ни поезда ездить ни будут, ни самолеты летать, ничего не будет… Ох, Господи!

После трапезы мы помолились у икон и прочитали Акафист Иверской иконе Матери Божией. Милая моей душе чета молилась усердно и сосредоточенно. За простенькими занавесками в окнах искрился последний отблеск вечерней зари, тепля в сердце тихую успокаивающую надежду и вселяя в него уверенность, что Бог рядом, в самой середине наших объединившихся в молитве сердец.


В Святом Духе Твоем, Господи, больше жизни, чем в плоти и крови тех, которые не знают и не имеют жизни в святой твоей любви. И лишь чистое сердце внемлет призывам Твоим, и еще — кающееся сердце, не дерзающее поднять изобилующие слезами очи свои на светлый образ Твой, Христе, в глубины его. Иногда далек я становлюсь от Тебя, Возлюбленный Спасе, дабы в смирении познал я, что дух мой омертвел более камней, скатившихся долу. Но с благодатью Твоей, Боже, Ты вновь пробуждаешь меня из усыпления миром, возвышаешь к молитве, надеваешь на руку перстень упования, а на главу возлагаешь святую десницу Божественного созерцания, дабы уразумел я, убогий, всесветлое осияние Троичности Твоей и узрел Тебя в свете блаженства Твоего, Боже Спасителю мой.



«АГЕНТ КГБ»


Господи, горек хлеб земной победы, ибо не в сладость она, если люди победили врагов внешних, а внутренних мысленных врагов расплодили в душе своей. Утратили ныне человеческие лики красоту свою и тщатся заменить ее масками и личинами, ибо вначале утратили они в душе образ Божий, прекрасный и благородный. Умножили люди болезни свои, изгоняя одну болезнь, приобретают несколько других, потому что оставили болеть и гнить душу свою, заболевшую безверием, гордыней, похотливостью и ненавистью. Землею, ходящею по земле, становятся люди, ибо оземлились души их и вросли в землю, став червями земными и забыв о том, что души их, словно Небесные птицы — могут летать в Небесах Царства Божия и воспарять в горняя на крыльях созерцания. Призри на нас, Боже, не дай нам стать землею, проросшею корнями трав и деревьев, но даруй нам силы познания, чтобы мы смогли обнаружить внутри прозревших душ наших небо Небес духовных с незаходящим Солнцем правды — Возлюбленным Христом.


Аркадий встретил нас скучный и потерянный.

— Что случилось?

На мой вопрос он отреагировал странно:

— Особо ничего не случилось, батюшка. Просто у нас с Евгением никак отношения не складываются. Все время спорит и перечит, что ему ни скажу. Еле вас дождался… Хорошо, что вы наконец приехали!

В нашу кухню набилось все монашеское население Псху — послушники и трудники. Аркадий хлопотал с обедом, а Евгений топил печь. Он засовывал в открытую дверцу жерди длиной метра четыре. Оттуда вырывались жаркие языки пламени вперемешку с удушливым дымом.

— Женя, почему ты не распилишь жерди на короткие поленья?

Я не выдержал дымного чада, застилавшего летнюю кухню едким облаком.

— Батюшка, так удобнее! — ответил он, не оборачиваясь и засовывая в печь очередную жердь.

— Лучше распили ее. Мы же здесь все угорим!

Я взял вторую пилу, и мы вдвоем быстро распилили дымящиеся хлысты на дрова. Дыму в кухне стало поменьше. После обеденного молчания, когда затих стук ложек, все взгляды устремились в мою сторону.

— Отцы и братья, духовник Лавры архимандрит Кирилл благословил всех, — кто живет в скиту и кто желает здесь принять постриг, — оформиться официально в Лавре. Только нужно свои прошения передать в канцелярию.

Я ожидал радостных восклицаний, но встретил лишь одно гнетущее молчание.

— Если можно, отец Симон, то я бы не хотел подавать прошение в канцелярию, — подал голос иеромонах Ксенофонт, сидевший рядом со мной.

— Почему? — недоумевая, обернулся я к нему.

— Потому что я уехал от всех этих канцелярий, а теперь снова туда не хочется обращаться…

— Мы тоже не будем оформляться в Лавре! — Евгений оторвался от работы и присел к столу. — Там же одно КГБ, куда ни пойди!

Его поддержал послушник Филарет:

— Знаем мы этих масонов, с ними только свяжись! Антихрист потом через эти документы всем на лоб печать свою поставит…

— В лаврской канцелярии хорошие православные люди работают, мне они давно знакомы! — запротестовал я.

— Если даже они хорошие, то ими правят нехорошие люди. Одно на другое и выходит. Теперь нужно по лесам прятаться, а не по канцеляриям ходить! — заспорил со мной незнакомый трудник лет под пятьдесят, с острой бородкой и в рваном подряснике. — Я вот специально на Псху приехал из Нового Афона, чтобы там не связываться с документами. И паспорт уже выбросил. Зачем мне оформляться?

В воздухе повисло непонимание и раздражение.

— Ну как хотите… — разочарованно произнес я. — Силой вас никто не принуждает. Только теперь, чтобы споров не было, благословляю все разговоры о КГБ, масонах и антихристе прекратить.

— Вот это и есть экуменизм! — Трудник злобно посмотрел мне в глаза. — Вы сами экуменисты и всех хотите туда затянуть! Почем знать, что вы тут делаете? — ядовитым голосом произнес он.

— Спасаюсь, как и вы.

— Знаем мы таких спасающихся… — Он, похоже, испытывал ко мне полное недоверие. — Что вы скажете насчет экуменизма? Разве это не антихристово учение?

— Антихристово, — согласился я. — Но мы же говорим о нашей жизни, а не об экуменизме.

— А зачем же вы нас туда тянете? — выступил вперед послушник Филарет. Он явно взял сторону трудника.

— Чем заниматься спорами, лучше молиться чистым умом! — поддержал меня иеромонах Филадельф. — Так говорил старец Силуан Афонский, который сторонился всяких спорных мнений. Все монашество стоит на послушании!

— Как хотите, батюшка, а мы записываться в Лавру не станем… — заключил отец Ксенофонт. — Мы не послушание отвергаем, а всякие подобные официальные документы. Они нам здесь ни к чему.

— Хорошо, договорились.

Расстроившись этим разговором, я вышел из кухни. Состояние уныния навалилось на меня, побудив еще расстроиться из-за того, что не сдержался и позволил себе расстроиться. Молитва словно спряталась в какой-то уголок сердца и стала еле слышной. Иеромонах Ксенофонт с двумя послушниками и трудником скрылись за лесным поворотом. Трудник оглянулся на меня, что-то втолковывая своим спутникам.

— Батюшка Симон, а что насчет моего пострига отец Кирилл сказал?

— Что, что ты говоришь, Аркадий? — не расслышал я, занятый грустными думами о произошедшей размолвке.

— Говорю, что отец Кирилл вам благословлял насчет моего пострига?

— Прости что забыл сообщить: батюшка дал свое благословение на пострижение тебя в иноки!

— Слава Богу, а то я уже истомился… — Послушник радостно перекрестился. — Только по поводу документов извините меня! Я тоже сомневаюсь… Может, не стоит с канцелярией связываться? — умоляюще сказал он, крутя пуговицу на подряснике.

— Хорошо, хорошо, — устало согласился я.

— Да, непростая тут у вас жизнь, — подытожил иеромонах Филадельф. — Но зато сразу все стало понятно. Без монашеской дисциплины какое может быть спасение? Одно разгильдяйство! Все-таки монастырь закладывает самый фундамент духовной жизни через послушание. Нет послушания, нет и смирения, как отец Кирилл в проповедях говорит. Само собой оно не появится.

На следующий день после исповеди на литургии мы совершили пострижение послушника Аркадия в иноки с именем Харалампий, в честь священномученика, которого он так любил. Молитвенное пение отца Филадельфа чрезвычайно умилило меня: его негромкий хриповатый голос с приятным тембром настолько был наполнен благоговением, что всей спиной, стоя у престола, я чувствовал его сосредоточенную молитву. После Литургии все братство поздравило сияющего от радости инока. О прошлом споре по поводу экуменизма никто не упоминал.

— Батюшка, на сердце, вот тут, такая радость… — Харалампий показал пальцем на свою грудь. — Благодарю отца Кирилла и вас! Только нужно мне наедине поговорить с вами… Как же мне все-таки вести себя с Евгением? — спросил он, когда мы пошли по лесной тропинке, усыпанной облетающими с деревьев буковыми листьями.

— Ты инок, значит, старший по скиту, когда меня нет.

— Понятно, только от него я все время слышу: «Какой ты старший? Ты же ничего не знаешь! В Москве на кладбище могилы копал!» — Инок скорбно понурился.

— А ты что, правда могилы копал?

Мы присели на пеньки во дворе.

— Копал, разве я вам не рассказывал? Что ж, работа хоть и трудная, но хорошая и зарплата неплохая. Только жена из-за этой работы меня возненавидела. И начались у нас разногласия. Прихожу с работы, супруга не выходит из комнаты. Ладно. Включаю телевизор, сажусь, смотрю футбол. Она подходит молча и переключает на кино. Я снова, тоже молча, включаю футбол. Она — свое кино. Я — футбол. Потом жена бежит на кухню и выбегает с вилкой, я хватаю крышку от кастрюли — сражение по полной! Так и ушел из дома, все ей оставил. Но не печалюсь. С Богом везде хорошо! А теперь еще Бог сподобил стать иноком Харалампием… Как Господь премудро устроил, слов нет… Я все могу потерпеть, отец Симон, только пусть мой напарник на меня не наскакивает…

— Хорошо, отец Харалампий, я поговорю с послушником.

А пока мы втроем ушли в горы. За плечами поскрипывали тяжелые станковые рюкзаки. Сильный запах горелой пластмассы от вылезших на тропу белых гусениц, с раскраской под зебру, дурманил голову.

— Ну и вонь же от них! — поразился отец Филадельф.

— Специфика! Обитатели Кавказа — шутил Харалампий. — Осенью все тропы ими заполнены. И откуда они берутся? Приходится терпеть, когда по дебрям идешь в уединение.

На очередном привале у водопада, набравшего силу от осенних дождей, лаврский иеромонах, оглядевшись, сказал:

— Все-таки красота здесь, надо сказать, необычная! Такой я еще нигде не видел… И просторы какие — дух захватывает… В общем, думаю, жить можно.

— А если можно жить, то оставайся! — Иноку явно стал близок этот серьезный вдумчивый парень. Уже возле кельи, когда мы сняли рюкзаки, отец Филадельф, словно продолжая разговор, заметил:

— Что ж, можно и остаться. Только нужно все дела дома закончить: маму поближе к Лавре поселить. Тогда и приеду… — Иеромонах, по-видимому, обдумывал какое-то решение. — Не знаю только, в скиту поселиться или рядом с вами, отец Симон? Здесь просто удивительно все красиво…

Мы остановились, любуясь внушительным видом противоположного склона ущелья. В синем звонком небе плыла вершина Чедыма, по которой наискось срывались полосы дождя, от набежавшего с моря клубящегося облака, подсвеченного заходящим солнцем.

Иеромонах вскоре уехал, радуясь переменам в своей жизни и договорившись со мной, что он будет принят в наш Иверский скит. Осень все больше властвовала в окрестных лесах, разбросав по опушкам рыжие пятна осыпающихся осин. Подгоняемые непогодой, мы спешно готовились к зиме.

— Евгений, нужно переговорить с тобой, — остановил я послушника, который шел к ручью стирать свою одежду.

— Слушаю, батюшка. — Он настороженно замолчал.

— Как у тебя дела с молитвой?

— Молюсь как все.

— А чувствуешь в ней какие-нибудь изменения?

— Нет, ничего не чувствую, словно все окаменело…

— Значит, еще не время. Продолжай покаяние и никогда не оставляй его. А что скажешь о ваших отношениях с иноком Харалампием?

— Да их вообще нет! Ну какой из него начальник? Ничего не знает, а приказывает! — возмущенно высказал свое мнение послушник.

— Евгений, у вас впереди зимовка. Тебе нужно исправиться и смириться. Раз Бог привел вам вместе жить, старайся хранить мир в скиту, — попытался я смягчить противоречия между братьями.

— А я храню. Только Харалампию ничего не докажешь, бесполезно… — Послушник угрюмо замолчал.

— У твоего напарника много хороших качеств, и это главное. Учись видеть в людях лучшее и обещай мне, что потерпишь брата своего. Обещаешь?

Евгений, хмуро смотря в сторону на пасущуюся вдалеке хуторскую лошадь, ответил:

— Обещаю…

Глубокая осень затуманила окрестности серым полусветом. В лесах, покинутых птицами, стало зябко и мокро. С иноком Харалампием мы подняли последний груз на Грибзу. Я ушел в скалы и, под неумолчный шелест дождей, сыпавшихся из клубов густого тумана, служил в церкви Рождества Пресвятой Богородицы литургию за литургией.

Первые робкие снежинки, словно обрадовавшись долгому отсутствию солнечных дней, затанцевали в сыром промозглом воздухе, оживили своим появлением мокрый, словно вымерший, безлиственный лес, замели засыпанные прелыми листьями лесные тропинки. А потом повалил настоящий, без перерывов, густой снег. Обеспокоенный быстрым ростом снежного покрова, я спустился со скал в нижнюю келью на преображенную снегопадом поляну, где сугробов намело еще больше.

«Ну, теперь, наверное, уже никто не придет…» — С этим ощущением я смотрел в маленькое окошко, опушенное снежной бахромой, с мелькающими за ним языками метели. Стук в дверь и осипший от холода голос заставил меня вздрогнуть. За порогом, весь облепленный снегом, стоял инок, пугая своим измученным усталым лицом.

— Еле дошел, батюшка, чуть не помер, — дрожащими губами произнес он. Отогревшись у печи, мой гость поведал следующее, прихлебывая горячий чай:

— Сил больше нет никаких у меня, отец Симон, чтобы жить с послушником Евгением! Что ни день, то у нас споры да раздоры. Перестали разговаривать, друг на друга не смотрим…

— Ты пробовал молиться о мире между вами? — Я подал Харалампию вторую большую кружку чая, придвинув к нему мед и лепешку. Поставил на огонь гречку.

— Какая там молитва, батюшка? Одно горе… — Из его глаз закапали слезы в чай. — На душе словно кошки скребут…

— А с отцом Ксенофонтом советовался?

— Советовался. Но он говорит, что не хочет вмешиваться в наши отношения. Пусть, мол, отец Симон рассудит, как быть. Я теперь, чтоб с Евгением не пересекаться, в окно из дома выхожу…

— Как это в окно? — Инок озадачил меня этой новостью.

— Да так, отче, прямо выхожу и вхожу в дом через окно. Не желаю через комнату послушника проходить… Живем порознь, каждый сам по себе. Но печь-то в его комнате, а мне готовить надо. До холодов варил обед себе во дворе на кухне, а сейчас совсем туго… Вчера, к примеру, снова повздорили. Одно за другое. Заявляет мне: «Твой Симон — агент КГБ! Приехал сюда за пустынниками следить…» Я ему: «Вранье все это!», а он мне: «Да у него и пистолет под мышкой есть! Вот так-то…» Не выдержал я, собрался и отправился к вам. Внизу-то дожди, а здесь, видишь, сколько снегу навалило! Спаси, Господи, нас всех… Что делать-то? Скоро драться начнем…

Я задумался, глядя в мутное окошко: «Примирить их, похоже, не удастся… И куда Евгению зимой идти?»

Затем вспомнил:

— Вот что, Харалампий, если у вас в скиту жизнь вдвоем не получается, скажи от меня послушнику, пусть переходит в церковный дом. Там одна отдельная комната есть с койкой и печью. И продукты всегда имеются. Пусть там живет и Василию Николаевичу передаст, что это я его направил.

— Так уж полегче, батюшка, спаси вас Христос… А что это? Дождик начался? — спросил мой друг, заметив, что снег прекратился.

— Ты поешь и устраивайся на ночь, а утром посмотрим, сможешь ли спуститься.

— Отче, от Решевей до водопада снега нет, а если здесь его дождиком прибьет, тогда совсем будет легко.

Мы разошлись на ночь — я остался в церквушке, а Харалампий лег в притворе. Долго слышалось громыхание печной задвижки: это сосед побрасывал дрова в печку.

— Харалампий, тебе там не жарко? — спросил я через стенку.

— Нет, отец Симон, после совместной жизни с послушником я тепло полюбил…

А дождь все сыпал и сыпал, словно шептался с кельей, доверяя ей свои лесные тайны. Должно быть, пришла нередкая в это время года оттепель, принесенная ветром с еще не совсем остывшего моря.

Когда на заре мы сошли со ступенек, снега осталось всего по щиколотку.

— Я в сапогах спокойно спущусь, отче, не переживайте! — Инок выглядел отдохнувшим и повеселевшим.

— С Богом, отец Харалампий, до весны… А про КГБ не верь, ерунда все это! Враг крутит человеком, а человек крутит языком и мелет что ни попадя… — Я, не удержавшись, рассмеялся. — Надо же, «с пистолетом под мышкой»!

— Так-то оно так, батюшка, но тяжко такое слушать…

— Не унывай! Бог тебе в помощь!

Мы вместе дошли до опушки.

— И вам, отец Симон…

Густые клочья тумана то скрывали, то вновь открывали одинокую фигуру инока, спешащего в скит. Милый, добрый человек, спаси его Господь…

Теплая и сырая погода стояла еще несколько дней. Затем ударил мороз и за окошком повисли длинные ледяные сосульки. По лесу раздались скрипы и вздохи обмерзающих деревьев. Подсыпав в кормушку пшена для голодных синичек, я любовался ими, когда они слетались к окну. Поначалу недоверчивые птицы дичились и прятались за углом кельи, высовывая оттуда крохотные головки с любопытными глазками. Потом они перестали пугаться меня, и одна синичка до того осмелела, что влетела в раскрытое окошко и села мне на ладонь. То ли она перемерзла, то ли благодарила за поддержку, после чего, посидев немного и осмотрев келью, вновь выпорхнула обратно, где у окна летали ее обеспокоенные подруги.

У родника, куда понадобилось спуститься за водой, бросилась в глаза цепочка следов, лапа в лапу, уходивших дальше вверх по Бзыби. Присмотревшись, я обнаружил, что это волчьи следы. Пройдя некоторое расстояние вдоль следов, пересекающих мою снежную поляну, я обнаружил другую нитку таких же следов, метрах в ста повыше. Здесь они шли в обратном направлении. Словно акулы вдоль побережья, волчья стая вечером двигалась вверх в горы, а утром возвращалась сверху, разыскивая стада серн.

Но на этом моя робинзонада не закончилась. Спустя неделю, ранним утром у порога я заметил следы крупных кошачьих лап и струйку желтой жидкости на снегу. Отпечатки вели к большому буку, отмеченному такой же струйкой, огибали поляну и уходили в низовья ущелья. «Рысь! Ах ты, проказник, отметил мою келью! — рассмеялся я, но на всякий случай осмотрелся вокруг. — Теперь не погуляешь спокойно по лесу. Жаль…» Пришлось податься в келью. После чудного звездного Рождества унылый волчий вой терзал по ночам своей безысходностью.

Пребывание в молитве примирило душу со всеми обстоятельствами, которые прежде казались угрожающими, а теперь стали выглядеть вполне естественными. Лесные дебри жили своей жизнью, сокровенной и скрытой от глаз людей, как и до моего вселения на уединенную Грибзу, и будут жить точно так же, когда меня не станет. Ощущение полного единства с этим изначально слаженным бытием чистой природы, частью которой являлся и я, переполняло душу. Но вместе с молитвой в это всеединство жизни входила некая удивительная гармония духовного покоя и кротости, изливающимися из беспредельной любви милующего Бога, хранящего хрупкую красоту этого мира в Своих ладонях. Сердечная молитва непостижимо сочеталась с этой умиротворяющей благодатью Божественного присутствия, особенно ощутимого в литургиях. Помню мягко сыплющиеся шлейфы морозного снега с молчаливых пихт, легкое поскрипывание наста под ногой и терпеливое, почти бесконечное ожидание проглянувшей, словно крупная светлая точка, долгожданной звезды в Рождественский вечер сочельника. Пришедшее за тем Рождество Христово, а также Крещение Господне на всю жизнь остались в памяти как удивительные, несказанно благодатные праздники среди горного безмолвия.


***


Тихий зимний вечер.

Снега легкий скрип.

Запад чуть намечен

Тенью тонких лип.

Необычной тайной

Полон каждый штрих.

Птицы крик случайный

В ельнике затих.

В каждой жизни всюду

Чувствую родство.

Жду звезду, как чудо,

В ночь под Рождество!

Неспроста с узором

Нынче облака.

Месяц выйдет скоро

Чудный, а пока…

Тихий зимний вечер.

Снега легкий скрип.

Запад чуть намечен

Тенью тонких лип.


Побуждаемый непосредственным опытом действия непрестанной молитвы, я начал вести записи в тетради, чтобы сохранить все, что происходило с молитвой и со мной в заповедных бзыбских лесах:

«Живя на земле, живи как на небе — без всяких привязанностей и в непрестанной молитве.

Каждый раз молись так, как будто впервые, или молись так, как в последний раз.

Созерцать Бога не всегда возможно, а умолять Его можно всегда.

Хорошо умолять Бога о прощении своих грехов, тогда помыслы осуждения исчезают, как чуждые этому деланию.

Вся духовная борьба идет за смирение и терпение, а когда приходят смирение и терпение, то с ними приходят внимание и молитва.

Гибельно для уединения судить о людях или слушать о них пересуды, ум надолго теряет внимание и молитву.

Если думать о мире, не избежать горечи, а если о Боге, — сладости.

Умными полон ад, а добрыми — рай.

Хочешь быть умным? Изучай книги. Хочешь быть добрым? Молись.

Обдумывания и размышления — для жизни по телу, а вера и молитва — для жизни по Богу.

Саможаление в пост — значит жалеть свою злую волю и дурные привычки, которые ведут с нами беспощадную войну и препятствуют молитве.

Произноси одну молитву так, как будто до нее и после нее никогда не молился, в ней заключаясь целиком. Только так молитвой открывается сердце…»



ЖЕНСКИЙ СКИТ


Когда я держусь своего ума, вижу в людях одно зло и опасаюсь их. Но когда я держусь Христа, никто не может причинить мне зла, ибо тогда сердце сострадает всем людям и любит их, как самых близких и родных душе моей. Если больше всего я ценю свой ум, каждое замечание ранит меня. А если я больше всего люблю Христа, никто не может мне повредить, какие бы злые слова ни произносились на мой счет, ибо тогда живет в сердце Христова всепрощающая любовь. Стоит лишь мне немного превознести свой ум, гневом наливается внутреннее мое на тех людей, которые не замечают моего ума. Но лишь только я осознаю, что лучше Христа нет никого на свете, сердце мое источает мед любви и нежности ко всему живому, не только к людям, но и к малой травинке. Ибо Христос, отныне и во веки веков, — щит мой и броня.


В марте, бережно стараясь не наступать на первые подснежники и примулы, радуясь нежной зелени на освободившихся от снега и прогретых весенним солнцем склонах, я поднимался в верхнюю келью. Сильное чувство свободы от всего земного охватило мою душу в этой маленькой церквушке, словно летящей над пеленой поднявшегося от реки тумана. Когда сквозь узкую щель мне пришлось протиснуться в пещерку в скалах, чтобы взять спрятанные в ней богослужебные книги, обнаружилось, что вода на полу замерзла, став похожей на хрустальное озерцо, сверкающее в прыгающем свете моего фонарика.

Странный шорох заставил меня оглядеться. Я не мог поверить глазам: это шуршали своими крыльями десятки красивых бабочек, зимующих в пещерке. То ли они не желали, чтобы я тревожил их долгий сон, то ли таким образом побуждали меня уйти, но из уважения к их покою я вылез из укрытия, пятясь и стараясь не шуметь.

Месяц я прожил в верхней келье в непрестанной молитве и литургиях, дожидаясь, пока осядет снег. Заря всходила в одном окошке и потухала в другом. Вместе с церковью мы плыли среди ночных звезд, и молитва сопровождала эти небесные странствия. Щемяще-трогательное чувство молитвенного сосредоточения сопровождалось постоянной бодростью духа и отсутствием сна, поскольку ум обретал в молитве новые силы и полное умиротворение.

Тем не менее заботы по скиту вынудили меня покинуть свое уединение. Огород на Решевей, согревшийся под мягким апрельским солнышком, заждался моего появления. Пчеловод с сыном до моего прихода уже вспахали наш участок. С мозолями на руках мы уже свыклись, поэтому с отцом Харалампием работали споро и дружно, высаживая в паровую влажную землю картофель, кукурузу, фасоль и возделывая грядки. За работой выяснилось, что у инока зубы никуда не годятся. Со скорбно поднятыми бровями, он виноватым голосом жаловался мне:

— Слава Богу, батюшка, в скиту я обжился, и молитва есть, и литургию отец Ксенофонт служит, но вот беда — зубы никуда не годятся, просто донимают! Благословите, подлечу зубы в Москве и кое-какой инструмент привезу. Помните мою сокровенную мечту — келейку со временем соорудить где-нибудь в окрестностях? Чтобы как вы…

— Хорошо, отец Харалампий. Бог тебе в помощь! Только береги себя в поездке от искушений. Когда хочешь поехать? — спросил я, продолжая копать. Он выпрямился и задумался, опершись на лопату.

— После огорода я бы быстренько обернулся, чтобы к Пасхе приехать обратно… А на это время попрошу отца Ксенофонта присматривать за хозяйством. Еще, отче, о вас Валера спрашивал. Пусть, говорит, придет на Псху. У него есть какие-то новости. И Василий Николаевич передал, что очень ждет вас. Там какая-то матушка и сестры приехали… — Инок сбил с лопаты налипшие комья земли и вновь принялся за работу.

— Ладно, тогда вместе отправимся в село. Я тебя провожу, — вздохнул я, смахивая с носа капли пота.

Горный простор в сквозистой молодой зелени кудрявых буковых лесов словно спешил нам навстречу — до того легко и радостно было идти по просохшим тропинкам, прятавшимся в поднявшейся густой траве. Милиционер встретился возле аэропорта и сразу повел меня к себе.

— Отец Симон, потихоньку распутываю убийство сына Василия Николаевича и, кажется, уже догадываюсь, кто это сделал. Нашлись свидетели этого преступления. Злодеи не смогли утаиться. Вы пока об этом никому не говорите, но я все-таки прижму этих негодяев! Они не понимают, что сами же себя выдают: не ходят поодиночке и всегда с автоматами.

— Валера, береги себя, прошу…

— А что они мне сделают? Ну убьют, подумаешь, велика беда…

Милиционер усмехнулся. Скорбный смысл слов заставил меня насторожиться.

— Не нужно так шутить, дорогой мой… Лучше вызови милицию из Сухуми на поддержку, — посоветовал я.

— Чем они мне помогут? Ну заберут их, посадят, а через месяц выпустят. У этих типов тоже дружки есть в милиции. Ума не приложу, что делать… А вы как думаете?

— В таком случае не знаю, Валера… — Мне ничего не приходило в голову. — Василий мне говорил, что мог бы с сыновьями им отомстить. А потом все решил оставить на Бога, пусть Он их накажет…

— Бог их, конечно, накажет! Но я представитель милиции на Псху и не могу по закону пустить это дело на самотек. А в селе остальной народ боится с ними связываться. Вот в чем закавыка…

Так мы и не смогли прийти к единому решению, как поступить с преступниками, когда в стране нет никакой власти и защиты.

В печальном настроении я пришел к пчеловоду.

— Что голову повесил, отец Симон? Не унывайте, все образуется! Вот, кстати, матушка на Псху приехала, и сестры какие-то, вроде послушницы, не знаю точно… Вас все дожидаются!

— Что за матушка, Василий Николаевич?

— Монахиня Тихона. Пожилая такая, строгая. Давно уже приехала. Говорят, бывшая келейница грузинского Патриарха.

Эта новость меня обрадовала: слава Богу, будет теперь кому за клиросом присматривать!

Мой собеседник с уважением отозвался:

— Она уже на службы ходит. Знаток, и еще какой: любого за пояс заткнет! — Пчеловод поднял указательный палец. — Специалист!

— А сестры, кто они?

— Одна послушница приехала из Ново-Афонского монастыря, другая послушница откуда-то из-под Сочи, и две абхазочки молоденькие: вот и весь, так сказать, квартет… — Пчеловод хитро посмотрел на меня. — Да вы не волнуйтесь, они не кусаются! Я вас провожу. Только сначала к матушке зайдем. Она тут поблизости поселилась…

Мы вошли в небольшой дом на краю зеленой луговины с видом на лесные хребты.

— Ага, вот он какой — отец Симон… Так, так… — Монахиня, лет около шестидесяти, критически оглядела меня с ног до головы. — Подрясник зеленый по колено, сапоги резиновые… Если бы не скуфья да черная борода, трудно в вас батюшку признать… Ну, благословите…

Когда мы присели, монахиня принялась угощать нас чаем с вареньем.

— Кто ж вам такие подрясники пошил? — спросила она, усмехаясь уголком губ.

— Матушка Ольга пошила из армейской ткани. Наш горный образец… В длинных подрясниках по дебрям не походишь, — объяснил я.

— Ага, матушка Ольга… Знаю, знаю. Так вы от Глинских старцев будете?

— Мой духовник — отец Кирилл из Троице-Сергиевой Лавры. Он был близок к Глинским отцам и много о них рассказывал.

— А я с ними как раз в горах и жила. Много чего повидала. Потом в послушании находилась у Блаженнейшего Патриарха Илии. А почему вас, отец Симон, на Псху не видать?

— У меня благословение, матушка, в уединении подвизаться. А в село иногда прихожу для помощи людям…

— Ну да, как же! Приходите… — Она перевела взгляд на пчеловода. — Вот, Василий, намолятся они там, в своих горах, а благодатью с людьми не хотят делиться! — Пчеловод промолчал. Затем монахиня обратилась ко мне: — Отец Симон, у меня просьба одна — не оставляйте нас без исповеди и совета!

— Матушка, на Псху отец Ксенофонт служит и исповедует… — Василий Николаевич твердо держал мою сторону.

— Это хорошо, что он служит и исповедует! А все-таки молод и опыта маловато… А у отца Симона опыт, я вижу, имеется! К тому же еще сестры на Псху появились, ими тоже надо заниматься! Вы, батюшка, спросите благословения у отца Кирилла о нас, нам тоже спастись хочется!

— Спрошу, спрошу, матушка!

Мы раскланялись с обещаниями периодически видеться на Псху.

— А вы все-таки послужите на Псху в это воскресенье! — крикнула она вдогонку.

Вдаль шумного ручья, текущего прямо по улице, мы пришли к калитке, за которой, с календулами в палисаднике, стояло старое, но все еще опрятное деревенское строение. Во дворе играл мальчик лет пяти, с худеньким серьезным лицом, который, увидев нас, вбежал в дом. На крыльцо вышла высокая, даже слишком худощавая женщина в подряснике, по брови закутанная в темный шерстяной платок. Позади выглядывал ее сын. Мне вспомнилось, как новоафонские монахи говорили о них: «Унесенные ветром». Настолько они были худы и прозрачны. Послушница подошла под благословение, затем сказала мальчику: «Ваня, возьми у батюшки благословение!» Мальчик мне сразу понравился:

— Ванечка, знал бы, что ты приедешь, принес бы тебе подарок!

— Можно деньгами, батюшка! — просто ответил малыш. Пчеловод одобрительно рассмеялся:

— Ого, какой хозяин растет! Ну, не буду вам мешать… Сестры, если нужда какая возникнет или помощь потребуется, обращайтесь ко мне или к Шишину! Бывайте здоровы…

В комнате, выбеленной мелом и просто обставленной, первой взяла благословение послушница Никифора, по-видимому страдающая астмой. Затем, смущаясь, взяли благословение две молоденькие абхазки, одетые в темные платья, молчаливые и сдержанные, Раиса и София. Всем распоряжалась старшая по возрасту послушница Надежда. Деловым и сухим голосом она сообщила, что их направил на Псху владыка Алексий, настоятель Новоспасского монастыря, чтобы создать на Псху женский скит.

— Просим вашего духовного окормления, отец Симон! Хотя бы изредка исповедуйте нас и причащайте…

Эта просьба поставила меня в тупик:

— Но на Псху приходит иеромонах Ксенофонт, он исповедует и причащает людей!

— А мы хотим у вас исповедоваться! — Послушница Никифора решительно выступила вперед. — Мы просим еще нас пособоровать, пока Великий пост идет. А то в Ново-Афонском монастыре нас никто не соборовал. Очень нужно, — добавила она умоляющим голосом. Раиса по-абхазски решительно взяла разговор в свои руки.

— Батюшка, вы не бойтесь, мы вас сильно не обременим! Как Бог положит на сердце, так и поступайте. А мы со своей стороны постараемся не смущать вас частым общением. Вот так!

Вторая абхазка, Софья, молча наблюдала за происходящим, поглядывая из-под бровей быстрым взглядом и теребя тонкими пальцами кончик серенького платка. Вид у сестер был беззащитный и вызывал сострадание.

— Как же вы на Псху будете жить? Здесь ведь не жизнь, а выживание! Все нужно делать своими руками… — Мой вопрос вызвал оживленное противодействие.

— А мы работы не пугаемся! — твердым голосом сказала Раиса. — Правда, София? — Та молча кивнула головой.

— Хорошо, готовьтесь к соборованию. Назначим его на утро. А насчет окормления спрошу у отца Кирилла. Он мне благословил людям на Псху помогать, а не женскому скиту…

— А мы что, не люди? Вот и помогайте, если по совести… — Надежда имела крепкий характер. Все вместе они вышли провожать меня к калитке. Стоя возле нее, Софья, потупив глаза, сказала:

— Батюшка, я еще не послушница, но Псху очень полюбила. Благословите приезжать к сестрам и помогать им в скиту. Я здесь как будто душой родилась…

— Конечно приезжайте…

Меня перебил голос Надежды:

— Отец Симон, а кто вам зеленый подрясник сшил?

В ее интонациях явно слышался смех.

— Матушка Ольга в Сухуми.

— Мы вам нормальный подрясник сошьем. И братьям можем пошить, кому нужно…

— Мама, я батюшку немного провожу! — Мальчик вприпрыжку побежал рядом. — Отец Симон, у меня удочка есть! Будем вместе рыбу ловить?

— Будем, Ванечка! — улыбнулся я.

— Вот здорово! Мне здесь очень нравится! — восторженно отозвался мой новый друг.

Мягкие волны свежего вечернего воздуха текли с гор по улицам Псху. Мыча, возвращались с пастбища коровы, тренькая самодельными колокольчиками, сделанными сельскими умельцами из консервных банок. У одной из коров почему-то болталась на шее корабельная рында. В большом бригадирском доме уже горел свет. В сарае хозяйка позвякивала ведром: доила корову.

— Как там наши сестры? — Василий Николаевич вышел из-под навеса, где кормил кур.

— Скит хотят организовать…

— Ну дела! Что ж, если на службах в нашем церковном доме петь будут, и то хорошо! А голодать им не дадим, еще поправятся у нас, на наших сырах, вот увидите… — Хозяин добродушно рассмеялся и ушел в свой сарай, откуда послышалось кудахтанье.

После соборования сестры приготовили чай.

— У нас вопросы есть, отец Симон, о молитве и о послушании. Можно задать?

Послушница Надежда переглянулась с остальными девушками. — Ваня, поиграй пока во дворе!

Мальчик послушно вышел.

— Скажите, как нам молиться?

— Читайте суточный круг, как мы в скиту три года читали, пока сердце не пробудится к Иисусовой молитве. Богослужебные книги помогают удерживать в душе некоторую благодать, если молитва не идет.

— А когда нам молиться? Тоже, как и вы — ночью? — спросила послушница Никифора. — Это, наверное, тяжело…

— Если сможете, то попробуйте. Поначалу не переусердствуйте. Не следует так молиться, как некоторые горе-молитвенники, словно стенку хотят проломить, чтобы своими руками вырвать благодать у Бога. Начинайте потихоньку. Лучше начать с малого молитвенного правила и его постепенно увеличивать, чем взяться сразу за большое правило и понемногу затем его убавлять..

— А как нам Иисусовой молитвой молиться? — Раиса твердым серьезным взглядом посмотрела на меня. Я задумался, ища для них подходящее сравнение.

— Пусть душа во время молитвы будет подобна скрипке, которая словно поет в опытных руках. Нужно уметь молиться Иисусовой молитвой, то быстро и сильно, то медленно и мягко. Умение быстро и сильно молиться очень помогает нам, когда нас одолевают сонливость и вялость. Медленно и мягко молиться подходит в том случае, если ум спокоен и мирен.

— Батюшка, вы нам хорошо объяснили о молитве. Это сразу на сердце ложится, — сказала, подумав, София.

— Если сердце понимает и принимает это, то старайтесь, и Бог поможет в остальном! А вы будете помогать псхувцам на клиросе?

— Конечно, с удовольствием! — за всех ответила Никифора. — Я в нашем храме регентшей была…

В комнату вбежал Ванечка:

— Мама, вы закончили? Можно мне батюшкин скит посмотреть?

Мой вопросительный взгляд остановился на Надежде.

— Если батюшка благословит, то можно.

В ответ я согласно кивнул головой, вызвав восторг у мальчика.

— Отец Симон, у нас в скиту книг духовных нет. Вы не смогли бы передать с кем-нибудь хотя бы одну книжечку о молитве? — спросила абхазка.

— Обязательно передадим, Софья!

— Простите, отец Симон, не Софья, а София! — строго поправила меня девушка.

— Теперь буду только так называть — София! — улыбнулся я.

Мы вышли во двор. Послушница Надежда молчала и, видимо, колебалась — говорить или нет. Наконец она решилась:

— Можно вас на два слова? Простите, что я сыном приехала. Оставить его не могу, а с ним, конечно, много забот. Я ведь не хотела замуж выходить. Случилось так, что попала в больницу. А этот человек пришел кого-то навестить. Приметил меня и повадился ходить. А потом… — Женщина горестно сжала губы. — В общем, грубый он человек. Не хочу и вспоминать о нем. Потом поженились, а счастья нет. Начал пить. Взялся за рукоприкладство. А я уже тяжелая была. Чтобы он не видел что плачу, возьму лук и чищу, а слезы так и катятся… Постоянно ожидала, когда все это закончится, как на освобождение из неволи надеялась… Начала в церковь ходить. Когда Ванечка подрос, схватила его и бегом в Новоспасский монастырь, к епископу Алексию. Наша семья — потомки Победоносцева. Владыка мою маму хорошо знал, добрый он человек. Приютил меня с сыном, стала я в монастыре швеей. Только московские зимы меня убивали. Как только в Новом Афоне открылся монастырь, владыка направил меня на Кавказ. Но братья сильно возроптали: почему женщина с ребенком в монастыре? Тогда меня и сестер владыка сюда, на Псху, благословил. Я ему о вас рассказывала, а теперь вот письмо написала. Вы в Москве в этом году будете?

— Собираюсь.

— Тогда передадите от меня письмо ему? Если можно, пожалуйста, привезите ответ.

— Конечно. А сыну соберите одежду для гор, на недельку могу его взять с собой.

— Спаси вас Господи, отец Симон.

Во время чтения часов на воскресной литургии, которая теперь с участием голосистых сестер во главе с монахиней Тихоной сильно выиграла, я вновь увидел в толпе сероглазого красавца-капитана, который подошел ко мне на исповеди:

— Батюшка, можно поговорить?

— Ты сейчас просто исповедуйся, а поговорим после службы!

Позади меня тихонько шептались дети — Ваня и его друг с хутора Санчар.

Во время исповеди дети замолкли. Я услышал позади себя шипение, как будто шипели два кота, и оглянулся: Ванечка и пухлый малыш больно щипали один одного, выпуча друг на друга глазенки, наполненные крупными слезами.

— Ну-ка, ну-ка, дети! Вы что тут устроили? — сделал я им строгое замечание. За обоих ответил Ваня:

— Мама говорит, что нам надо учиться терпению, вот мы и учимся!

— Вы лучше на службе тихо стойте и молитесь, это и есть настоящее терпение, — заметил я им, с трудом удерживая улыбку.

После литургии, пока в доме готовили угощения, принесенные верующими, мы с капитаном присели во дворе на табуретки.

— Хочу вам подробнее про жизнь свою рассказать, почему меня из Нового Афона турнули. Ну, чтобы вы правильно поняли. Кое-что я вам в прошлый раз рассказывал… После катастрофы на Днепре мне справку дали, что с головой не в порядке. Я игумену говорю, что наотрез отказываюсь машину водить: «У меня даже справка есть, где прямо написано — нездоров!» — «Ничего, — отвечает. — В Абхазии можно и с такой справкой ездить!» Я ему серьезно пытаюсь растолковать: «Наеду на кого-нибудь или в пропасть свалимся!» Он не верит, то туда, то сюда посылает ездить. Ладно. Поехали мы на «Газели» с братьями в горы за дровами. У меня все уже внутри кипит. Дорога узкая, одному еле-еле проехать. Навстречу из-за поворота другая машина. Беру резко вправо, а там обрыв. Так и ухнули туда. Но ударились о дерево, каким-то чудом, слава Богу, над пропастью удержались… А игумен мне: «Чини машину и снова за баранку!» Я понимаю, водителей нет. Ведь он вообще-то человек неплохой. Но вот из-за машины уперлись лбами: «Сам крути баранку!» — говорю. Тут я ему все и высказал: «Приказывай своим келейникам, а не мне!» После этого на Псху ушел.

— Понимаю, Георгий. А что это у тебя за справка?

— Нервы не в порядке, батюшка. Да вы не пугайтесь, я человек мирный. — Он с усмешкой посмотрел на меня. — Я вам пригожусь, у меня руки откуда надо растут…

— Подумаю, как определимся с местом, сразу сообщу. У нас в скиту всего две комнаты. А инок Харалампий в эту зиму не сошелся с послушником Евгением. Нужно мне с Харалампием посоветоваться. Подождем, когда из Москвы вернется, — в раздумье проговорил я.

— Обоих знаю: про Евгения ничего не могу сказать, он где-то тут поселился, к монахине Тихоне ходит на беседы. А с Харалампием я бы смог жить, ведь я покладистый, а он — смиренный… — Капитан выжидательно замолчал.

— А семья у тебя есть?

— Есть, как же, жена и дочь. — Послушник шумно и глубоко вздохнул. — После той трагедии пошли у меня с женой нелады. Она в торговле работала, сами понимаете… Завелись у нее дружки из ОМОНа. Как-то я услышал, как она меня по телефону заказывала: «Поломайте ему, — говорит, — руки и ноги, а убивать, — не убивайте! И передайте этому негодяю, — кричит, — что ни квартиру, ни дочку ему не отдам!» В общем, решили они меня сделать полным инвалидом. Посчастливилось мне, что углядел я из другого подъезда, куда уходил покурить, как эти бандюги двинулись в мою квартиру. Проходят мимо, смеются: «Сделаем ему сейчас справку о болезни!» Я и рванул тогда на Кавказ. В Новом Афоне меня приняли в монастырь послушником. А дальше вы знаете, что из этого вышло…

Что-то было в этом человеке симпатичное, и он располагал к себе своей искренностью. Удивительный, хотя и сложный характер…

Из молитвенного дома мы возвращались с Василием Николаевичем и Шишиным. Пчеловод, искоса засматривая мне в лицо, рассказывал:

— Батюшка, есть на Псху пророчество от старых монахов, мол, когда на Псху построят новую церковь и женский скит образуется, значит, пришли последние времена. Что на это скажете?

— А что говорить? Не следует спешить церковь строить и скит создавать женский! Правильно или нет, отец Симон? — Василий Ананьевич остановился, подпер руки в бока и выжидательно прищурился, подтолкнув друга локтем.

— Нужно, непременно нужно церковь строить! Благодаря ей, возможно, и последние времена отодвинутся. А скит сам образовался, не отменишь. Осталось только молиться, а там — как Бог даст, — ответил я.

Мы пошли дальше по единственной деревенской улице, обходя грязные лужи.

— Верно, батюшка. Как Бог даст, так и будем жить, — подтвердили мои друзья. Издалека, с дальнего конца села, донесся крик петуха. Тихо, словно соглашаясь с нами, зашелестел весенний дождь, унося в говорливом деревенском ручье прошлогодние ореховые листья в шумящую на перекатах туманную Бзыбь.


Владыка истины, Всемилостивый Боже, молю, открой мне тайну Твоего пребывания в сердце моем! Когда я смотрю в глубины его, то не достигаю их, а вижу лишь мятущиеся толпы пришельцев и чужаков — дурные помыслы, словно мрачные тучи, заслоняющие от меня сияние солнца истины Твоей. Мир, преходящий, зыбкий и текучий, поселился в просторах моего сердца, дабы никогда не смог я прикоснуться губами жаждущей души моей к животворящим струям благодати Твоей, где обитаешь Ты, возлюбленный Христе мой! За все «услады» мира сего платил я сердцем моим, растрачивая безумно и бессмысленно силы его: за ненависть — сердце, за похоть — сердце, за деньги — опять все то же сердце. И теперь остыло оно, ибо не изведало возвышенной любви, к которой Ты зовешь меня, Господь мой, чтобы я научился отвечать на все происки тьмы мира сего любовью, живущей в глубинах сердца моего: на ненависть — любовью, на злобу — любовью, на зависть — любовью, на смерть и жизнь — безмерной и неистощимой любовью Твоей, Христе.



ПРИТЧИ


Триединый Боже, Пресвятая Троица, где нет никакой тьмы, лучезарная свобода святости, если я, тьма и рабство греха, не могу избавиться от порывов злотворного и ядовитого ветра мира сего, то пусть душа моя, укрепленная благодатью, научится не впускать его в недра свои, отражая его ухищрения — терпением, а наглые притязания — смирением. Если Иисус посреди нас, в сердце нашем, пусть оно всецело принадлежит лишь Ему, став образом и подобием Его златомудрого святого сердца. Не плотью и кровью хочу я жить, а Твоей любовью, нескончаемой во веки, и Твоей благодатью, неистощимой до конца безвременных времен, дабы не был я рабом суетного времени, но познал жизнь вечную в Господе Иисусе, став сыном Божиим по неизреченной Твоей милости.


Неделю мы прожили с Ванечкой в скиту. Он оказался смышленым, одаренным мальчиком: из старых металлических рессор, валявшихся в лесу, он сделал церковную звонницу и ловко вызванивал на них праздничные мелодии на службах. Голосок у него был очень музыкальный, поэтому он легко стал незаменимым певчим и пономарем на моих литургиях. В один из дней он начал уговаривать меня отправиться с ним на рыбную ловлю.

— Батюшка, вы мне обещали, что мы пойдем на рыбалку!

— Ваня, отец Кирилл не благословил мне ловить рыбу, когда я служу литургию.

— Вы не ловите, я буду ловить сам! На Псху я в ручьях форель руками хватал и на берег выбрасывал, даже удочки не нужно! Ну пойдемте же…

Мы разыскали в лесу подходящий ручей.

— Вон, вон, прячутся под камнями, видите?

В быстрой воде мелькнули серые тени рыбешек — ручьевой форели.

— Нет, здесь глубоко, удочка нужна! — заметил, подумав, Ванечка. Мы срезали подходящее удилище, и мальчик ловко вытащил небольшую форель, затрепыхавшую в его ручонке, и протянул мне.

— Держите крепче!

Но скользкая рыбешка в одно мгновение выскользнула у меня из рук и, упав на траву и извиваясь всем тельцем, доползла до ручья и свалилась в воду. Ванечка прыгнул в поток, не обращая внимания на бурные струи, и стал быстро шарить под камнями.

— Ушла… — поднял он разочарованное лицо. — Батюшка, я вам рыбу ловлю, стараюсь, а вы упускаете… Нарочно что ли? — чуть не плача, сказал он.

— Прости, Ваня, теперь буду внимательнее.

Но мой рыбак еще полчаса не разговаривал со мной. Повеселел он лишь тогда, когда поймал еще три-четыре форели.

— Я сам рыбу пожарю, отец Симон! А то вы ее со сковородки упустите…

В другой раз мальчик попросил меня взять его на прополку грядок моркови, которые заросли сорняками. До полудня мы работали вместе, продергивая и прореживая морковь. Когда пришло время готовить обед, я ушел в кухню. Но вскоре помощник прибежал ко мне.

— Ваня, ты почему грядку бросил? Мне нужно обед варить, видишь, я занят?

— Батюшка, когда мы вдвоем, почему-то весело работать, а когда я остаюсь один, то почему-то очень скучно… — Он осмотрелся вокруг. — Отец Симон, а в скиту можно играть?

— Мальчикам можно, — улыбнулся я.

— Вот здорово! Тогда я в вашем ручье кораблики попускаю…

Иногда ребенок утомлял меня тем, что я не мог уединиться до вечера, пока он не засыпал. Хотя я не подавал виду, что раздражен, тем не менее со стыдом осознавал свою неправоту: сколько же во мне сидит дряни, если я раздражаюсь на обычного мальчишку-непоседу? «Один на один с ребенком непросто, — сделал я вывод. — Это уже не забавы, как с таджикскими ребятишками, а серьезная духовная школа!» Неделю мы прожили душа в душу. В последний день недели на лошади приехал Василий Николаевич и увез мальчика в село. Ванечка часто оборачивался и махал мне рукой, крича звонким голосом:

— Батюшка, мы еще с вами на Грибзу сходим, обещаете?

— Обещаю, обещаю, дорогой…

Попросив отца Ксенофонта присматривать за домом и церковью, я поднялся в верхнюю келью, где в уединении встретил позднюю Пасху. В это лето чувство совершенного одиночества во всем мире продолжало шириться в душе, не угнетая ее, а наполняя новой неизведанной жизнью. После совместной исповеди у иеромонаха во мне вновь окрепла непрестанная Иисусова молитва, ослабевшая было от сильного расстройства на братий и на самого себя. Лесные дебри уже не пугали своей дикостью, а с готовностью расступались при моем продвижении по горным кручам, впуская меня в свои заповедные уголки.

Мне захотелось проложить скрытую тропу из верхней кельи в альпийские луга вдоль непроходимого каньона Грибзы. Для этого пришлось в некоторых обрывистых местах протянуть проволоку, где я проходил по скользким скалам, осыпаемым водяной пылью бесчисленных клокочущих водопадов. В каждом каскаде этой прекрасной реки, в огромных водяных чашах, дно сверкало, словно перламутр, от множества форелей, укрывавшихся в них… Даже оглушительный грохот падающей воды уже не отвлекал от молитвы и не рассеивал внимание. Грандиозность кавказской природы словно вдохновляла душу, вливая в нее новые силы и чувство острой благодарности Богу за эту невероятную красоту и Его необыкновенные милости.

Предполагая, что инок Харалампий уже вернулся, я спустился в скит. Дом оказался закрыт, как и церковь. Я поднялся на ореховую поляну к отцу Ксенофонту и увидел его укладывающим вещи в рюкзак.

— Батюшка, простите, мне на Серебряном хуторе жители начали келью строить на том самом месте, где мне очень понравилось, помните? Пока потихоньку переношу туда вещи. Благословите в зиму туда насовсем переехать?

— А кто же будет служить на Решевей? — спросил я.

Иеромонах смущенно молчал.

— Постараюсь эту зиму еще послужить в скиту…

— Ладно, отец Ксенофонт, пока устраивайся на новом месте. А Харалампий еще не приехал?

Иеромонах пожал плечами. Затем ответил:

— Не видел его уже месяц…

— А где послушник Евгений?

— Евгений сейчас строит келью высоко в хвойном лесу, над Решевей. Вам мешать не будет. Он у меня благословение взял. Благословите, я пойду. До вечера нужно успеть к келье подняться. Это моя «Грибза»…

Меня тоже поджимали сроки. Не хотелось поздней осенью оказаться в дождливой, сырой Москве, и тревожили два вопроса: успею ли до начала зимы подняться в горы и кто останется в скиту, если инок Харалампий не приедет? С этими тревожными проблемами я отправился на Псху. Капитан у церковного дома рубил дрова, заготавливая их впрок для зимовки.

— Отец Симон, у меня здесь сильное искушение… Даже на службу не могу ходить, сижу в комнате, слушаю молитвы и пение через стенку. И причаститься не могу, и рассказать об этом некому… Присядем?

Мы вошли в дом.

— Такое искушение началось, никак не ожидал, явно враг крутит… — Послушник перекрестился. — Стала на меня заглядываться молодая женщина, видная такая, причем замужняя. Встанет в храме рядом и смотрит, смотрит… А мужик у нее хороший. Очень его жалко. Грубить не хочется, а как отвязаться? Вот и прячусь в своей комнате, как медведь в берлоге… Сколько такая тюрьма продлится?

— Георгий, ты же инока Харалампия знаешь?

Я решил еще раз выяснить отношение Георгия к нашему иноку.

— Это который Аркадий? Смиренный такой? Конечно знаю. Мы с вами о нем прошлый раз говорили.

— Вот с ним тебе придется жить. Сможешь?

В моем голосе прозвучало опасение.

— С ним смогу, — уверенно сказал капитан. — Только вы никого больше не берите в скит. С другими жизни у меня не получится. Это совершенно определенно. Я на этих послушников и трудников, которые на Псху приезжают, насмотрелся уже…

— Отца Харалампия все еще нет в скиту. Наверное, задерживается. А когда приедет, неизвестно. Обещал к Пасхе вернуться, а уже конец июня. Можешь пока переезжать. Через час выйдем. Успеешь? — Я поднялся, собираясь уйти. — Мне еще нужно к пчеловоду зайти…

— Попросите у него лошадь, а то у меня кое-какой груз насобирался. Да, кстати, кота еще нужно поймать. Не бросать же его здесь одного?

Василий Николаевич, узнав, что послушник Георгий переезжает в скит, с готовностью вывел из конюшни рыжую кобылу, надел уздечку, ловко подтянул подпруги на седле.

— А ездить он умеет? — засомневался владелец лошади.

К церковному дому мы пришли, ведя на поводу смирное животное.

— С лошадьми-то знаком, Георгий? — обеспокоенно спросил Василий Николаевич.

— Не впервой, Василий! Мы не из пужливых. Ездили и на лошадях, — ответил капитан, ласково похлопывая ладонью по крупу кобылы, поводившей ушами.

— Ну, ну, не задавайся… — добродушно проворчал пчеловод. — А что это у тебя в мешке ворочается?

— Кот прибился. Жалко его бросать, пусть в скиту живет, — отозвался послушник, внимательно оглядывая подпруги и пробуя крепость ремней.

— Георгий, слышь, когда приедешь, седло и уздечку сними. Пусть животина в саду пасется. Я потом ее заберу… — Василий Николаевич провожал лошадь ревнивым взглядом.

— Знаю, чего там, — бросил назад капитан, выводя лошадь со двора, груженную двумя мешками со скарбом, перекинутыми через луку седла.

Мы распрощались и двинулись вниз по улице, мимо лежащих в грязи домашних ленивых кабанов, не открывающих даже глаз, несмотря на то, что кобыла гремела копытами по камням.

— Батюшка, поезжайте верхом, что пешком-то идти? — услужливо предложил Георгий, оглянувшись на меня.

— Поезжай лучше ты, а я пешком пройдусь, ноги разомну, — ответил я, обходя грязные лужи. Он молодцевато вскочил в седло. Кобыла присела на задние ноги, почуяв плотное крепкое тело.

Тропа закончилась незаметно. Возле калитки скита капитан приподнял рукой пустой мешок.

— Вот те на… А где же кот? Сбежал, бродяга… — Он быстро снял с лошади свой груз. — Я мигом, батюшка, а то мой кот, боюсь, в лесу заблудится…

Он ходко ускакал по тропе, из-под копыт полетели комья глины. Я занес его вещи в дом и устало прилег на деревянный топчан. Утомление давало себя знать.

К вечеру послышался стук подков по камням у дома. Послушник приехал со здоровенным рыжим котом, который, как только его вынули из мешка, стремглав кинулся в кусты.

— Ах ты мерзавец! — в сердцах воскликнул капитан. — Ну ничего… Теперь он знает дорогу. Представьте, отец Симон, приезжаю на Псху, а кот уже на крыльце сидит и в ус себе не дует…

Через несколько дней пришел Василий Николаевич.

— Как доехали, отцы? Нормально? — Увидев лошадь, мирно пасущуюся на лугу, успокоился. — Батюшка, вы в горы не собираетесь?

— Собираюсь.

— Я вам хочу передать флягу меда с дальней пасеки. Только он «дурной». Но вы не сомневайтесь — отстоится и есть будет можно. Лучшее лекарство! — Пчеловод поднял большой палец. — Будете мимо проходить, заберите. Я для вас флягу под камнем оставлю…

— А когда вас ждать обратно? — спросил меня капитан.

— К началу августа мне нужно вернуться. Пока поживешь один. Сможешь потерпеть?

— А чего терпеть? — рассмеялся Георгий. — Здесь жить — душа радуется… А вашу келью на Грибзе можно посмотреть? Очень любопытно…

— Тогда помоги мне в нее продукты на зиму забросить…

На следующее утро мы вышли в горы. У камня нас ожидал пчеловод. Укладывая мне в рюкзак тяжелую десятилитровую флягу, он давал советы:

— Батюшка, еще раз предупреждаю, это мед «дурной», сразу его не ешьте. Пусть он до зимы отстоится. А потом будет нормальный, я вам обещаю…

Он положил нам в рюкзаки несколько кружков сыра, приговаривая:

— Эти сыры свежие. Один кружок сразу съешьте, а другие на чердаке возле трубы повесьте. Они подкоптятся и не пропадут…

Я запротестовал:

— Василий Николаевич, прошу вас, хватит накладывать, а то я не дойду, тяжело будет…

— Ничего, ничего, своя ноша, как говорится, не тянет…

Он заботливо помог мне надеть огромный и тяжелый рюкзак.

По сырому осеннему лесу мы шли медленно и часто отдыхали.

— Таскать грузы, видно, не по мне, — признался капитан. — Не горный я человек…

Келья и поляна понравились послушнику, но безлюдье не пришлось ему по душе, и он заторопился вниз. Несколько недель я провел в палатке на обрывах Грибзского каньона, прорубая тропу. Чащи стояли стеной, и работа шла медленно. Все усилия я направил на то, чтобы не рассеиваться в молитве во время трудов и не терять внимание. Все это продолжалось несколько недель, пока не возникло странное ощущение забвения самого себя и всего мира: только падающая с высоты река, словно в замедленном кино, темно-зеленые заросли лавровишни, высокие с медвяной корой сосны и над ними — бездонный, словно застывший окоем неба с летящими по нему облаками. Молитва стала такой ясной и четкой, что каждое слово сливалось с ударом наполненного молодой энергией сердца. Каждое явление вокруг меня словно стало частью этой непрекращающейся молитвы: как будто вместе со мной молились и река, и качающиеся сосны, и зеленые дебри. Даже проплывающие над головой облака тоже были неразделимо связаны с этим удивительным состоянием души.

Но постепенно, словно капля за каплей, падающими в тихое озеро, в сердце проникли воспоминания об оставленном отце и о больном Старце. Со скорбью вспомнил я о предстоящей разлуке с горами. Утешала лишь радость встречи с отцом Кириллом и свидание с дряхлеющим отцом, каждый раз с нетерпением ожидающим нашей встречи.

То, что я увидел в скиту, напоминало корабельный порядок. В доме приятно поразила чистота, в огороде — ухоженность.

— Отец Георгий, как все у тебя опрятно и чисто! — не удержался я от похвалы.

— Морской закон! На теплоходе каждый день драил палубу — привычка! — шутил капитан. В углу его комнаты я увидел мольберт, кисти и краски. Он перехватил мой удивленный взгляд. — Икону пишу святого великомученика Пантелеймона. В Херсоне учился когда-то у одного народного художника…

Я внимательно рассмотрел незаконченную икону: прорисованные линии были идеальны, краски лежали ровно, а цвета говорили о хорошем чутье художника.

— Слушай, Георгий, да у тебя хороший глаз!

Он засмеялся, блеснув роскошными белыми зубами:

— Нет, это краски у меня хорошие и дают нужную насыщенность и глубину… Замечаю, что вы на зубы мои смотрите. А они у меня искусственные! — Собеседник вынул зубные протезы и помахал ими в воздухе. — В плавании, бывает, застудишь зубы, болят — мочи нет! Был у меня хороший друг — дантист. Он и посоветовал мне: вырви, мол, все зубы, а я тебе протезы хорошие поставлю.

С тридцати лет со вставными челюстями хожу и — никаких проблем! И вам так советую сделать…

Я лишь подивился такому оригинальному решению. За чаем мы обговорили мой отъезд.

— Оттягивать поездку больше не могу, впереди осень, — объяснял я капитану. — Нужно к старцу съездить и отца проведать. Потерпишь несколько недель, пока меня не будет?

Послушник воспринял мою новость спокойно:

— Как благословите, отец Симон, мне не привыкать… Займусь еще каким-нибудь рукоделием. Хочу из кровельного железа хорошую печь сделать для выпечки просфор и хлеба. Можно еще из нашего воска свечей отлить побольше… Благословите?

— Конечно. Бог благословит! — Мне стало радостно, что этот смышленый и расторопный человек нашел себя на новом месте.

В Сухуми меня обняла стареющая чета: оба вышли ко мне в монашеских подрясниках. Дьякон и матушка приняли монашеский постриг и с умилением рассказывали об этом.

— Ждали мы тебя, ждали, думали, ты нас пострижешь. Тут как-то приехал отец Паисий с гор и постриг нас. На монашество отец Виталий давно дал нам свое благословение, да мы не решались…

Я поздравил новопостриженных монахов и попросил их молитв.

— Уж мы молимся, отец Симон, не забываем… А ты куда собрался?

— К старцу нужно съездить и своего отца проведать.

— А что в рюкзаке везешь?

— Сыры и мед для подарков.

— Ты знаешь, что закон вышел: нельзя через границу продукты вывозить? Москвича Михаила, который церковь на Псху строит, летом задержали. Теперь он враг абхазского народа — за то, что вывозил в Россию ценные продукты…

— Что же делать? — растерялся я.

Монахиня Ольга взялась наставлять меня:

— А ты все время читай «Живый в помощи Вышняго», когда границу будешь переходить.

— Я Иисусову молитву всегда читаю.

— А отец Виталий благословил для таких случаев повторять девяностый псалом! — настаивала матушка.

— Ну, раз отец Виталий так говорил, хорошо, — согласился я.

Они перекрестили меня в дорогу, пообещав, что свеча в поддержку мне будет гореть у них перед иконой Матери Божией весь день.

Я поехал на границу с Россией. Огромная очередь плотно перекрыла подход к пропускному пункту. Таможенники проверяли все сумки. Некоторых, выезжающих из Абхазии с большим багажом, отводили в служебный вагончик, оттуда доносились возмущенные крики задержанных. Я принялся читать псалом «Живый в помощи Вышняго», но от волнения забывал слова и начинал молитву сначала. Приготовившись опустошить рюкзак, я начал снимать его с плеча.

— Монах? — спросил абхаз с автоматом за спиной.

— Монах, — ответил я, с тревогой ожидая следующих вопросов.

— Проходи, — устало махнул он рукой.

«Хорошая молитва! Не забыть, как она помогает, спасибо отцу Виталию и моим монахам за помощь и поддержку…» — с этим утешительным чувством я отправился на железнодорожный вокзал.

Дома радостный отец, попробовав мед, сказал:

— Медок сладкий, но еще слаще, сын, когда ты приезжаешь!

Мы сели обедать; поджаренная на сковороде картошка, батон и чай. Привезенный сыр украсил наш стол. На кухне я заметил бегающих тараканов.

— Папа, смотри, тараканы появились!

— Вывожу их, но ничего не помогает. Не обращай внимания, пусть крошками питаются…

— Как твоя жизнь, папа? Здоров? Не болеешь?

— Слава Богу, пока тяну! Старый пень не скоро гниет, — беззвучно рассмеялся он. — А у тебя что нового?

— У нас на Псху приезжие из России появились. Вроде все народ верующий, но, к сожалению, непослушный, своевольный, с характером. Есть, конечно, хорошие люди, с ними легче. А вот с другими отношения не складываются… — пожаловался я.

— Послушай, сын, такую притчу. На улице, у тротуара, установили столб с фонарем для освещения, одни люди радовались, что темная часть улицы теперь освещена и уже никто не оступится в темноте. А другие сердились, говоря: если фонарь погаснет, то наверняка можно будет об этот столб разбить голову! Так обычный столб может радовать одних и огорчать других. Знаешь, на всех не угодишь… Так и ты держись с людьми середины: сильно ни с кем не сдруживайся, потому что потом бед не оберешься, но и не враждуй с людьми. Лучше себя ущеми, чем других. Тогда все постепенно наладится.

— Спасибо, папа. Только когда за глаза ложь говорят, обидно становится, — не удержался я, вспомнив услышанную обо мне клевету.

— Учись, сын, на простых жизненных примерах. Рос на улице большой платан. Часто прохожие хвалили его: «Какой красавец! Какой пышный платан! Какую большую и густую тень он дает! Как хорошо под ним отдыхать в жару…» Раздавались и другие голоса: «Сколько листьев осыпается осенью с этого дерева! Сколько от него мусора! А зимой с него падают ветки — и все это нужно убирать! Ведь он к тому же солнце загораживает…» А платан от этого не становился ни больше, ни меньше. Он всегда оставался одним и тем же. Так и ты, сын, держи себя в руках…

Его наставления запоминались и помогали мне в житейских ситуациях, удивляя меня тем, как я раньше не замечал у отца такого непосредственного мудрого опыта. Похоже, не зря его приблизил к себе наш духовник.

— А как батюшка, папа? Что о нем слышно?

— Отец Кирилл? Прибаливать начал. Я хожу иногда к нему на исповедь, когда он здоров. А больше он лежит… Придешь иной раз, глядь, — а его нету, говорят, болен, — посетовал отец. Это известие меня опечалило. Так хотелось верить, что старец и мы, его чада, будем всегда здоровы, останемся неизменно в одном и том же возрасте и никогда не произойдет никаких печальных изменений. Но они происходили неумолимо, неприметно накапливаясь, и обнаруживали себя с каждым приездом все более отчетливо и угрожающе. Свои переживания я высказал старику.

— В этом мире, как посмотришь, нет никакого выхода, папа, увы… Что ни возьми, все распадается. Даже отчаяние берет…

— Знаешь, сын, люди похожи на белку, которая бежит в колесе. Как желает она добежать до соснового леса! Или вот, к примеру, яблоко гложет червь. Все его мысли о том, бесконечен ли его сладкий мир. Комар, бывает, звенит возле нашего уха. Сколько волнения и страсти в его звоне? Помедленнее бы белке бежать в колесе, и червю не торопиться бы съесть свое яблоко, а комару бы потише звенеть возле твоего уха. Могут ли помочь им эти советы? И смогут ли они догадаться, что нужно делать? А человек? Сможет ли он найти себя в своих житейских поисках? И мы, и батюшка, и остальные люди — смертны, но главное не это, а то, как мы принимаем смерть, — трусливо и жалко или с полным достоинством и силой духа! Так мы преодолеваем даже ее… Вот и сейчас отца Кирилла не видно, значит, болеет, — продолжал отец, пока я задумчиво сидел перед чашкой остывшего чая. — Кстати, сходи в мэрию, узнай, что там с нашими документами насчет дома.

— Ладно, папа, завтра схожу, — ответил я, удивленный неожиданным переходом нашей беседы к обыденной жизни.

— Суета и есть беличье колесо, сынок, — заметил отец, увидев мой удивленный взгляд. — Иногда нужно посуетиться, чтобы вырваться из суеты… Бывает, нужна иголка, чтобы занозу вытащить. А потом иголку откладывают в сторону. Этот дом — та же самая заноза…

В мэрии пришлось выстоять долгую очередь в коридоре, набираясь терпения в Иисусовой молитве. В кабинете, куда я сдавал бумаги на приватизацию дома, мне сердито сказали:

— Что вы беспокоитесь, мужчина? Документы вы сдали, теперь нужно ждать.

— А сколько ждать? — Я не собирался просто так уходить.

Машинистка, бойко стучащая по клавишам, оглянулась.

— Вам же сказано было, может, год, может, два. Случается, за полгода делают документы. А если найдут в ваших бумагах неточности, то и больше придется заниматься. Тем более сейчас у нас одни отделы закрывают, другие объединяют!

Такое сообщение озадачило меня.

— А если ваш кабинет переведут в другое место, где тогда вас искать?

Лицо сотрудницы выразило недоумение.

— Нас искать не нужно, мы сами вас найдем…

С этим ответом я вернулся к отцу. Он вздохнул:

— Ладно, сын, подождем. Мы же с тобой терпеливые. И на том спасибо…


***


Вхожу в приемные,

В убогие конторы,

Вдыхаю молча запах табака.

Мои пещеры, лес

И голубые горы —

Я вас приветствую теперь

Издалека!

Стучит по клавишам,

Сутулясь, машинистка,

Шуршит газетами

Робеющий народ.

И так Господь

Проходит близко-близко,

Что даже девушка

Стучать перестает…


Ты сказал, Господи: Предоставь мертвым погребать своих мертвецов (Мф. 8:22). Вот я — мертвец пред Тобою, Боже! Кто же мертвецы мои? И когда я внимательно смотрю внутрь себя, то ясно вижу свои пустые бесчисленные помышления — вот мертвецы души моей. И она беспрестанно то погребает их, то вновь выкапывает из земли воспоминаний. Нет конца этим дурным действиям, и нет счета моим мертвецам. Не хочется мне, Боже, очень не хочется оказаться в вечности лицом к лицу с этими мертвецами, когда тело мое оставит меня! Все что я вижу, слышу, обоняю и вкушаю — вновь и вновь распадается предо мной, вызывая лишь одно разочарование их призрачной игрой. Но вижу в себе с удивлением и свет духовной зари — свет благодати Твоей, Господи, который возвещает, что близок к душе моей новый день безмерной нескончаемой жизни, и кроме Тебя нет мне иного помощника, а кроме веры — нет иного прибежища, а кроме молитвы — нет иного проводника в страну живых, в лучезарную страну непреходящей истины.



В ТЮРЬМЕ


Слышу чудесный и кроткий зов Твой, Иисусе, влекущий меня к Тебе! Даруй же мне мужество беспристрастно пройти через сей мир, с его опаляющими страстями, и дай мне смелость пройти сквозь ад злобных помышлений духов поднебесных! Обезобразилась душа моя на умственном торге дурных помыслов и пожеланий, а ныне не знает, как развязаться с ними. И теперь рождается во мне самом стойкое неприятие безобразия моего и ненасытимая жажда омыться в чистых струях Твоей святой благодати. Вселись же всецело в меня, Возлюбленный Иисусе, дабы стал я причастен Царству Твоему и усладил бы взор свой Его красотами. Уневести мою душу чистотой сияния Твоего, чтобы познала она, Сладчайший Иисусе, пути Твои и вошла в чертог премудрости Твоей! Пусть светлая благодать Твоя станет моей путеводной звездой, дабы узрел я в яслях Божественной любви Твоей новорожденного младенца — сияющий и преображенный дух мой, вселившийся в несказанный мир Небесного блага и преизобильного духовного блаженства.


В коридоре монастырского корпуса, где находилась батюшкина келья, меня встретил запах валерьянки. Келейник, вышедший из комнаты старца, осторожно притворил за собой дверь:

— Батюшка болен. Лежит… А всё посетители! Довели старца…

— А что с ним? — встревожился я.

— Сердце прихватывает. Приходи дня через три…

— А раньше нельзя?

— Сказано — через три дня, значит, через три. Если старца беречь не будем, он сам себя не пожалеет, так и будет людей принимать… Вот так и архимандрит Михаил — все принимал, принимал людей, пока не умер! А ведь еще мог бы пожить… Поэтому отец наместник строго приказал: когда отец Кирилл болеет, — никаких посетителей!

Опечаленный, я ушел домой. Меня вывел из уныния телефонный звонок:

— Отец Симон, ты приехал? Не желаешь съездить с нами в Борисоглебский монастырь?

— Отец Анастасий, благословите! — обрадовался я. — А на сколько?

— Дня на три… — Родной голос в трубке веял теплом. На бойкой «Ниве» мы втроем — к нам присоединился сотрудник издательства, молоденький иеродиакон, — покатили по бескрайним просторам России. Наконец-то мне посчастливилось узреть чудесное видение — храм Покрова Матери Божией на Нерли, затем перед взором предстал, словно сошедший с облаков, огромный белый комплекс монастыря-крепости Ростова Великого. Впервые душа моя прикоснулась к изумительному облику древнерусских святынь, оставивших в ней чувство несказанно чистой красоты, сотворенной руками человека.

В небольшом Борисоглебском монастыре нас привечал молодой игумен, друг отца Анастасия. Там я молился и гулял по длинной монастырской стене со скрипучим деревянным настилом, с бойницами, глядящими в неясный синий сумрак полей. С полей и перелесков тянуло каким-то непередаваемо древним русским духом, духом Родины, который незаметно переливался в мою душу, умиротворяя ее и возвращая в молитвенное состояние. Проникновенная трогательная красота России сняла с души чувство горести и печали. Вновь поверилось, что батюшка поправится и все станет как прежде.

Обратно в Лавру мы возвращались в густом тумане. В какой-то лощине, несмотря на включенные фары, дорога совсем исчезла из виду.

— Отец Анастасий, давай поедем помедленнее, а то еще наткнемся на что-нибудь, — обернувшись к нему, попросил я, устав вглядываться в густую пелену тумана.

— Я тоже уже ничего не вижу, кроме стекол и «дворников»… Нужно молиться… — откликнулся архимандрит. Некоторое время мы ехали в полном молчании. Тревога в моей душе нарастала:

— Отче, лучше остановимся и подождем. К ночи похолодает, и туман обязательно рассеется…

Это предложение было принято. Товарищ остановил машину.

Мы вздрогнули от внезапного стука в окно с той стороны, где сидел Анастасий. В него заглядывал милиционер ГАИ. Водитель опустил стекло.

— Вы что? Пьяные?

Нахмурясь, милиционер внимательно разглядывал нас.

— Нет, — ответил издатель.

— А ну, выходите! — скомандовал страж порядка. — Дыхните.

— Да, не пьяные… — удивился офицер. — А что же вы в нашу машину чуть не врезались?

Мы остолбенели.

— А где ваша машина? — недоверчиво спросил издатель. Инспектор молча ткнул в темноту фонариком. Только теперь нам стал виден автомобиль ГАИ, стоявший на обочине в полуметре от нашей «Нивы». Группа сотрудников дорожной милиции уставилась на нас.

— Мы потеряли видимость и остановились. И вашу машину не видели. Простите, — пытался объяснить взволнованный архимандрит.

— Благодарите своего Бога, что все так закончилось, — сказал старший из дорожного патруля. — Поезжайте потихоньку и будьте внимательны…

Фигуры милиционеров исчезли в тумане.

Дорога пошла в гору, и постепенно туманная белесая пелена рассеялась.

— Ну, нас Сам Господь Бог спас, а то бы прямиком въехали в гаишную машину! Наверное, живы остались по батюшкиным молитвам… — Архимандрит облегченно перекрестился. Мы с ним были полностью согласны.

В Лавре меня пригласил в келью отец Тарасий, умудренный жизнью архимандрит, который заведовал монастырской трапезной. Седоватый, зрелый монах, с большим даром рассуждения, он вызывал во мне глубокое уважение.

— Как спасаешься, Симон? А у меня теперь послушание — духовник в пересыльной тюрьме. Построили мы там церковь в честь преподобного Сергия, езжу в тюрьму служить литургию и исповедовать заключенных.

— Отец Тарасий, для меня эта сторона жизни совершенно закрыта! Никогда не сталкивался с жизнью уголовников…

— А ты послушай, что они пишут!

Надев очки, он начал перечитывать письма его знакомых, присланные из различных тюрем России. В каждом письме, полном боли и страдания за исковерканную судьбу, звучали искренние слова покаяния и изъявлялось желание жить с верой во Христа. Чтение этих писем вызвало на моих глазах слезы, которые я не сумел скрыть.

— Отец, представь: то, что эти заключенные уверовали в тюрьме, им не дает никаких привилегий, а даже наоборот — издевательства и оскорбления от сокамерников. То, как они веруют и как живут своей верой, находится за гранью нашего понимания…

— Должно быть, отче… — в раздумье проговорил я.

— Не «должно быть», а так и есть! Я знаю, — внушительным, без всяких сомнений, голосом сказал духовник. — На телевидении недавно показывали документальный фильм о нашей тюрьме. Я тебе потом покажу. Ты читал книгу архимандрита Спиридона «Из виденного и пережитого. Записки миссионера»?

— Нет, отец Тарасий, даже не слыхал о ней, простите…

Он взял с полки книгу и протянул мне:

— Возьми, почитай. Многое в ней трудно принять, но это одно из сокровенных глубоких исследований на тему духовничества, для которого нужен свой читатель. Потом скажешь свое мнение…

Заметив, что я углубился в текст, архимандрит остановил меня:

— Потом почитаешь… Хочешь завтра со мной послужить литургию в тюремном храме?

— Хочу, отче, но мне еще нужно во что бы то ни стало попасть к отцу Кириллу, — засомневался я.

— А он все равно болеет и к нему никого не пропускают, — уверил меня архимандрит. — Я знаю точно. Ну что, согласен?

— Согласен.

Ранним утром нас привезли к тюрьме. Перед нами одна за другой открывались тяжелые металлические двери с множеством замков. Вид суровых, неумолимых лиц надзирателей пробирал до холодка по спине. В длинном узком коридоре с тусклыми лампочками справа и слева шеренгой располагались двери камер. В спертом воздухе стоял крепкий табачный запах.

— Дымят как паровозы, — пошутил видавший виды архимандрит. — Хочешь взглянуть? Ты такого еще не видел!

Он приоткрыл в одной из камер маленький глазок. Оттуда, сквозь клубы табачного дыма, вырвалось множество голосов, говорящих вразнобой. Я заглянул в отверстие: в крохотной камере размером чуть больше вагонного купе, с нарами в два яруса по всем стенкам, было битком набито всякого народу. Среди взрослых заключенных находились еще совсем мальчишки. Все они сидели на нарах, свесив ноги и беспрерывно курили. Разговор в основном состоял из ругательств. Не выдержав такого зрелища, я отпрянул назад. Духовник понимающе хмыкнул:

— Вот так-то… Сказать нечего… — Он закрыл металлический глазок. — А мне им еще нужно проповедовать!

На литургию в церковь, сопровождаемые охранниками, пришли с десяток заключенных, с хмурыми изможденными лицами. Надзиратели нетерпеливо подталкивали медлительных. Отец Тарасий служил истово и вкладывал в молитвы всю душу. Я тоже старался молиться, но молитва шла с трудом и очень тяжело, словно душа находилась в аду. К Причастию никто не подошел.

— В этой группе ни один не приготовился. Не понимают ничего, — шепнул мне архимандрит. — Сейчас я им слово скажу…

Пока он говорил, искренне и убедительно, я рассматривал заключенных из-за завесы Царских врат. Многие не слушали и просто переминались с ноги на ногу, словно они пришли в храм размять ноги. Некоторые зевали и посматривали по сторонам. Два или три скорбных лица выказывали внимание и усилие понять смысл того, что говорил им лаврский проповедник. Его проповедь содержала ряд простых и поучительных примеров об обращении души к добру и следовании за Христом. После своей трогательной речи духовник попросил меня:

— Пойди, отец, раздай антидор в храме…

Я взял тарелку с мелко нарезанным антидором и, подойдя к каждому заключенному, предлагал освященный хлеб. Почти все взяли по несколько кусочков сразу, прося разрешения принести святыню сокамерникам. Несколько человек отказались — совсем молодые парни, но уже с испорченными взглядами и лицами. Их было очень жаль.

Когда мы возвращались в монастырь, отец Тарасий спросил:

— Ну, как впечатление?

— Запредельное, отче. Такая мера духовничества выше моего разумения… А увидеть такое для собственного смирения очень полезно. Спасибо.

Мой собеседник согласно кивнул головой.

Удивительную книгу русского миссионера я читал всю ночь. На мой взгляд, это одно из самых невероятных в своей суровой реальности повествований о служении русского священника в сибирских тюрьмах. Под впечатлением этой книги у меня даже родилось стихотворение.


Архимандриту Спиридону, миссионеру


Отдаленное ржанье коня,

Летних сумерек синие сколки —

Это стало началом меня,

В ковылях, где кричат перепелки.

Я лежал в ковылях на спине,

Чуя жизни могучую зрелость,

И ее преизбытку во мне

И смеяться, и плакать хотелось.

Целость жизни сливалась со мной

Из груди исторгая рыданье,

Обнимая ковыльный покой

И коня отдаленное ржанье.


Как только отец Анастасий сообщил, что старец принимает, я сразу оказался в его келье.

— Батюшка, я вас не утомлю, если буду спрашивать?

— Нет, не утомишь, спрашивай. Я уже почти здоров, — улыбался отец Кирилл, глядя поверх очков. По-видимому, перед моим приходом он читал Евангелие, так как оно лежало у него на груди поверх одеяла. Тумбочка рядом с диваном была заставлена лекарствами и пузырьками. Что там у тебя накопилось? — Духовник взял епитрахиль, лежащую на столике в головах.

После исповеди я задал свои вопросы.

— Вы благословили мне окормлять верующих на Псху, а теперь там женский скит образовался. Сестры просят помогать им и исповедовать… Какое будет ваше благословение?

— А откуда они взялись? — старец приподнял голову на подушке, внимательно прислушиваясь.

— Они говорят, что их новоспасский владыка благословил. У меня письмо к нему от сестер.

— Хороший архиерей, знаю его. Он очень почитает Глинских старцев. Помогай сестрам во славу Божию! Нужно сказать, что сестры тоже бывают разные. Те, которые сами стремятся к спасению, жертвенны, служат опорой ближним и помогают им возрастать духовно, такие очень редки. Этим сестрам помогай всемерно, потому что если они спасутся, то и другим помогут! Остальным, которые живут как умеют и у которых преданность и жертвенность слабы, помогай по мере стремления их к духовной жизни. Так будет хорошо, да… Главное, не малодушествуй!

— Спасибо вам, отче. Теперь мои сомнения рассеялись. Помолитесь, чтобы Господь уберег меня от искушений.

Духовник согласно кивнул головой.

— Еще есть недоумение, батюшка.

— Слушаю, слушаю, отец Симон.

— Мне братья на Псху, а теперь и сестры задают вопросы о молитве и духовной практике. Не знаю, говорить полезное из отцов и из опыта или же лучше молчать, сознавая свое недостоинство поучать людей? Если не говорю, то благодать в сердце становится обильней, но тогда оставляю ближних, страдающих рядом. Если же говорю, она ослабевает, и я вижу, что сам немощен и слаб и даже хуже собратий своих…

— Для того чтобы говорить полезное для спасения самого себя и ближних, имея некоторый молитвенный опыт, необходимо еще иметь духовное мужество не потворствовать немощам ни своим, ни немощам ближних. Только если чувствуешь, что имеешь его, говори. А когда сознаешь, что слаб, то молчи. «Следует сначала научиться, а потом учить, стать светом — и освещать, прикасаться к Богу — и приводить к Нему», по слову святителя Григория Назианзина.

— Ясно, отче. В этом году я начал записывать все, что удалось узнать о действиях Иисусовой молитвы. Когда я пишу, лучше запоминаю. Не знаю, стоит ли вести такие записи, батюшка, или в них нет никакой необходимости?

— Пиши, пиши, когда-нибудь все пригодится, да… — Отец Кирилл снял очки и внимательно посмотрел на меня. — Только всегда себя укоряй… И все сверяй с Евангелием. Заповеди Святого Евангелия являются опорой для просвещения сердца и его разумения. О чем оно говорит? О свободе человеческого духа от греха и смерти, духа, преображенного благодатью, — это высшее призвание человека, когда он становится свободен во Святом Духе от рабства страстей и помыслов: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником»! Эта свобода приходит к кроткой и смиренной душе, которая не кичится полученным Божественным даром, когда человек прекращает занимать себя построениями своего эгоистического ума и освобождается от густой сети дьявольских помышлений. Такой человек радуется, именно радуется, истинной радостью. Чему же он радуется? Спасению других — и без всякой корысти обращает все силы на помощь ближним словом и делом, а больше всего — молитвой…

— Батюшка, время от времени ум как будто заволакивает какая-то пелена робости и страха перед обстоятельствами, а также неприязни к отдельным людям. Тогда страшно вернуться обратно в безмолитвенное состояние, словно Бог отходит от души, и нет сил преодолеть эти греховные ощущения…

— Когда мы рассмотрим и глубоко осознаем свое чувство страха, робости или неприязни, то увидим, что обретенная нами в молитве благодать, какой бы малой она ни была, тем не менее — это Божественная сила, которая неподвластна унизительным греховным страстям. Рассей на этот счет все сомнения! — Отец Кирилл немного помолчал, прислушиваясь к шагам в коридоре. — Чистый свет благодати не омрачен никакими заблуждениями, он и есть полное просвещение человеческого духа. Чтобы стяжать такое вселение Святого Духа, никогда не увлекайся монастырской суетой, не говоря уже о мирских попечениях, и не ищи в отшельничестве ничего человеческого и земного. Тогда Бог приложит все необходимое, что является мудростью просвещенного сердца. Святой Дух — это исконная наша обитель в просвещенном сердце, исполненная света и совершенной радости… — Говоря эти слова, старец непроизвольно положил припухшую бледную руку на свою грудь. — Только нужно помнить, что, как бы сильны ни были посещения благодати, свободное произволение человека всегда остается с ним, ибо наш Бог есть Бог человеколюбивый… Если ты постигнешь на деле, а не на словах, что единственная истина — это Христос, живущий в нашем сердце, ты постигнешь и то, что такое просвещение сердца, потому что заповедь Его есть жизнь вечная (Ин. 12:50)…

— Отче, дорогой, это очень высоко для меня. Достаточно и непрестанной молитвы — помолчав, ответил я.

— Когда-то тебе «Лествица» преподобного Иоанна Синайского казалась превосходящей твое разумение… — Старец приподнялся на подушках. Легкая улыбка осветила его худое болезненное лицо. — Нельзя оставаться младенцем по уму, следует расти духовно: Духа не угашайте (1 Фес. 5:19). Что выше дара чудотворения? Бесстрастие души, вошедшей в покой Божий. Здесь ты еще сильно хромаешь, и нужно много, очень много поработать над собой, чтобы очистить душу от пагубных страстей. И в этом, конечно, первая помощница- непрестанная молитва, которую ты сподобился получить. Потому что без непрестанной молитвы монах будет блуждать в трех соснах, в трех соснах, да…

Я молча слушал батюшку, затаив дыхание.

— Необходимо идти дальше по духовному пути, Симон, возрастать от силы в силу, как учили отцы! Ведь спасение как начинается? Когда в душе возникает стыд и сильное укорение даже за самый малый дурной проступок и даже помысел. Хочешь возлюбить Христа? Побеждай до конца страсти! Что такое страсти? Та же самая тюрьма. Да что там, хуже любой тюрьмы! Из человеческой тюрьмы выпускают, когда срок окончится. А тюрьма страстей — бессрочная, у нее сроков нет! Может душу навечно упрятать… Вот от этого и надо спасаться всеми силами и помощью Божией, чтобы быть там же, где Господь! Борьба со страстями — это великие скорби, а борьба с помыслами — превеликие страдания… Когда постигаешь, что все люди страдают, то и сам сострадаешь им в молитве и так обретаешь помощь Божию…

— Отче, мне прежде представлялось, что с обретением непрестанной молитвы все скорби закончатся, а они, похоже, только начинаются… Так ли это? Разъясните…

— Мир любит мстить, и более всего он мстит тем, кто отрекся от него. Как ни странно, даже церковные власти могут принимать участие в гонениях на монашество, как показывает история… Ради того, чтобы пребывать свободно во Христе, монах отрекается от мира, дабы стоять в духовной свободе, как говорит апостол Павел (Гал. 5:1), но может вновь попасть в зависимость от политической или идеологической системы, всуе иждивая лета своей жизни…

В дверь, не постучавшись, заглянул хмурый келейник, но батюшка продолжал говорить:

— Истина — это свобода во Святом Духе, и ради нее монах отрекается даже от самого себя, становясь блаженным или юродивым.

Старец потянулся за большой подарочной кружкой, стоявшей на тумбочке. Я привстал, чтобы помочь ему. Но в комнату быстро вошел келейник и налил батюшке горячий чай из термоса, опередив меня. Пока отец Кирилл неторопливо пил чай, помощник ходил по келье, переставляя пузырьки и баночки, при этом недовольно поглядывая в мою сторону. Когда он вышел, батюшка продолжил:

— Многие думают, что Христос приходил на землю и распялся для того, чтобы мы умели правильно свечки зажигать в храме. Избегай этого поверхностного понимания и стремись, отец Симон, пока жив, постичь Евангелие как можно глубже! Христос сказал ученикам в молитве Своей к Отцу Небесному: Освяти их истиною Твоею; слово Твое есть истина (Ин. 17:17). Вот к этой-то истине и следует всемерно устремляться!

Вне церкви невозможно стать христианином. Никакое христианство не может быть бесцерковным. Но когда сообщества христиан связывают монаха, идущего к Истине, политическими или идеологическими обязанностями, — это последнее и очень тяжелое искушение после клеветы. Поэтому ради стяжания Истины — Христа, подвижник избирает совершенное удаление от всякого общения и ограничивает себя так, как не могут ограничить его никакие церковные уставы и постановления. Так он приходит к безграничной свободе во Святом Духе и пребывает в ней, словно птица небесная…

Что еще сказать тебе? Нельзя удаляться от исповеди, литургии и причащения. Невозможно выйти из духовной связи со всеми святыми и преподобными. Не отделяясь духовно от Церкви, монах отделяется от навязываемых Церкви мирских установлений, не борясь с ней и с ее внутренними немощами, но молясь о всех членах Православной Церкви! И если он возвращается обратно в мир, то лишь тогда, когда имеет на это прямое веление Божие…

Когда мир сей обнажает свою скрытую суть, то обнаруживается, что он более суров и безжалостен, чем это представляется душе. И только монах, отрекшийся от мира всецело и не находя в нем ничего ценного, не страшится его суровости. Он страшится оскорбить грехом Бога, Который становится для него — все во всем (1 Кор. 15:28), а не тот мир, который он попрал своей безграничной свободой, отряхнув его прах со своих ног…

— Батюшка, выходит, идут тяжелые времена, о которых предупреждали нас святые отцы?

— Да, отче Симоне, и нужно тем более быть настороже, чтобы не оказаться обманутым этим миром, который есть лжец и нет в нем истины от начала. Сначала штрихкоды введут, потом личный номер, потом печать… Близ уже, при дверех! Берегитесь, берегитесь, да… А вот это старенькое серебряное Евангелие для тебя…

Старец утомленно закрыл глаза, отдыхая. Я тихонько поцеловал его отекшую руку и, взяв книгу, на цыпочках вышел из кельи.


Исстрадавшийся дух мой вопиет к Тебе, Господи, неусыпно и неустанно, дабы, мудро водимый Тобою, обрел он вечное поселение в обетованной земле свободы Твоей — Царстве Святого Духа. Нет для меня ничего притягательного в жизни сей, покрытой тьмой мирского неведения и порождающей тьму. Ищет слезно душа моя света Твоего и видит его восходящим из пределов земли Твоей — земли несказанной духовной свободы, лишенной всех земных пут. Нет жизни у рожденных женами сынов земли сей.

Истинная жизнь зарождается лишь в Духе Твоем Святом. Ожидаю, истомленный тьмой, рождения Твоего, подобного небесному свету, в душе моей, Господи, чтобы стать живым в стране действительно живых, в стране чистых и светлых духом сынов Твоих, Живый Боже. Поистине, во свете Твоем жажду узреть вечный свет непреходящей истины Твоей!



СОМНЕНИЯ


Многознание мира сего отвратно душе моей, ибо суетно оно и страшно тем, что несет гибель всему живущему под небом. Жажду обрести в Тебе единое истинное знание на потребу души — знание Тебя Самого как Ты есть, Единый Боже. И чтобы не было это подлинное знание бесплодным, ищу непрестанно в Тебе любви, сошедшей с Небес и напитавшей души, иссохшие от жажды этого Божественного чувства. Пусть бдение мое объемлет день и ночь, не различая их, чтобы не преткнулось сердце мое, запутавшись в земных соблазнах. Пусть скуден я, грешный, в поисках Твоей любви, но Ты, Господи — любвеобилен; пусть несведущ я, слепец, в познании Тебя, но Ты, Боже, — премудр беспредельно и безгранично и милосердием Твоим неистощимым не дашь мне отпасть от предвечности Твоей.


В Лавре меня остановил ризничный, благоговейный монах, ставший впоследствии известным епископом.

— Отец Симон, для пустыни забери старые облачения и кое-какие сосуды. В горах пригодятся!

Мы зашли в монастырскую ризницу, и монах с любовью упаковал в большой пакет несколько красивых священнических облачений и отдельно — сосуды для литургии.

— Спаси вас Господь за помощь и поддержку! — от всего сердца поблагодарил я его.

Оставалось еще выполнить поручение, переданное мне на Псху. С письмом в руках от послушницы Надежды я поднимался по широкой мраморной лестнице, устланной красной ковровой дорожкой, в кабинет наместника Новоспасского монастыря владыки Алексия. «Вот придумала мне задачу послушница! До чего же не хочется по кабинетам архиереев ходить…» — такие чувства тревожили меня, хотя я старался не отвлекать внимания от молитвы. Владыка не заставил себя ждать: дверь отворил его келейник, и я предстал пред действительно светлые и удивительно добрые очи наместника. «Умница!» — это было ясно сразу. Таким он выглядел на первый взгляд и таким оказался впоследствии. Искренно любящий Патриарха Алексия, он служил ему беззаветно, будучи воспитан общением с Глинскими старцами и особо — с отцом Виталием. Но о подробностях его общения со старцами я узнал гораздо позже от батюшки, а пока на меня произвел впечатление его благочестивый и проницательный взгляд. Я, смущаясь своего затрапезного вида, взял у него благословение.

Некоторое время архиерей критически изучал меня, потом переданное ему письмо и наконец сказал:

— Так это вы — отец Симон? Мне Надежда написала о вас. Скит строите на Псху?

— Уже построили, владыка, по благословению наместника Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. Теперь пробуем жить и молиться, — отвечал я как можно лаконичней.

— Молиться? Каким же образом вы молитесь? — в его голосе послышалась заинтересованность.

— Неделю молимся по четкам, заменяем ими суточный круг. А литургии служим по воскресеньям и праздникам.

— Так у вас и церковь есть? — Он откинулся на спинку кресла. Ухоженные руки положил на стол перед собой, по-прежнему держа в них письмо.

— Не одна, Владыка. Стараемся служить в обоих.

Я переступил с ноги на ногу, ожидая, когда же мне можно будет уйти.

— А кто строит церковь на Псху? — Епископ заглянул в раскрытое письмо.

— Люди строят сами. Собрали в складчину деньги, из Москвы абхазская община помогает. А мы служим в селе, исповедуем и следим за стройкой. Народ на клиросе поет, послушницы возглавляют.

— Это вы исповедуете сестер? — Настоятель, казалось, решал для себя какой-то вопрос.

— По благословению архимандрита Кирилла мне приходится это делать, Владыка. Есть еще один иеромонах, он меня заменяет, когда я ухожу в горы.

— Так, так…

Епископ взял лист бумаги и начал быстро писать. Закончив письмо, он поднял голову и сказал:

— Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Любить Христа — это значит не быть наемником, а быть истинно добродетельным и делать все из одной любви к Богу». Как вы понимаете его высказывание? — Лицо архиерея стало невозмутимо-бесстрастным, но по его глазам было заметно, что ему интересен мой ответ. Он неторопливо вложил исписанный лист в конверт.

— Владыка, когда меня отец Кирилл забрал из мира в монастырь, он не поставил мне задачу сделать в Лавре карьеру, получить желтый крест или чин архимандрита, а дал послушание — стать подобным морскому булыжнику, обкатанному волнами, и на деле возлюбить Христа стяжанием смирения и непрестанной покаянной молитвы. Вот этому послушанию я и буду следовать столько, сколько Господь даст мне жизни…

Я сглотнул комок, застрявший в горле. Взгляд Владыки неожиданно потеплел. Он встал из-за стола, достав из ящика другой конверт:

— Так, так, это совсем другое дело! Благословляю вас, отец Симон! Исповедуйте послушниц, помогайте им, пусть попробуют на деле, что такое настоящая пустынь… Передаю вам письмо для них и деньги. С Богом!

Я взял конверты и вышел из кабинета с легким сердцем: «Слава Тебе, Господи, что закончилась эта процедура проверки! Теперь я свободен…»

В душе осталось чувство уважения к этому незаурядному архиерею.

Отец провожал меня в дорогу у калитки: терпеливый мой и родной человек смотрел мне вслед, пока я не скрылся за поворотом со своим рюкзаком и сумкой. На вокзале, из-за тяжелого груза, я сильно утомился, разыскивая свой поезд. На перроне неожиданно мы столкнулись с отцом Харалампием. Он чрезвычайно обрадовался:

— Надо же, как Бог устроил, что мы вместе едем! Вы в каком вагоне?

Узнав номер моего вагона и купе, он пообещал после отправления перейти ко мне, если проводники поменяют ему место. Не знаю каким образом, но все это быстро устроилось, и до самого Сочи мы ехали одни. Инок, глядя в окно на уходящую в осеннюю дымку Москву, поведал мне о своих приключениях:

— Первым делом, батюшка, хотел я попасть к отцу Кириллу на исповедь, а он разболелся. Я тогда отправился к прозорливому отцу Никифору. Выстоял очередь, поисповедовался, а когда уже собрался уходить, смотрю, старец подошел к столику в его исповедальне. А на нем луковицы лежат, штук пять-шесть. Отец Никифор быстро так их рукой-то и поворошил, но ничего не сказал. Только на меня глянул… К чему бы это?

Я промолчал.

— Должно быть, к скорбям, лук же — это скорби, — сделал сам заключение мой товарищ.

— Где же ты был остальное время? — спросил я, заметив, что отец Харалампий задумался и замолчал.

— Услышал я, что старец Херувим, ну, вы его, батюшка, знаете, в северном монастыре принимает, туда и махнул. Причащался и исповедовался у этого смиренного батюшки. — Инок испытующе взглянул на меня, ожидая замечаний.

— Да, хороший духовник, я его тоже люблю.

— Так вот, отец Симон, — продолжал мой попутчик. — Услышал я там тяжелые вести…

— Какие же? Расскажи… — попросил я, зная, что отец Херувим всегда в курсе всех церковных и политических новостей.

— Он говорит, что всем нам готовят личный номер, ИНН называется. И везде его будут ставить. А без этого номера ни купить, ни продать ничего нельзя!

— Может, это и есть штрихкод? — переспросил я.

— Вот-вот, штрихкоды на все товары поставят, затем заставят взять личный номер, а потом уже к чипам перейдут!

Здесь я проявил полную неосведомленность, спросив у отца Харалампия:

— А что это такое — «чип»?

— Как что такое, батюшка? — разволновался он. — Это электронное устройство, которое власти намерены поставить всем на правую руку и на лоб!

— Ясно! Как написано в Апокалипсисе… Значит, время близко: И… никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, — вспомнил я пророческие тексты Священного Писания (Откр. 13:17).

— Так, отче, так и есть. Отец Херувим говорит, что даже в Церкви многие примут ИНН, а потом печати и чипы. Поэтому нужно очень, очень остерегаться, чтобы не запечатал нас антихрист…

Тревога инока передалась и мне:

— Вот о чем предупреждал отец Кирилл, говоря о грядущем времени, которое уже при дверех… Конечно, ИНН и печать, тем более чип, ни в коем случае брать нельзя. С этим я совершенно согласен! — Мне пришлось поделиться с иноком тем, что услышал от старца.

— Точно, отец Симон, точно! Лучше сидеть на Кавказе и оттуда ни ногой… Братия у отца Пимена волнуются, и все верующие в сомнениях…

— А у нас на Псху народу прибавилось. На Решевей послушник Георгий попросился жить, бывший помощник капитана. Помнишь? — сообщил я новость своему другу. — Я принял его, что делать? Тебя же долго не было, Харалампий…

— Ничего, батюшка, я его знаю. Мы с ним не ссорились никогда. Он все же для меня получше Евгения, прости Господи! Мы из Сухуми сразу полетим на Псху?

— Нет, не сразу. Нужно навестить чад отца Виталия, монахов стареньких, матушку Ольгу и иеродиакона Григория. Спросим, что старец говорил о последних временах…

— Помню их, как же! Хорошие старички… — отозвался мой попутчик.

Мне не спалось. На стрелках колеса, казалось, выстукивали: ИНН, ИНН, ИНН, навязчиво заглушая сердечную молитву.

— Батюшка, вы не спите?

— Нет, Харалампий.

— У моей родственницы история в Москве приключилась. Хотите расскажу?

— Давай. — Я оперся на локоть, приготовившись слушать.

— Ехала моя тетка прошлой осенью в вагоне метро. Понятно, в теплом пальто с капюшоном и меховой шапке. Уже холода пошли. Задумалась, стоит. Народу полно. Толкаются. Смотрит: напротив женщина стоит в таком же головном уборе, как у нее. Провела тетка рукой по своим волосам — точно, шапки нету! «Ах ты, — думает она, — воровка какая! Надела мою шапку и стоит как ни в чем не бывало! Ну, подожди же…» Дождалась она остановки, быстренько сдернула с воровки свою добычу и выскочила на перрон. А двери закрылись. Она показывает женщине шапку, вертит ее в руках и хохочет: что, мол, видела? Как замечает вдруг, что у нее что-то из капюшона вывалилось. А это ее собственная шапка застряла в нем и только теперь упала…

В Сочи мелкий дождик затянул небо. На пропускном пункте на границе с Абхазией снова пришлось поволноваться. По словам инока, в России вышел новый указ, запрещающий вывоз старинных церковных вещей и книг. Харалампий был наслышан о том, как попались новоафонские монахи, задержанные со стареньким Евангелием. Я сообщил ему о своем ценном грузе.

— Ну, отец Харалампий, читай Живый в помощи Вышняго (Пс. 90: l). Я тоже буду читать. Отец Виталий всем благословлял так делать!

Таможенники серьезно взялись за рюкзаки моего друга, перетряхивая собранную им для скита поношенную одежду. Утомившись, кивком головы показали мне:

— Проходи!

— Вот чудеса-то! — радовался инок. — Все в целости привезем. Спаси, Господи, отца Виталия!

В Сухуми нас порадовало тепло. Солнце сверкало на качающихся ветвях высоких пальм. По заборам вилась цветущая глициния.

— Ох, кто это с тобой? Старый знакомый? — Матушка Ольга всплеснула руками, открыв калитку. Из-за ее спины выглядывал монах Григорий.

— Это теперь инок Харалампий, в честь священномученика, — ответил я матушке, входя в калитку и здороваясь с иеродьяконом. Она, взяв у меня благословение, поцеловала инока в голову.

— Люблю смиренных! А что за пакет?

— Везу облачения на Псху.

— А для наших пустынников на Келасури нет лишних облачений? Поизносились они…

Два облачения я передал матушке для пустынников, одно оставил для молитвенного дома на Псху.

За обедом мы с моим товарищем, добавляя рассказ друг друга, поведали нашим друзьям о невеселых новостях в России и заодно поинтересовались, что говорил об этих временах отец Виталий.

— Пришло времечко… — пригорюнилась матушка. — Все сбывается в точности, что старец предвещал. Вот уж и турки понаехали. А еще и печати начинают вводить… Ох, беда, беда, мои милые! Гонения, гонения будут. В церкву ни в какую не пойдешь, благодать-то отступит. И посадят всех в поезда товарные, как скотов, и повезут в Сибирь. Но бояться не надо, это все святые мученики поедут. А тот, кто остался, хватайся за колеса, чтоб на те поезда попасть… А кровушки-то, кровушки по земле будет — по колено… — Не выдержав, монахиня расплакалась.

— Ну, мать, ты, прямо, без этого самого не можешь, — с досадой сказал иеродьякон. — Всегда у тебя глаза на мокром месте, мы же с людями разговариваем, чи шо?

Матушка Ольга утерлась платком и продолжила:

— Но вы не бойтесь ничего, рабы Божии! Отец Виталий говорил, что антихрист захватит весь мир и развяжет такую войну, которой отродясь не было. А верующие спасутся, непременно спасутся. Кто Богу будет молиться, того Господь убережет…

— А как же Абхазия, матушка? — спросил я.

— Абхазия останется, антихристу не до нее будет. Грузины захотят напасть, да не успеют. Такое везде кровопролитие разразится… Здесь очень бедно будет, но кто в ней застанет такое страшное время, выживет и спасется. Ведь это удел Матери Божией…

После шумной встречи с друзьями в аэропорту Псху я зашел к сестрам и отдал Надежде письмо и другой конверт от владыки Алексея.

Она с любопытством взглянула на меня.

— Ну как вам показался наш архиерей?

— Мне кажется, он хороший и достойный епископ. Но уж очень дотошно обо всем расспрашивал…

— Он такой, — усмехнулась послушница, поджав губы. — Зато он очень любит Патриарха Алексия и почитает Глинских старцев! — с вызовом сказала Надежда, вскинув голову.

— Да кто ж спорит… — Я пожал плечами. — Просто я жизнь архиереев плохо знаю…

— Батюшка, мы с вами пойдем на Решевей? — В комнату вбежал Ванечка и ухватился за рукав моего подрясника.

— Чуть позже, Ваня! Сначала мне нужно все дела подогнать…

Инока я разыскал у Василия Николаевича: он сидел за столом и пил чай, черпая столовой ложкой мед из трехлитровой банки. Она была пуста на две трети.

— Харалампий, а тебя не стошнит? Ты уже почти банку доканчиваешь! — полюбопытствовал пчеловод, сидевший рядом. Хозяйка остановилась, прислушиваясь.

— Нет, нет, что вы? Не беспокойтесь! Я его много могу съесть…

Хозяева расхохотались.

— Не стойте, отец Симон, присаживайтесь! У нас меду много… — Бригадир утирал пальцем слезы от смеха. — Простите, насмешил нас паренек.

Выпив чашку чая с золотистым пахучим медом и большим ломтем хлеба, предложенного хозяйкой, я встал.

— Батюшка, отдохнем с часок?

— Идем, идем, Харалампий! Не рассиживайся!

Пришлось поторопить моего друга. Мне хотелось скорее добраться до скита.

Глухой рокот реки встретил нас под обрывом крутого берега Бзыби.

Сгибаясь под тяжестью рюкзаков, мы тащились по уходящему полого вверх затяжному подъему долгой тропы на Решевей.

— Все-таки здесь здорово! — оглядываясь вокруг, восклицал мой спутник. — Вон Шапка Мономаха нас приветствует! А вон поляна, где я всегда отдыхал! — От радости возвращения в любимые места он крестился на каждом повороте. — Знаете, батюшка, вот так помытарствуешь по городам, в суете, потом на каждый цветочек любо-дорого взглянуть… Уф, что-то я сильно вспотел! Должно быть, от меда.

— Верно, Харалампий! — улыбался я, смахивая рукой с носа крупную каплю пота. Такие же капли висли на бровях, жгли глаза. Повсюду в горах чувствовалось начало осени. Прозрачные леса застыли в ожидании осенних бурь. По воздуху летели тонкие нити паутины, вспыхивая в неярких лучах вечереющего солнца. По полянам белели россыпи первых белых бессмертников.

Послушник Георгий радушно приветствовал в скиту наше появление, отзвонив на металлических полосах, подвешенных к церковной балке, нехитрую мелодию. Он взял у меня благословение, а с Харалампием они обнялись.

— Не замучился один с огородом, Георгий? — спросил я, осматривая ухоженный огород и грядки.

— Ну что вы, отец Симон? Меня работа боится!

Все во дворе и в доме дышало морским порядком и чистотой. Возле летней кухни стояло компактное устройство из кровельного железа, оканчивающееся трубой.

— Это наша печь для выпечки хлеба и просфор! Здесь же в ней и духовка, — объяснил послушник, указывая на всякие задвижки и дверцы.

— Как ты умудрился все это смастерить? На коленке, что ли?

— Ну, почти на коленке… Приволок со Псху наковальню и еще кое-какое железо, еле допер, — с добродушным смехом отозвался умелец. Действительно, на кухне в углу стоял рабочий верстак, смастеренный капитаном, а на нем — увесистая наковальня, рядом — тиски.

— Посмотрите, какие просфоры получаются: ровные, плотные, хорошо пропеченные! — продолжал нас знакомить Георгий с новинками скита.

— Отличные, ничего не скажешь! — Мы с Харалампием изумлялись талантам послушника. Чай сели пить в доме. Вечера уже стояли холодные.

— Посмотрите, отец Симон, наши свечи: это пока первая попытка…

Рассматривая скатанные послушником вручную церковные свечи, я поразился его умению, не ожидая от бывшего помощника капитана такого множества способностей:

— Слушай, Георгий, ты меня тоже научи свечи катать! Я давно об этом мечтал.

— Без вопросов! А вы благословите мне, отче, попробовать из нашего черного винограда кагор собственный сделать?

— Конечно, попробуй!

— Спаси вас Господи! Я еще много чего умею… — Послушник взял принесенные нами продукты и начал раскладывать их по полочкам.

— Он что, гений? — шепотом спроси у меня Харалампий.

— Должно быть… — согласился я. — Самородок какой-то…

Когда я покончил со всеми делами в скиту и отслужил несколько литургий, мне не оставалось ничего другого, как подниматься на Грибзу. Мои друзья вызвались сопровождать меня, разделив по своим рюкзакам часть моего груза, предназначенного для зимовки. Пустота осеннего леса встретила нас легким инеем, осевшем на ветвях кустарников от речного тумана. На краю поляны на Грибзе ярко рдели кисти поспевшей калины.

— Вы до холодов еще разок спуститесь, батюшка? — расставаясь, спросил Георгий.

— Хотелось бы спуститься за сухофруктами, если тропу снегом не завалит.

— Буду ждать. Очень хочется с вами в альпику подняться до холодов. Наслышан о ваших походах. Хочется узнать, что это такое…

— Это можно, Георгий! В альпику я всегда готов…

Они уходили вниз, унося на штормовках мокрые листья пламенеющих кленов.


***


Запечатало небо осенняя сушь,

Шорох леса привычно знаком.

Я пришел не таким, как покинул тебя,

О приют мой, бревенчатый дом!

Я вернулся, утратив молитвенный жар.

Я вернулся, себя растеряв.

Словно чужд бесконечно я этим лесам,

Чужаком самому себе став!

Я вернулся, остыв, ко всему охладев,

И не знаю, с чего мне начать.

И легла, как клеймо, на осенний простор

Перезревшей калины печать!


После того как накопился опыт поездок в Москву и обратно, пришлось сделать грустный вывод: молитва хотя и не утратилась совсем, но неизбежно слабела и рассеивалась в суете и общении с людьми. Требовалось значительное время в уединении, чтобы молитва окрепла и стала сильной и нерассеянной. Для этого пришлось наметить себе с самого утра каждый день жить цельно и внимательно. Если в уединении это получалось сравнительно легко, то в скиту, а особенно на Псху, не говоря уже о поездках в Россию, я обнаружил в себе большие упущения в удержании ума в непрестанной молитве. Каждый спуск с Грибзы давался мне недешево — приходилось платить своим молитвенным устроением, помогая монахам, сестрам и обычным сельчанам.

Труднее всего оказалось выкорчевывать тонкие, глубоко скрытые страсти гнева, гордыни и похоти. Я прилагал в покаянной молитве все усилия, но тем не менее обнаруживал, что периодически то одна, то другая страсть всплывала из глубины сознания и становилась предо мною, словно медная стена между Богом и душою, угрожая остаться в вечности моими сторожами. Грубые страсти уже так сильно не нападали на меня, но, становясь тоньше, не исчезали, а словно злые собаки, стояли в отдалении, готовые наброситься в любой момент. Я знал, что исход этой борьбы пока для меня неясен. Пришлось снова взяться за книги и попытаться найти способ преодолеть эти скрытые страсти.

Из прочитанного удалось выяснить, что плоть человеческая, обладая материальностью, или определенной инерцией, препятствует достижению на земле совершенного бесстрастия, которого душа достигает лишь после разлучения с телом. Читая у святых подвижников, что зло уже не имеет силы увлечь бесстрастного, но может лишь колебать его стойкость, я горько вздыхал: «Господи, где эти недосягаемые вершины бесстрастия и возможно ли приблизиться к ним такому смертному и грешному человеку, подобному мне? Обрету ли я когда-нибудь „крылья безстрастия“, как писали древние отцы? Или же мне останется только вздыхать об этом, как о несбыточной цели?»

То, как жили отцы в своем бесстрастии и каким они его видели, мне хотелось постичь не теоретически, не логикой ума, а хотя бы на небольшом личном опыте. Книжные объяснения этого состояния вселяли в меня скорее уныние, чем ревность, ибо я не понимал, как практически подступить к прочитанному. Книги мне сообщали, что демоны не в силах насадить страсти в сердце бесстрастного, но продолжают их сеять, надеясь уловить душу в последний момент. Но как отбиться от них практически, чтобы сердце не принимало страстей? Как я ни усиливал молитву, тем не менее всегда ощущал, что еще не вышел из-под их власти вполне, чтобы ощутить себя в духовной свободе от греха, о которой говорил батюшка.

Я радовался о тех, кто постиг практически, что ум или дух, отпавший от первоначальной чистоты, стал душой, облеченной в страсти, и о тех, кто сумел в конце концов освободиться от их притязаний, обретя прибежище в благодати. Но далее авторитетные подвижники вели трепещущую душу к запредельным для меня вратам бесстрастия, и это вселяло в сердце неуверенность в достижимости изведанного ими опыта, удостоверяющего непреложность духовной истины, говорящей о том, что, лишь отвратившись от созерцания Бога, ум впал в дебелость и облекся в плоть.

Но тогда что такое созерцание? Это было мне непонятно вообще. Я уже знал, что истинная молитва проистекает из чистого ведения Бога и нуждается в ясности и тишине ума. Следовательно, такие состояния, как ясность и тишина, или покой ума, есть некое преддверие созерцания. Но как же действует тогда непрестанная самодвижная молитва? Я читал Добротолюбие и недоумевал: каким образом в благодатном молении сердце, то есть ум, славит Бога в сокровенном молчании или безмолвии? Мое разумение изнемогало в противоречиях, и я заходил в тупик в духовной практике, не представляя, куда двигаться дальше. Сильные сомнения, вызванные неопределенностью в дальнейшей жизни, смущали меня, и я откладывал решение этого вопроса на самое отдаленное будущее, забывая, что смертен и могу погибнуть в горах в одно мгновение.

Прошли мелкие моросящие затяжные дожди, сбивая с кленов последние жухлые листья. По луговинам и тропинкам заблестели лужи. Я вновь спустился на Решевей. Немного распогодилось, и в скиту началась подготовка к зиме: уборка огорода и заготовка сухофруктов. Заодно мы собирали орехи и каштаны. Привыкнув с иноком Харалампием делать перерывы в работе, мы занимали себя в эти минуты молитвой. Если я тянул четку, то он читал Псалтирь или Евангелие. И он, и я с недоумением смотрели на капитана, который, не присаживаясь ни на минуту, носился с огорода то в дом, то на кухню, то к роднику.

— Георгий, что ты так бегаешь, никто же не торопит? Присядь на десять минут, увидишь, какая польза придет от дневной молитвы! — Мой совет, наконец, дошел до послушника. Он притормозил, подумал, потом, махнув рукой, поспешил дальше:

— Не могу. Сами ноги бегут то туда, то сюда, присесть некогда!

Я поразился такому перевозбужденному состоянию ума: люди сами себя вгоняют в суету. Когда Георгий показался из-за дома с корзиной в руках, одно мое замечание удивило его:

— Это у тебя не ноги, а ум такой беспокойный! — заметил я.

— А что я могу поделать, отец Симон? — Капитан остановился, растерянно глядя на меня.

— Вот ты и успокой его молитвой Иисусовой, потому что твой ум пожирает все твои силы и ты много усилий тратишь на суету!

— Это верно, батюшка. Руки чешутся до работы. Чувствую, что-то не так, а остановиться не получается. Буду стараться!

Так он и мелькал весь день до вечера, то тут, то там, не находя в себе решимости успокоиться и мирно трудиться, чтобы «жить тихо и делать свое дело». Немало ему пришлось приложить сил для обуздания своего ума, и кое-что у него начало получаться, если бы не некоторые обстоятельства, которые этот хороший, но надломленный жизненными страданиями человек не сумел пройти без вреда для себя и окружающих.

В начале ноября установилась сухая теплая погода. Жары давно уже не было, и в безлиственных ольховых лесах поселилась небесная голубизна. Взяв спальники и немного продуктов, мы с послушником Георгием поднимались по крутой тропе, ведущей из скита в альпийские луга. Желание помолиться в высокогорье и причаститься Запасными Дарами под синим куполом осенних небес объединило нас в этом походе. Инок Харалампий остался на Решевей, сказав, что ему нужно кое-что сделать после приезда из Москвы.

Когда тропа, миновав пихтовые чащи, вошла в буковый лес, потянуло холодом. Над нашими головами поползли высокие перистые облака. Быстро стемнело. Вскоре нас окутали сырые серые тучи и посыпал мелкий, неприятно стылый дождь. Засунув покрасневшие руки в карманы промокших брезентовых штормовок и втянув головы в плечи, мы вышли в луга и остановились. Поникшие бурые травы были припорошены свежим снежком, а холодная морось дождя перешла в обильный снегопад.

В отдалении виднелся какой-то большой белый сугроб. Им оказался рухнувший первый пастуший балаган, где мы надеялись ночевать. Я попытался подлезть под упавшую крышу, но наткнулся на торчащие колья и балки, перекрывающие невысокое внутренне пространство, и отступил. Оглянувшись на съежившегося капитана, я подбодрил его:

— Не переживай, Георгий! Второй балаган подальше должен уцелеть. Он покрепче этого…

Послушник ничего не ответил.

То и дело сбиваясь с засыпанной снегом тропы, мы добрались до второго балагана. Он тоже упал и поломал своей тяжестью все попирающие его стойки. Свистел ветер, залепляя лицо снегом и сбивая дыхание. Мы сплошь покрылись снегом и напоминали снежных кубарей, из которых мальчишки лепят снежную бабу. Тело начало замерзать, и положение стало угрожающим. Никакого жилья не было видно, а ноги и руки окоченели. Всю необозримую альпийскую луговину затянуло сплошным молоком плотного и вязкого тумана.

— Эй, Георгий! — Мой крик сносило ветром. — Ты не замерзаешь?

— 3-з-замерзаю… — услышал я.

— Держись, друг, есть третий балаган. Он упасть не мог. Очень крепкий. Только ты молись, помогай мне, чтобы туман хоть чуть-чуть разошелся, а то и правда пропадем!

— Пресвятая Богородица, спаси нас, — слабым сиплым эхом донеслось в ответ. Ветер завыл еще громче…


Мир обманов вновь и вновь ловит душу мою лжемудростью его телесным существованием. Страхом и незнанием преисполнена жизнь тела. Блаженством и благодатью изобилует жизнь духа. Слепой хочет указывать, а неразумный — повелевать: так действует плоть моя, плоть гибели. Дух же стремится в смирении уподобиться Господу и соединиться с Ним в кротости и любви через созерцание. Когда по благодати Твоей, Боже, уподобится дух мой солнечному лучу от Солнца Божественной любви, тогда и тело мое уподобится небесной радуге, невесомой и легкой, словно ветер. Душа моя, перестань быть несуществующей, подобно земному, отягощенному грехами телу! Войди в Божественное бытие через священное безмолвие, ибо истинно существующей ты можешь стать лишь в Божественной сущности, не ведающей тлена!



КРЕСТНЫЙ ХОД


Тихо горит Небесная свеча любви Твоей, Боже, но свет ее опаляет огнем своим злобных демонов мрака и далеко светит во все концы земли, во все уголки каждого человеческого сердца. И кто поднимает крохотную свечу души своей навстречу Божественному свету, возгорается тогда душевная свеча, и каждое пламя такой свечи становится единым со всепроникающим и всеозаряющим сверхмысленным светом Отца Небесного. Господи Боже, Душе Всемогущий, укрепи пугливую и робкую душу мою подлинным светом могущественной и всепобеждающей Твоей истины, которая несет в себе действительное знание того, что мой крохотный свет и Твое безграничное сияние едины друг в друге, неслиянно и нераздельно.


Но сколько мы ни вглядывались в крутящийся и летящий навстречу снег, слепивший глаза, смесившийся с пеленой густого тумана, ничего не видели, кроме клубящейся серой мглы. Примерно помня направление к последнему жилью, я продолжал медленно идти вперед, все время опасаясь пройти мимо него, поскольку не мог узнать местность, занесенную снегом. На малое мгновение впереди справа блеснула синева вечернего неба и тут же скрылась. На ее фоне мелькнула хижина, утонувшая в сугробах.

— Георгий, балаган! — указал я своему спутнику, шедшему за мной и опустившему голову из-за резких порывов снежных хлопьев, секущих лицо.

— Где? Где? — Он озирался вокруг, запорошенный снегом и похожий на ледяной столб. Очередная туча накрыла нас снежным бураном, но я уже знал, куда идти.

— Мы уже рядом, и наше прибежище вроде не упало! — Мне пришлось придать своему охрипшему голосу как можно больше бодрости, чтобы воодушевить инока.

Рывком я распахнул дверь балагана: внутри было сухо и тихо. По бокам стояли деревянные топчаны, посередине хижины располагался очаг, рядом лежали дрова. Ничего из брошенных владельцами кастрюль, фляг или муки уже не нашлось — псхувцы унесли все, что можно было взять. Одеревеневшими руками мы сбили снег со штормовок, но пуговицы не удалось расстегнуть. Пока мой друг возился с очагом, разводя огонь, я набрал в котелок снега, достал крупы и чай. Огонь жарко запылал, сделав наш приют уютным. От одежды повалил пар. Мы уселись возле огня, держа в отогревшихся руках штормовки и просушивая их. За стенами балагана бушевала снежная буря, а внутри него и в наших душах оживало мягкое ровное тепло.

— Ну, отец Симон, так близко к смерти я еще не был… Думал, что уже нам труба! Ничего себе ощущение, так сказать… Сейчас сидим у огня так спокойно, словно минуту назад не погибали, — рассуждал послушник, глядя в костер и подкладывая в него сухие ветки. — А вы молодец, не растерялись!

— Георгий, если бы на секунду Господь не показал это жилье, мы бы сами никогда не нашли его!

— Слава Богу! — Он приподнял лицо, освещенное красноватыми отблесками огня. — А я уже было собрался помирать… — Внезапно какая-то идея пришла ему в голову. — Давайте завтра, если погода установится, сделаем крестный ход в честь нашего спасения? А крест я сделаю из бруса, вон его сколько в балагане!

Мы кинули на топчаны спальники и, сидя на них, углубились в молитву.

Солнечные лучи проникли сквозь оторванную ветром дранку и разбудили меня. Тишина стояла необыкновенная. Капитан еще спал. Откинув спальник, я выбрался наружу: волнистая поверхность горных лугов искрилась в морозном воздухе. Метрах в пятистах от нас возвышалась скальная глыба вершины Цыбишха. Снежный покров лег чуть выше щиколотки, но в сухом морозном воздухе он стал снежной пылью, не мешающей движению. Потянул сладкий запах дыма. Послушник разжег очаг и выглянул наружу:

— Ух ты, вот это красота! Душа радуется… До сих пор не знаю, как мы живы остались! После причащения он сколотил внушительный крест и, крепко взяв его в руки, торжественно выступил вперед. За ним след в след отправился и я с пением тропаря Честному Кресту «Спаси, Господи, люди Твоя!». Георгий оглянулся:

— На вершину, батюшка?

Я кивнул головой, не прекращая петь. Послушник подхватил: «И благослови достояние Твое!»

В кристально чистом воздухе наши голоса казались молодыми и звонкими. В груди все пело от непередаваемого счастья. Под вершиной мы обнаружили небольшой грот с нависающей козырьком скалой, установили в нем крест и еще раз пропели тропарь.

Только теперь можно было оглядеться: в глаза сразу бросилось необъятное далекое море, манящее лазурью, сливающейся с горизонтом. Влево уходил Чедымский массив, слово высокий ледяной замок, за ним вдалеке маячили суровые вершины Эрцог и Эльбрус. Мы переглянулись, никаких слов не требовалось… Выбрав в скалах камни, прогретые поднявшимся солнцем, довольный послушник и я вволю помолились, пока холод не взял свое.

За чаем после ужина разговорились по душам.

— Отец Симон, какое, на ваш взгляд, особое, даже преимущественное, занятие для монаха? — обратился ко мне Георгий, вороша в костре угли палкой. — А то я смотрю, везде строят, строят. Думают, вот построим — и все, а потом увлекаются, и конца этому не видно…

— Не на мой взгляд, а опираясь на слова святых отцов, высшее монашеское делание — молитва на всякое время.

— А какая самая лучшая молитва?

— Самая лучшая, конечно, непрестанная молитва. Она есть истинная живая вода благодати, о которой говорил Христос. Эта молитва, словно родник, никогда не перестает течь из нашего сердца, если мы сподобимся ее дара.

Послушник перестал ворошить угля и недоуменно взглянул на меня:

— А разве такое бывает?

— Конечно бывает. Ее стяжали наши кавказские подвижники. Ее заповедали нам преподобные отцы Добротолюбия, и не только они, а также святители Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Богослов, великие аскеты — Исаак Сирин, Ефрем Сирин, афонские монахи. Многих ревнителей Иисусовой молитвы Бог сподобил такого дара.

Капитан отложил в сторону обгоревшую палку, которую он использовал вместо кочерги, и заинтересованно произнес:

— Вот оно как… А я думал, что в монастырь нужно идти, чтобы просто от мира отречься. Игумен и вся братия мне постоянно твердили: смиряйся да смиряйся! А мне кажется так: ты, мол, смиряйся, а мы тобой будем командовать, — Георгий усмехнулся.

— Ну это же смешно! Посмотри сам внимательно: эти монахи ведь тоже смирялись перед игуменом, а игумен — перед Патриархом!

Мой протест не произвел на собеседника впечатления.

— А кто их знает… Правда, среди них попадались довольно хорошие монахи, — пожал он плечами.

— А я видел и знаю, что среди братии Ново-Афонского монастыря есть прекрасные, смиренные монахи! Один Арсений чего стоит… Да ими просто любуешься, когда видишь… — Я вспомнил этих людей и разволновался. — С такими монахами не только хорошо жить, но и многому можно научиться!

— А когда и чему у них там учиться? Как игумен запряг меня в послушание баранку крутить, так я оттуда и не вылезал… Вот скажите мне — что такое, по-вашему, смирение?

Послушника мои слова задели за живое.

— Как я читал у отцов, подлинное смирение — это невозможность видеть зло в других людях. Такая добродетель приводит к открытию в человеке ангельского зрения, а не демонического, как в миру, когда замечают только зло. Смиренный человек видит ближних и самого себя соответственно тому образу, в котором мы были сотворены Богом, и вновь по благодати обретает его в великой славе, согласно Евангелию.

— А как понять, какое смирение есть у человека? — Георгий напряженно пытался уяснить для себя этот вопрос.

— Есть смирение тела, когда мы не даем ему совершать действия, вредящие ближнему. Есть смирение помыслов, когда мы стараемся ни единым помыслом не оскорбить и не осудить другого. И есть наивысшее смирение сердца, когда оно просвещено и очищено благодатью…

— Непонятно, отец Симон, как может быть такое сердце, если оно постоянно впадает то в осуждение, то в раздражение?

— Если не начнешь хранить свое сердце от дурного, не укрепишься в благодати, то будешь терять ее после каждого Причащения. Преподобный Макарий, его книга есть в нашей библиотеке, говорил: «Постоянство в молитве, непрестанно устремленной к Богу, — вершина всех добродетелей».

— Спаси вас Господи, отче. Кое-что я себе уяснил. А теперь надо ко сну готовиться…

Он молился долго, покашливая и шурша четками. Я тоже помолился о нем, радуясь близости наших душ.

Ночевать решили в том же балагане, не желая уходить из этого царства горной красоты и безмолвия. На вечерней заре я вышел наружу, чтобы прогуляться по снежной равнине с молитвой. В сиреневом сумраке безбрежные луга стали еще шире. Я остановился и закрыл глаза: вся эта земная ширь, с первыми звездами морозного неба, словно преобразившись внутри, стала безграничной жизнью души, в которой, волна за волной, струилась благодарная молитва. Неземной покой вливался в грудь, тот покой, который неизвестен миру сему. Он стирал один помысел за другим, будто освобождал себе бесконечное пространство духа, который сам являлся сверхнебесным покоем, где пребывает только один истинный Царь, Царь царей — Возлюбленный Христос. Это благодатное живое присутствие Господа постепенно нарастало, набирая силу.

Но оно не исключало меня из своего бытия, а мягко и кротко привлекало к себе мой дух, словно открывая себя, и доверяя и сообщая ему самое сокровенное и неповторимое чудо — свою вечную благодатную жизнь…

Вниз мы спустились ходко и споро. В скиту из трубы шел дым, веяло запахами кухни — Харалампий кашеварил, ожидая нашего возвращения. Услышав шаги и разговор, он выглянул из двери:

— Слава Богу, вы живые! Глазам не верю… А тут такой ливень хлестал, ужас!

— Еще бы, погодка стояла, конечно, не прогулочная! Добрый хозяин собаку из дома не выгонит, — пошутил Георгий. — Но зато мы крест водрузили на Цыбишхе! Такого удивительного праздника у меня еще не было… Красотища!

— Эх, надо было и мне пойти! Чего-то я замешкался, — с сожалением отозвался инок.

— Еще сходим не раз вместе, отец Харалампий, не печалься, — обнадеживал я заскорбевшего друга. — Однако мне рассиживаться нечего. Эта осень что-то рановато снежок наверху подсыпала… Пора и мне начать сборы.

Однако ржанье лошади за калиткой заставило меня оглянуться. Во двор въезжал торжествующий Ванечка. Коня подузцы вел Шишин.

— Вот, паренек о вас соскучился! Приехал помогать вам по хозяйству, — шутливо приветствовал нас лесничий.

— А я батюшке уже в огороде помогал! У меня получается, — зазвенел во дворе тоненький голосок мальчика.

— Ну, раз получается, то теперь попробуешь свой урожай! Огород, поди, весь уже собрали? — Лесничий зорко оглядел усадьбу.

Я помог Ванечке слезть с седла. Этот мальчуган легко вошел в нашу жизнь, ни в ком не вызывая протеста. Но капитан предъявил к нему строгие требования, обучая различным послушаниям и требуя порядка и дисциплины. Малыш с удовольствием подчинялся ему, воспринимая такую опеку как своего рода некую игру. Тем не менее, улучив момент, он подошел ко мне:

— Батюшка, отец Георгий постоянно учит меня смирению, а я иногда устаю. Вообще-то, я не отказываюсь смиряться, а просто что-то устал…

— Так чего ты хочешь, Ванечка?

— Можно я денек отдохну от смирения, а потом снова начну смиряться?

— Можно, можно, дорогой мой, — засмеялся я, погладив его по непокорным вихрам.

За эти дни мы целиком подготовились к зимовке и насушили сухофруктов — яблок и диких груш. Одно грушевое дерево, которое я расчистил на опушке леса, дало огромное количество плодов, которые висели на ветках, словно елочные украшения. Мы терпеливо ожидали, когда наши груши поспеют. Капитан называл их «дули». К сожалению, как раз перед нашим приходом медведь обломал все дерево, оставив лишь изуродованный ствол. Зато ульи, подаренные пчеловодом, дали несколько ведер меду. На Грибзе у меня была припасена фляга «дурного» меда и продукты для долгой зимовки, которые мы успели занести еще раньше. Наконец-то мы накатали свои свечи, которые меня умиляли своим чудесным медовым запахом, благо теперь появился свой воск. Поэтому, не имея нужды в сопровождении, в горы я вышел один, провожаемый друзьями. Мы договорились, что Харалампий отведет попозже мальчика в село.

— Батюшка, а с вами можно на Грибзу? — Он ухватился ручонками за рюкзак.

— Бог даст, весной, Ваня, весной…

— Ну, это еще так нескоро! — протянул он с сожалением.

— Не успеешь глазом моргнуть, Ванечка… — Я подкинул получше на спине увесистый рюкзак и зашагал по тропе. — Прощайте, отцы!

— С Богом, отец Симон! Даже не верится, что до самой весны не увидимся! — крикнул вслед послушник Георгий. Обернувшись, я помахал ему рукой. Харалампий вдогонку крестил меня и дорогу, которая крутым зигзагом уходила в безлюдные молчаливые леса и одиночество.

Зима пришла в одночасье, как будто рухнула обвалом с низкого серого небосклона. Заметалась, забилась по звериным тропинкам пурга, загоняя дым из трубы обратно в келью, метельным кулаком стучала в стены. И так же неожиданно, как началась, утихла. Но я уже не верил наступившему снежному спокойствию зимнего леса. «Всегда до того, как зима действительно установится, кто-нибудь придет», — говорил я себе, глядя в заледеневшее окошко, в которое забрел случайный лучик вечерней зари.

И точно: в сумерках тревожный и хриплый голос Харалампия заставил меня выбежать на порог. Обмотанный рваным шарфом, с растопыренными руками, поскольку из-под поношенного армейского бушлата выглядывали подрясник, свитер и что-то еще, он был похож на небольшую копну сена, занесенную снегом.

— Батюшка, скорей, помогайте! Послушник Георгий гибнет… — прохрипел мой гость.

— Где?

Держась за мою руку, он с трудом взобрался на порог.

— В овраге рядом засел, сил уже нет… Просит принести ему сухие носки и чего-нибудь горячего…

— Присаживайся, обогревайся!

Я быстро кинул в рюкзак шерстяные носки, теплые варежки, налил горячий чай в термос, так как чайник всегда стоял на плите, и поспешил по следам в глубоком снегу к оврагу. Метрах в трехстах от кельи удалось набрести на капитана, утонувшего по грудь в глубоком снегу на крутом склоне.

— Отец Симон, сбились с тропы… Попался в ловушку… Ни вверх, ни вниз! Ноги мокрые… Замерзаю… — Он схватился холодной рукой за мою руку. — Перчатку где-то потерял, — прошептал послушник.

Голос не повиновался ему. Соскальзывая под тяжестью его крупного тела, я полез вверх. Нахлебавшись сыпавшейся сверху снежной пыли, мы кое-как выбрались из крутого оврага. Под пихтой послушник стащил сапоги и снял мокрые носки. Я держал его за плечо, пока он переобувался. С ветвей внезапно рухнул ком снега, попав Георгию в сапог, стоящий рядом, пока он засовывал ногу в другой сапог.

— Ах ты зараза… — не удержался мой друг, раздраженно вытряхивая из обуви снег. — Как это меня угораздило не взять запасные носки?

Выпив горячего чаю, он с удовольствием надел теплые варежки и топнул ногой:

— Вот теперь порядок!

Через полчаса в келье, у жаркой печи мы пили горячий чай с медом. Промокшая одежда, развешенная на гвоздях, вбитых в стену, парила.

— Блаженство-то какое… — вздыхал Харалампий после каждого глотка. Они вынули из рюкзаков свежий хлеб, сыр, сушеные груши.

— Батюшка, вы не хлопочите с кашей, экономьте продукты, вам еще зимовать, а мы завтра вниз рванем, — приговаривал повеселевший капитан, отрезая толстые куски сыра. — Вот попал так попал… Даже не верится! — Он покрутил головой. — Но теперь уж я помолился! Паники не было… Правда, Харалампий? — Георгий шутя подтолкнул его локтем. Инок в ответ улыбнулся. Видно было, что они хорошо ладили между собой.

— Правда, правда, потому и добрались. Чем горы-то хороши? Тем, что в них без молитвы — ни шагу! Теперь, дай Бог, вниз по следам легче будет… — Харалампий перекрестился.

— А зачем вы так рисковали? Что-нибудь случилось? — спросил я.

Гости переглянулись.

— Нет, ничего особенного не случилось… — Георгий подумал и сказал: — Просто потянуло что-то вас проведать, пообщаться… Говорю вчера: «Давай, Харалампий, двинем на денек к отцу Симону!» А он безотказный раб Божий: «Двинем так двинем, Георгий!» Ну, мы и двинули! — Они рассмеялись, понимая друг друга с полуслова. — А если серьезно, так у меня, батюшка, к вам просьба: постригите меня в монахи! Как-то на сердце легло после нашего крестного хода на Цыбишхе… Мне уже сорок пять лет. Хватит по земле ходить неприкаянному… — Он ожидал ответа, весь собравшись и сосредоточившись.

— Это хорошо, что душа твоя к монашеству тянется, Георгий! Но, во-первых, у меня нет здесь чина этого пострига, а во-вторых, у меня к вам обоим просьба: проживите эту зиму вдвоем мирно, по любви. Тогда весной, Великим постом, совершим пострижение, с Божией помощью! Отец Кирилл дал такое благословение — постригать тех, кто не стар, сначала в иноки.

— Ага, понятно. Ну что ж, будем ждать вас Великим постом! А с Харалампием можно жить, он смиренный… — Послушник повернулся к своему другу, сосредоточенно размешивающему мед в кружке чая. Тот покачал головой:

— Нет, я — великий грешник… Мне до смирения еще далеко! Я и ропщу часто, и других осуждаю… Прости меня, Господи! Вот, имею вопрос к вам, отче!

— Слушаю, отец Харалампий!

— Как других не осуждать? — Оба гостя выжидательно повернулись ко мне.

— Как не осуждать? — Я задумался. Мне вспомнились истории про тбилисского старца. — Лучше расскажу, как делал отец Виталий, Царство ему Небесное! Братья пытались его уловить, может ли он хоть разок кого-нибудь осудить? Идут они вместе из сухумского собора по улице. Навстречу девушки попались с сигаретами во рту. Монахи говорят: «Виталий, видишь, как молодые девчата дымят?» А он им отвечает: «Это Ангелы Божии держат свечечки во рту!» Так ни разу не услышали, чтобы этот подвижник осудил бы кого-нибудь. Поэтому для того, кто стяжал такое молитвенное сердце, все видимое становится благом. Подобным образом воспринимал жизнь и отец Виталий.

Матушка Ольга рассказывала еще такой случай: в Сухуми тогда пустынникам худо было. Начальник милиции всех бородачей приказал забирать в участок и сажать на месяц-два или больше. Если они давали деньги, то отпускал, если нет — задерживал. Схватили отца Виталия — и в милицию, а он без денег, да еще больной. Избили его и выкинули на улицу. Приходит к матушке — весь в синяках. Она ужаснулась: «Виталий, кто тебя избил?» А он отвечает и смеется: «Никто меня не избил. Это милиция немного мою физиономию подправила. Да еще поучила уму-разуму: „Смиряйся, Виталий, мало у тебя еще смирения! Не шляйся по улицам, сиди в горах…“».

Эта история всех умилила. Харалампий растрогался:

— Святой человек, воистину святой…

— Его Церковь еще прославит, дай только Бог до этого дожить, — задумчиво произнес я.

Память об этом страннике, подвижнике и замечательном духовнике нахлынула в душу благодарностью к удивительному святому человеку. Он как будто навсегда вошел в мое сердце. После ухода моих друзей начались обильные снегопады. И чем выше росли под окошком кельи снежные сугробы, тем спокойнее становилось на душе: «Господи, наконец-то мы вдвоем… Не нужно ждать ни стука в дверь, ни новостей, ни даже единого слова… Если же говорить, то только с Тобой одним, Иисусе Сладчайший! Хотя уже знаю я, что Тебе милее молчание молящейся души, но что это такое, еще не ведаю я… И тайна эта неведома мне, лишь смутно догадываюсь о ней, однако не желаю придумывать себе пути свидания с Тобою! Ты, Человеколюбие Господи, открой мне Сам дверь ведения того неведомого Бытия Твоего, о котором пишут святые отцы, если есть на это святая воля Твоя!»

Иногда, среди зимней лунной ночи, сверкающей мириадами ледяных искр, я выходил на поляну в снег и стоял неподвижно, не веря своему счастью: молитва обнимала каждое дерево, каждую легкую тучку в небе, лишь слегка закрывающую ослепительно белый диск. Словно волны, исходящие из молящейся души, она достигала молочно-бледных кряжей, морского побережья с милыми сердцу людьми, далекие города, в которых оно словно различало стук каждого бьющегося сердца, заключая в свои объятия континенты и всякую тварь живую. Эта молитва не исключала никого из этой непостижимой всепрощающей любви, дышащей Христом и наполненной Им, единственным Возлюбленным бодрствующего и внимающего Ему сердца…



***


Туда глядеть тебе рискованно —

За гор незыблемый каркас!

Опять закатом ты взволнована,

Душа моя, в который раз!

В той стороне закатным сполохом,

Возможно, кто-то удивлен,

Кто безнадежно бьется с городом,

В который раз им побежден!

В той стороне огонь искусственный

Шкодливо зыблется с реклам.

Молись, молись, душа, без устали

О тех, кто мучается там…


Вечное всегда пребывает неизменным. Неизменное всегда вечно. Но вечное и неизменное хранятся в Едином и Безымянном Отце. К Нему нас приводишь Ты, Христе, даруя нам второе рождение, ибо Ты есть путь, истина и жизнь. Второе рождение наше — от Духа Божия в живой передаче благодати, благословение Христово от старца к ученику — тайна, скрытая от мира. Воспрянь же от усыпления, дух мой, свободный и беспредельный в благодати. В твоих духовных очах — Божественное разумение, а в руках твоих — вечность, дарованные тебе Отцом Небесным. Вспомни, что ты сильнее мира сего, каким бы могущественным он ни казался, все это коварные ухищрения его предстать великаном, когда он всего лишь ничтожество. Спокойно и величаво, но без адской гордыни и тщеславия, в достоинстве смиренной Божественной благодати, восходи, дух мой, навстречу нетварному солнцу Троического единства.



ОТШЕЛЬНИКИ С БЕТАГИ


Молись же, дух мой, о вселении в нас Отца и Сына и нераздельного от Них Духа Святого, ибо лишь такое Божественное вселение дает нам единственно верное постижение Бога. Носящий в себе всецело Божество, ты станешь навеки носителем Божией вечности. Земля поднимется на цыпочки, дух мой, желая узреть твое второе рождение, и Небеса опустятся на землю, чтобы осиявать запредельным своим светом возрастание и восхождение Твое в горняя. Возлюбленный мой Господь, исполняющий дух мой Небесным светом благодати Твоей и водою живою Божественной любви Твоей, — слава Тебе!


В мартовские оттепели я выходил на солнечный пригрев горного склона, где от обнажившейся от снега земли поднимались дрожащие струи горячего воздуха. Растирая в пальцах первую молодую травинку, какое счастье было вдыхать ее сладкий живительный аромат, наполненный дыханием весенних зорь. И все же понемногу накапливалась усталость от нескончаемых снежных завалов возле кельи, промозглой сырости мартовских дождей, туманов, заползающих в двери и окна, и от дырявых резиновых сапог, в которые постоянно попадал снег во время переходов. Щурясь на полуденный солнечный овал, резко выскакивающий из быстро летящих серых облаков и вновь ныряющий в них, мне хотелось мечтать о теплом климате и менее тяжелой жизни, где не пришлось бы выживать и бороться за нее — но я отгонял эти мечтательные приступы молитвой, отдавая свои скорби стихам.

Снега рыхлели на глазах, небольшими пятнами серея в зелени просыпающихся лесов, и я забывал о перенесенных лишениях, радуясь милому звонкоголосому весеннему раздолью. К празднику Благовещения я спустился в скит. Зимовка у наших насельников прошла благополучно: братья встретили меня как одна душа, настолько они сблизились и притерлись друг к другу. Некоторые новости меня опечалили: поскольку иеромонах перебрался в новую келью на Серебряном хуторе, то мои друзья остались без Причастия.

— Ничего, отец Симон, не печальтесь! Все равно ни с этим батюшкой, ни с его послушником у меня нет контакта… Ничего не выходит! — заявил капитан.

Харалампий промолчал.

— А где сейчас Евгений?

— Он высоко забрался, почти на макушку хребта. Строится теперь. Говорит: «Поставлю келью выше, чем у отца Симона!» Ночует на нашей ореховой поляне, а на ночь уходит наверх. Теперь сидит там, как сыч. Сюда я его не пускаю, — твердо заявил Георгий. Он явно был им недоволен.

— Почему так? — меня удивило его решение.

— Разные мы с ним люди! Как встретимся, я ему одно, он мне другое. Решили полюбовно, что лучше нам меньше общаться! — Послушник в сердцах махнул рукой.

Заметив, что я огорчился, он подбодрил меня:

— Ну, это все ерунда! Попробуйте наш новый хлеб из печки, не оторветесь!

Хлеб действительно вышел на славу — хорошо выпеченный, не сырой, как выходил у меня, а настоящий вкусный деревенский хлеб.

— Золотые руки у тебя, Георгий! Только, ради Бога, не гордись…

— А гордиться тут нечем, батюшка! Чем гордиться-то? Поломанной жизнью? — Он замолчал, глядя на меня строгим взглядом серых глаз. — Вот, Харалампий утешал меня всю зиму своими рассказами. Слушаю его и диву даюсь: бывают же такие рабы Божии!

Я обернулся к молчащему и улыбающемуся иноку.

— Отче, а какие у тебя отношения с братьями?

За него ответил капитан:

— А у него все братья! Со всеми ладит… Ему и в грязи сухо, и в мороз тепло!

Харалампий улыбнулся, тая в себе какую-то сокровенную думу.

— Слава Богу за все! — отозвался он. — Читали, отец Симон, Акафист Серафима Вырицкого? Я сейчас по нему молюсь, прямо до слез… До чего же хорошо написано! А по Причастию я уже прямо истосковался… Когда послужим литургию?

— Можно ночью послужить, если сегодня приготовимся, — предложил я.

— Отче, помните, вы меня обещали Великим постом постричь в иноки? — напомнил послушник.

— Помню и слово свое сдержу. Сегодня же нужно иноческую одежду приготовить и положить в храме. Там мы ее освятим. Рад, что вы сумели по-братски вдвоем прожить зиму! Как раз завтра праздник Матери Божией…

На Благовещенской всенощной и утренней литургии веяло чем-то необычным: лица инока Харалампия и послушника Георгия излучали торжественность и понимание важности происходящего. Совершая постриг послушника в иноки в честь святого мученика Евстафия Плакиды, мне хотелось соединить их жизни в духовное единство, находя в них некоторые соответствия по трагичности жизненного пути. Во время чтения постригальных молитв неожиданно сошла такая обильная благодать, что я остановился… Как будто сверху через мои сердце и руки сходила необыкновенно добрая и мужественная сила, в которой чувствовалось присутствие святого Евстафия. Нисходя на голову новопостриженника, она неким удивительным образом включала и меня в это Таинство. Молитва в груди словно вспыхнула, подобно пламени, раздуваемому ветром. Молчание и тишина в храме затягивались…

Инок Евстафий поднял голову.

— Батюшка, что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, отец Евстафий, просто молюсь…

Харалампий стоял за аналоем и шептал молитвы. В этой проникновенной благодатной тишине как будто сам святой пребывал с нами в храме. В лесу громко куковала кукушка, каким-то образом вписываясь в торжественный постригальный чин, словно предвозвещая всем нашим жизням многая лета. Над церковью в окне громоздились ярусами высокие белые облака, словно паруса небесной флотилии…

Вечером я спросил:

— Отец Евстафий, ты что-нибудь чувствовал, когда тебя постригали?

Он подумал.

— Волновался сильно, ожидая, каким именем меня назовете… Еще вся моя несуразная жизнь прошла перед глазами, прости меня Господи! Вообще-то, знаете, в сердце тепло какое-то пришло, как после Причастия…

Поздним вечером, взволнованный непростой судьбой этого парня, я записал в тетрадь стихотворение, посвященное ему.


***


С юга белые фрегаты

Режут неба зыбь морскую.

От людей терпя утраты,

В Небесах Тебя взыскую.

Только беды бьют наотмашь,

Сокрушая и бушуя.

Как слепец, Тебя на ощупь

На земле, смирясь, ищу я!

Дух в печалях ободряя,

Пью напраслину людскую.

О фрегате белом рая,

О Тебе — в раю тоскую!


Уже стемнело, когда Харалампий постучал в притвор церкви:

— Отец Симон, благословите! До утра не вытерпел, простите. Можно сейчас с вами поделиться своей идеей?

— Можно. Рассказывай, что у тебя?

Мы присели на пороге.

— Есть у меня мечта. Вы, батюшка, помните, как я хотел под камнем на Грибзе пещерку выкопать? Теперь понимаю — не судьба мне, здоровье не такое как у вас, чтобы такие грузы в горы таскать, и под камнем не выжить. Поможете мне подыскать местечко для кельи где-нибудь поблизости, но чтобы никто не знал? — Он вопросительно взглянул на меня.

Я задумался. Долгая весенняя заря неторопливо потухала за Шапкой Мономаха, разливая зеленый свет по небосклону. Но вот погас и он, погрузив нас в темноту ночи, оставив на западе трепетную золотую каемку.

— Ты же нормально живешь с иноком Евстафием, зачем тебе келья?

— Нет, отче, вдвоем — это не то! Поплакать хочется — в соседней комнате все слышно. Поклоны положить — тоже неудобно. Сосед в одно время молится, а мне привычнее в другое, да мало ли что еще… Вы же понимаете… — Он глубоко вздохнул.

— Понимаю, отец Харалампий. Помогу, конечно. Мне еще покойный Илья рассказывал: есть поблизости одно ущелье, туда никто не ходит. Там где-то ореховая полянка находится с родничком, где у монахов келья стояла. Если ее отыщем, это будет твое место!

— Господи, помоги нам! Матерь Божия, укажи нам нашу поляночку! — горячо взмолился мой ночной собеседник. — Прямо с утра давайте отправимся на поиски?

Похоже, он побежал бы искать свою поляну даже ночью.

— Хорошо, утром так утром… А сейчас молись, чтобы мы нашли это место…

Инок ушел обрадованный, высвечивая лучом фонарика клубы тумана, ползущие с реки.

Утро встретило нас обложным холодным дождем, который не переставая шел всю неделю. Еле-еле распогодилось, но погода стояла неустойчивая. На вершинах хребтов лежали, свешиваясь в долину, длинные белесые пряди облаков. Мы с иноком уже собрались выходить на поиски поляны, как в дверь постучали. На пороге стоял Валера: улыбчивый, молодой, красивый, с автоматом за спиной.

— Батюшка, странник на Бетаге сильно разболелся, вас срочно зовет!

— А что с ним, неизвестно?

— Кто ж его знает, у нас докторов нету…

— Валера, не стой на пороге! Заходи, попей чайку, — пригласил я его.

— Некогда, отец Симон. Жена на охоту ходила, завалила в горах козу, а нести тяжело. Мне за добычей спешить надо. Ну, бывайте здоровы, увидимся!

Он бодро зашагал по грязной, непросохшей тропе. Я оглянулся на Харалампия: мой друг не сдавался:

— Можно я тогда один пойду искать место?

— Если не заблудишься, то можно. А вместе сходим в другой раз!

Евстафий, прислушивающийся издали к нашей беседе, подошел к нам:

— Возьмите и меня с собой! Засиделся за зиму…

— Куда тебя взять? — засмеялся я.

— На Псху, куда же еще? Вы же о Псху говорите?

По дороге я спросил у инока:

— Отец Евстафий, почему ты Валеры сторонишься?

Мой попутчик нахмурился:

— Я, батюшка, всегда от милиции подальше держусь, чтобы не связываться…

— Да он хороший парень! — возразил я, недоуменно глядя на инока.

— Это для вас хороший, а для меня все одно — милиция…

Монахини встретили нас на крутом обрыве хуторской поляны.

— Как мы вас заждались, батюшки вы наши! Плох отец Лазарь, очень плох! А кто это с вами, отец Симон?

— Инок Евстафий, матушки…

— Какое имечко-то хорошее… Такой великий святой — Господа в кресте увидел!

Они завели нас в низенький дряхлый домик, хлопотливо гремя банками и кастрюлями, с ходу пытаясь угостить нас.

— Ну вы, курицы, чего раскудахтались? Батюшка пришел? — Послышался из соседней комнаты густой бас монаха Лазаря.

— Он самый, отец, и с ним инок Евстафий, бравый такой, — оповестили его сестры.

Монах полусидел на высоких подушках. Лицо его сильно отекло.

— Отец Симон, я так рад! Благослови… Наконец-то Бог услышал наши молитвы! А я что-то приболел, должно быть, время пришло, знать, уже и на тот свет пора… Мне в ад надо, таких, как я, в рай не пускают!

— Ну уж скажешь, отец Лазарь! — испуганно перекрестились монахини. — Придумал же, в ад…

— А что? Там тоже есть людишки интересные! Хе-хе-хе! — Он засмеялся, довольный, что напугал старушек. — А если серьезно, батюшка, то мне бы пособороваться, а потом всем нам причаститься? Ты все захватил, что надо?

— Все принес, не беспокойтесь, — не удержался я от улыбки. — Можно вечером пособороваться, а утром причаститесь, согласны?

— Согласны, согласны! — обрадовались сестры. — Угоститесь сначала нашим деревенским угощением…

— Отец Евстафий, поможешь читать службу? — обратился я к молчащему другу.

— Благословите… — проявил инок полное послушание.

После соборования и причащения старец почувствовал себя значительно лучше. За чаем потекла беседа.

— Отец Лазарь, расскажи батюшкам, как ты воевал! — попросили бывшего фронтовика сестры.

— Да я уж рассказывал… Нет, сколько можно? — отнекивался старец.

— Расскажите, отче, очень интересно, — подал голос Евстафий.

Я поддержал его.

— Привел меня Бог войну в разведке пройти. Так до Берлина и дошел…

— А про молитву, про молитву расскажи, отец!

Монахиня Марфа поставила на стол пирожки и приготовилась слушать у печки. Мария сидела в сторонке, молясь по четкам. Монах Лазарь, не торопясь, начал рассказывать:

— В общем, чтобы попусту не болтать, в окопах-то я и уверовал. Начал молиться как Бог на душу положит: «Матерь Божия, помоги!» Эту молитву я от верующих еще мальчонкой услышал. Она сама на языке вертится, чую нутром: помогает, да еще как! Потом сама как-то в сердце спустилась… — Монах постучал по груди крупной тяжелой ладонью. — Пойду за языком — всегда одного фрица приволоку, а то и двух… Бывало, ходили в разведку боем, там уж без молитвы ни шагу… Или грудь в орденах, или голова в кустах! Но меня, видать, Богородица пожалела, не знаю как, — цел остался! Ни одного ранения за всю войну… — Монах Лазарь задумался, теребя на груди рубаху. — В Берлин уже вошел как верующий. Немцы честь отдают. Начальство уважает. Ладно. Войне конец, а дома-то нету, родных тоже, только сестры вот остались. Мы и подались в Глинскую пустынь… Я уж про это рассказывал!

— А что с молитвой стало? — спросил я.

— С молитвой-то? — переспросил монах Лазарь. — Вскорости на Иисусову молитву нас наставил отец Серафим. Там много было отцов великой жизни, а более всех старец Серафим. Я сильно его любил… — Голос отца Лазаря задрожал. — Вот как вас, отец Симон… Ладно. Он и растолковал нам, как ею молиться, и благословил нас троих на странничество. Ну, молимся и молимся, заодно странствуем, а я смотрю да приглядываюсь: чудеса, да и только! Проходим без паспортов мимо милиции, молимся — а милиция нас не забирает. Молимся — и еда какая-никакая находится. Молимся — и кое-какая одежонка не переводится, не совсем в тряпье ходим. И всегда хорошие люди встречаются…

— А разве вам не трудно было странничать? — с интересов спросил я.

Старец откинул свою крупную беловласую голову на подушку.

— Ну как же, не без того, трудно тоже бывало, иной раз даже очень… То дождик всю ночь мочит на вокзальной скамейке, то морозом в степи морозит. А как зимой в товарняках ездили — не приведи Господь! Страшная холодина и сквознячок вдобавок, чуть не померли. Охранники тоже, бывало, ружьями пугали… Зато молитва тогда огнем горела! Правда, иной раз сердце поворачивало к Богородице молиться, на старую молитву как бы… Но трудней всего стало, когда Глинскую пустынь закрыли и старцы поразъехались. А пустынь для нас была как дом родной!

Тогда-то наш отец Серафим, святой жизни человек, и духовник хороший, и святой молитвенник, в общем, духовный отец наш, благословил на Псху ехать: «Там, — говорит, — ваше место! Там и Христу Богу души предадите…» Мы еще немного по пустынничкам поездили поначалу: у Кассиана были, у Меркурия, у Мардария. У них с отцом Кириллом познакомились. Он еще молодой тогда был. А потом все-таки на Псху остались, на этой самой Бетаге. Вот, видно, приходит этот часок, к иному миру приготовиться…

— Не пугай, отец Лазарь, смилуйся! Царица Небесная, продли его и наши годочки, дай нам еще Тебе помолиться и послужить, — взмолились истово монахини. — И наших батюшек сохрани и от антихриста убереги!

— А что отец Кирилл-то про этого антихриста говорит? — полюбопытствовал монах.

— Говорит, что тяжкие времена идут, каких раньше никто представить даже не мог. Начинают на товары штрихкоды вводить, потом всем номера дадут и поставят на руку и на лоб, — рассказал я то, что услышал от старца.

— Вот оно куда все идет-то, понятно. Держись Абхазии, отец Симон, как старцы держались. Здесь они и косточки свои сложили по горам-то Кавказским, — внушительно произнес старый молитвенник.

— Слушай, слушай его, батюшка, внимательно. Это он пророчество говорит! — подсказывали мне старушки.

— Не пророчество, болтуньи, а дело говорю! Правда, отче Симоне?

— Правда, отец Лазарь, — подтвердил я. — Все в жизни бывает, никто не ведает, где кому умирать, но, если Бог даст, хотелось бы в Абхазии жизнь закончить…

— В Абхазии, конечно, в Абхазии, и думать нечего! Другого такого места на свете не сыскать… Косточками русских подвижников все горы и даже моря освящены. Сколько мучеников дала Абхазия! Вон, в Сухуми топили монахов целыми баржами… — Монах устало закашлялся.

— Батюшка, благословите вместе с вами Акафист Иверской Матери Божией почитать на прощание, а отец Лазарь послушает! — попросили сестры…

На Псху мы спускались молча, растроганные встречей с отшельниками Бетаги.

В селе нас встретили родственники заболевшей молодой женщины.

— Отец Симон, не проходите мимо, наша Ксения тяжело заболела…

Я взглянул на своего спутника.

— Ну как, Евстафий, силы еще есть?

— Немного еще есть, батюшка.

В изголовье, на иконном столике рядом с больной, горело много свечей. В углу отблескивали иконы в дешевых киотах. По-видимому, нас давно ожидали. Кто-то известил этих людей о том, что мы поднимались на хутор Бетага. Больная очень страдала и жаловалась на сильные боли «где-то внутри». Родственники из деликатности вышли в сени.

— А фельдшера вызвали из Сухуми?

В моем вопросе прозвучала тревога.

— Вызвали, а погода-то нелетная, вертолет не смог прилететь… Вы, батюшка, насчет меня не волнуйтесь, Бог даст, все обойдется, — успокоила меня больная.

— Тогда, если можете, молитесь вместе с нами! — сказал я, расставляя на столике все необходимое для соборования.

— А как молиться, батюшка? Своими словами?

— Лучше читайте про себя Иисусову молитву, знаете ее?

В ответ на мой вопрос Ксения даже улыбнулась, несмотря на плохое самочувствие.

— Конечно знаю! Моя родня ведь вся, как здесь говорят, «имябожники».

На чтении канона, от усталости ли или же от проникновенных слов чинопоследования, я не выдержал и расплакался. Золотистый трепет самодельных свечей умилительно освещал старинные иконы, от которых в комнате распространялся такой покой, такая сладкая тишина, что мне показалось, будто это не мы соборуем больную, а через нее всех нас исцеляет Христос Своей горячей врачующей благодатью. Инок Евстафий тоже украдкой вытирал слезы, бегущие по его щекам, пряча в смятый платок красный от слез нос. Еще до окончания помазывания елеем у нашей больной наступил перелом в болезни.

— Слава Тебе, Боже! Мне так полегчало, батюшка. Может, я сейчас даже встану, — неожиданно сказала больная Ксения.

Я испугался:

— Лежите, лежите, прошу вас! Завтра встанете… Вам нужно отлежаться. А утром мы зайдем, проведаем вас.

Она подчинилась моей просьбе.

— Спаси вас Господь, батюшка, и отца Евстафия. Буду вас ждать…

Совершенно уставшие, мы с иноком переночевали в церковном доме. Утром я постучался в окно дома, где жила наша больная. К моему удивлению, дверь открыла она сама.

— Уже хожу, отец Симон, все прошло. Болезнь как рукой сняло. Я вам с отцом Евстафием очень благодарна. Возьмите деньги… — Она протянула деньги, завернутые в платок.

— Нет, такие подарки мы не берем. Давно уже в селе об этом объявили, — строго отказался я.

— А можно я у вас всегда буду исповедоваться? — упрямо тряхнув головой, спросила Ксения.

— Я теперь редко прихожу на Псху, а вот отец Ксенофонт служит здесь, у него исповедуйтесь, — постарался я деликатнее объяснить свой отказ, не желая связывать себя обещаниями.

— Тогда моя мама вам хочет сделать подарок!

Ксения, обернувшись, крикнула в глубь дома:

— Мама, иди сюда…

Оттуда вышла пожилая женщина, торжественно обратившаяся ко мне:

— Дорогой отец Симон, спасибо вам за помощь моей дочери! вообще-то, мы давно уже хотели подарить вам кое-что, но случай не представлялся. А теперь Сам Бог привел вас в наш дом. Пройдемте со мной!

Мы с иноком вошли за ней в дальнюю комнату, где хозяйка указала нам на большую икону, в толстой раме под стеклом, стоящую на столе. На ней было изображено Распятие Господне с предстоящими Богородицей и Иоанном Богословом.

— Эту икону мы передаем для вашей церкви на Решевей. Она досталась нам от прежних монахов, на обратной стороне даже надписи есть.

Взглянув на обратную сторону, я прочитал имена монахов и дату — 1920 год. Приподняв икону в руках, я почувствовал, что будет тяжело нести ее по тропе.

— Пожалуй, я ее не дотащу, очень тяжелая…

— Я возьму, отче. — Инок взял икону мускулистыми руками и затем вновь поставил ее на стол. — Нет, правда тяжело… Нужно на лошади везти!

От всей души я поблагодарил хозяев за подаренную икону, и мы с иноком отправились к пчеловоду. Он, как всегда безотказно, вывел для нас коня из конюшни.

— Вам верующие люди еще мешок сухарей насушили. Да вот крупы еще пожертвовали. Берите, берите! — запротестовал он, видя, что мы хотим отказаться. — Вы же не на себе, на лошадке повезете.

— А как сестры поживают, Василий Николаевич? — спросил я.

— Сестры у нас хорошие, живут неплохо, не бедствуют, в огороде возятся. На службы ходят. Мы им понемножку продуктами помогаем. Только их сейчас нету, в Сухуми зачем-то подались. Должно быть, скоро прилетят. Ваня уже прибежал бы, если бы узнал, что вы здесь…

Мы упаковали у Ксении икону в несколько мешков, обернув ее старым одеялом, и закрепили на седле. По бокам привязали мешок с сухарями и крупой. Провожая нас, молодая женщина спросила меня, стесняясь:

— Батюшка, мне очень хочется монахиней стать. Как это сделать, подскажите!

— Ксения, для такого дела нужно как следует помолиться. И если ваше решение серьезное, Бог все устроит…

Через год она приняла монашеский постриг от иеромонаха Ксенофонта.

Разбрызгивая лужи по дороге, мы, счастливые, двинулись неторопливо через село, ведя лошадь под уздцы. Но неожиданности только подстерегали нас.


Воскресшая душа моя, хвали Господа со скорбной земли сей, дабы впоследствии восхвалять Его непрестанно в вышних. Как Христос взошел на Небеса и воссел одесную Отца, объедини, самосущный Отче, всецело дух мой с жизнью Возлюбленного Христа. Наполнись вечной жизнью, сердце мое, ибо наполнение пустым миром не имеет в себе никакой жизни. Стань единой, душа моя, с жизнетворной и оживляющей святостью Божественной благодати, воскресни до последнего предела ум мой, и весь превратись в прозорливые очи Небесной мудрости, чтобы всегда и всюду зреть в совершенстве Бога, Всего во всем.



МИНЫ


Без Тебя, Боже мой, не нужен мне этот воздух земной, отравленный и ядовитый, и нисколько не нужен даже воздух Небес, где обитают Ангелы, если я не зрю Тебя всецело в сокровенных недрах духа моего. Без Тебя, Иисусе, не знаю, есть ли кто иной, более страдающий, чем я, грешный сын земли сей? А с Тобою, Сладчайший Христе мой, не ведаю, есть ли кто-либо более блаженный, чем я, неведомо как сподобившийся неизреченной милости Твоей. Оживи меня, Спасе мой, всецело и всесовершенно, ибо если тело мое, ум мой или сердце останутся хотя бы единой частью своей мертвыми, то как воскресшему духу пребывать в них? Ты — святость, Ты — источник жизни моей, в руки Твои полностью и безраздельно предаю все, что я считал до этого времени своим: тело, чувства, ум, сердце и дух мой, — освяти их истиною Твоею!


Когда мы проходили мимо сельсовета, нас остановил новый глава Псху, худощавый высокий мужчина лет сорока пяти, имевший поддержку у абхазов.

— Эй, эй, Георгий, постой-ка минуточку! Ты мне три месяца назад обещал паспортные данные представить, где они? Хочешь, чтобы я тебя законом прижал? — грозно накинулся он на инока. Тот с усилием сдержал свой гнев:

— Некогда было, Зиновий. В следующий раз принесу…

— Я тебя выгоню отсюда к… — Председатель выругался, не обращая внимания на то, что рядом священник. Евстафий набычился. Его скуластое лицо подернулось бледностью.

— Да ты сам туда катись, куда меня хочешь отправить… Чего ты меня законом пугаешь?

Они стояли друг против друга, нервно дыша и сжимая кулаки. До этого мирно стоявшая лошадь, которую капитан держал за поводья, вдруг повалилась на спину вместе с иконой и нашими мешками, с хрустом давя сухари, которыми они были набиты. Инок начал тянуть животное за уздечку, пытаясь поднять его с земли. Но лошадь каталась на спине, нелепо дергая ногами. Я молился изо всех сил, пытаясь изменить ситуацию.

— Зиновий, под мою ответственность: обещаю вам, что он обязательно принесет паспорт, как только придет на Псху в следующий раз!

Председатель перевел угрожающий взгляд на меня и неожиданно смягчился.

— Ладно, верю. А что это ваш конь тут разлегся? — Он ударил коня сапогом в круп. Тот покорно встал как ни в чем не бывало. — А Уголовный кодекс, Георгий, я лучше твоего знаю: шесть лет в Магадане отсидел, — бросил нам вслед новый глава администрации.

Через село мы прошествовали молча. Уже в лесу до сих пор молчавший Евстафий сказал мне, обернувшись:

— А иконе-то нашей, должно быть, полный каюк.

— Наверно, — печально ответил я, не представляя, как могла уцелеть большая икона под стеклом, если на ней катался на спине здоровенный конь. Дома мы с трепетом развернули узел, ожидая, что из него посыплются осколки стекла и части поломанной иконы. К нашему изумлению, мы обнаружили совершенно целый киот, и даже на стекле не было ни единой трещины.

— Выходит, икона сама себя уберегла. Похоже, она чудотворная… А я думал, что одни щепочки да стеклышки привезем! — задумчиво высказал инок предположение.

Харалампий ожидал меня в радостном возбуждении:

— Батюшка, нашлась отличная полянка под келью! Только само место расчистить надо. Благословите заняться подготовкой к стройке! Я возьму себе кое-какой инструмент?

— С Богом, отец, только не теряй его в лесу. Из Москвы это железо возить непросто! — разрешил я. Евстафий крикнул из кухни:

— Только мои топоры не трогайте! Потеряете, потом век не найдешь…

Он ценил свои инструменты. С топорами у нас действительно бывали недоразумения. Частенько, шаря повсюду в поисках топора или колуна, я расстраивался из-за пустой траты времени. Москвич и вправду был рассеян.

— Харалампий, ты видел топор? Ты же рубил им дрова?

На мой прямой вопрос я получал неопределенный ответ:

— Видел, отче, а где — не помню. Попозже, думаю, найдется…

Верно, спустя несколько месяцев я находил в лесу вытаявшие из-под снега инструменты, забытые незадачливым лесорубом. Харалампий, видя, как я несу из лесной чащи обнаруженные топоры и пилы, обычно приговаривал:

— Надо же, нашлись… Я же говорил, что попозже найдутся!

Инок Евстафий, заметив, что я начал укладывать рюкзак, вызвался помочь мне поднести груз на Гризбу. Но я отклонил его помощь, сославшись на то, что у него полно работы по хозяйству, а наш друг будет занят расчисткой поляны под келью.

— Тогда благословите, я займусь виноградом! Хочу сделать из нашего осеннего урожая для церкви вино кагор.

Это предложение порадовало меня.

— Неужели сможешь? Отец Пимен делал церковное вино, но на него ушло много сахара, которого у нас уже нет.

— Ничего, батюшка, этот сорт «изабелла» даст свой сахар, еще лучше будет — настоящий кагор! — уверенно заявил Евстафий. — А насчет пьянства не беспокойтесь, я полный трезвенник.

— Если так, давай делай, очень интересно! — поддержал я своего друга.

— Только мне придется вино делать в церковном доме, там электричество есть. Для кагора необходимо поддерживать ровную температуру — ни больше, ни меньше, — объяснил он, заботливо осматривая виноградные лозы.

— Ты, отец, заодно паспорт председателю отнеси, зачем себе неприятности на голову собирать?

Капитан почесал затылок:

— Ох, как с ним не хочется встречаться… Ну ладно, раз вы пообещали ему, отнесу свой паспорт.

Под бойкий пересвист синичек легко и ходко шлось по давно знакомой тропе. Наверху стояло безмолвие, нарушаемое лишь шумом ветра в верхушках высоких пихт, крепко вросших в скалы узловатыми корнями. Я увлекся поиском выхода из верхней кельи в альпийские луга. Кустарниковые дебри сменились папортниковыми полянами с причудливо перекрученными стволами сосен. Гул водопадов Грибзы стал слабее.

В лицо повеял привольный воздух с широких лугов верховьев реки. Выбравшись в зеленую речную пойму, радующую глаза пестротой луговых ромашек, я поставил палатку на галечниковой отмели. На противоположной стороне реки, спокойно текущей в низких травных берегах, примерно в километре от моей палатки, стоял балаган Шишина, откуда вился сизый дымок. Я посмотрел в бинокль: из-под темного навеса, где горел очаг, кто-то целился в меня в окуляр оптического прицела винтовки. Пока я закреплял палаточные растяжки камнями, хлынул сплошной стеной летний ливень, не оставив на мне ни одной сухой нитки. Я забрался, в свое хрупкое жилище и выкинул мокрый подрясник наружу. От сильной усталости глубокий сон прервал мои молитвы.

Ранние крики разбудили меня на заре. Лесничий выгонял коров на луга. На солнце у балагана ярким блеском блестели молочные ведра, рядом с ними возвышалось недостроенное строение сеновала. Я выжал мокрый подрясник и, разложив его на речных камнях для просушки, отправился к Шишину, накинув на плечи куртку и взяв рюкзак. Под навесом хозяин заливал кислое молоко в большой закопченный котел — варил сыр.

— Ага, отец Симон пожаловал! Ну что, замели следы? Умудряюсь, как вы проходите по таким стремнинам? Вчера абхаз у меня ночевал, разглядывал вас в оптический прицел. «Не диверсант ли палатку ставит?» — очень беспокоился. «Почему диверсант?» — спрашиваю. «С бородой, — говорит, — и весь в зеленом!» — «Это наш батюшка!» — успокоил я своего гостя. А он не верит: «Разве батюшки из такой пропасти приходят?» Лесничий добродушно рассмеялся. «Наш, — говорю ему, — приходит!» Куда собрались?

— Хочу прогуляться по хребту вдоль Бзыби, посмотреть на Сванетию с этой стороны, Василий Ананьевич!

Я знал, что тропа начиналась недалеко от балагана и уходила среди сосен высоко вверх, на длинный пологий кряж.

— Вот незадача! — поскреб бороду Шишин. — А мы же ее заминировали еще в войну! Мины как стояли, так и стоят. Очень опасно, отец Симон…

Заметив мое огорчение, лесничий смягчился.

— Слушайте внимательно, я вам все объясню. Первое опасное место на тропе там, где стоит наклоненная пихта. Обойдите ее стороной. А второе место не пропустите: как поднимитесь на самый верх, увидите ложбиночку, тогда сразу уходите в сторону, место узкое и все заминировано. А дальше уже ничего нет, можно спокойно идти, если только сваны свои мины не поставили… Запомнили?

— Запомнил, Василий Ананьевич, спасибо.

Мне показалось, что в этом описании нет никаких трудностей.

— Ну, в таком случае перекусите на дорогу свежим сырком! Гриша, ставь чайник!

Из балагана выбежал розовощекий малыш лет шести и бойко принялся хлопотать у костра. В нем я узнал того мальчугана, который щипался с Ваней на исповеди в молитвенном доме. Пока мы с лесничим пили чай и закусывали сыром, отмахиваясь от надоедливых мух, мальчик взобрался на стропила сеновала и звонким голоском затянул детскую песенку, закончив ее заразительным смехом. Утреннее солнце обливало его лучами со спины, и казалось, что взлохмаченная голова его сияет в светлом ореоле каштановых волос. Мгновение как будто остановилось и стало вечностью. В этом милом озорнике я вдруг увидел самого себя в далеком розовом детстве…


***


Там, на стропилах,

Мальчик смеется,

Весь в ореоле

Солнечном!

И все это

Вместе —

Июлем зовется,

Синим,

Безоблачным!

И мухи стеклянные

В воздухе носятся,

В солнечной сини

Отечества,

И мальчик смеется,

Как будто

Из космоса, —

Маленький бог

Человеческий…


— Хороший пацан растет, — заметил мой давний знакомый, видя что я с улыбкой смотрю на мальчика. — Внучок мой, попросился ко мне на лето.

— А как жизнь, Василий Ананьевич? После войны полегче стало? — Дым от костра назойливо лез в глаза, и приходилось прищуриваться, отмахиваясь от него рукой.

— Вроде полегче, а с другой стороны, — не совсем, — покачивая головой, в раздумье произнес собеседник. — Куда все катится, не пойму… В стране все наперекос, и нам от этого, конечно, несладко! Были грузины, кажется, ладили с ними неплохо… Они сами жили и другим жить давали. Был Советский Союз, и был порядок! А сейчас… — Шишин горестно махнул рукой. — Одни искушения! Даже вот, чего раньше отродясь не было, убийства… У всех автоматы дороже людей стали. Никого не тронь. Так вот и живем, словно не люди, а бесы. А от бесов, как от дыма, не отмахнешься руками, батюшка! Помолитесь о нас, грешных, путаница в души пришла, словно Бог забыл людей…

— Бог не может забыть ни одного человека, Василий Ананьевич. Это люди забыли Бога и пытаются устроить счастье без Него на свой лад. А выходит, как ни крути, одно несчастье…

Шишин устремил на меня внимательный прищуренный взгляд:

— А что, раньше, когда народ был с Богом, не было несчастий?

— Когда все государство жило как один человек, сколько святых на Руси было! А начали жить каждый сам по себе, то и одного святого стало трудно найти… Вот, прошла по Абхазии война, сколько бед принесла тем же самым грузинам! Но причина ведь не только в том, что государства не стало. Сами себе они такую жизнь устроили: хлеб едой не считали, на улицу выбрасывали, разврат за геройство почитали, им хвастались, и все на наших глазах происходило. Вот и дожили до войны… На Псху еще как-то люди через веру удержались, души уберегли, поэтому война стороной прошла, только напугала, даже на фронте никто из псхувцев не погиб, потому что Бог уберег…

— Это так, батюшка. Будем и впредь Церкви и Бога держаться…

Я встал и попрощался с Шишиным и его внучонком, который улыбался мне со стропил чистой детской улыбкой. С пригорка я оглянулся: мальчик махал мне ручонкой. Лесничий возился у котла с сыром, помешивая его большим черпаком.

— Ложбинку-то, ложбинку не пропустите! — прокричал он мне вдогонку.

Наклонную пихту заметно было издали. Мне легко удалось обойти этот неприятный участок. Дальше начался крутой подъем по глинистой, с мелкой щебенистой крошкой тропе. Запыхавшись, я вылез на хребет и огляделся вокруг.

Напротив, на той стороне Бзыби, словно невесомые и беззвучные, висели в воздухе водопады. Густой пряный воздух наполнил легкие силой, а сердце — счастьем простого чистого бытия. Над Марухским перевалом четко и резко выстроились белые башни облаков с синими зубцами вершин, с зеленым прибоем сплошных пихтовых лесов вдоль скал. Немного было жаль, что остается еще столько прекрасных мест на Кавказе, куда я, возможно, никогда не попаду и эта часть горной природы не соединится с моей душой, жаждущей вобрать в себя не только все эти бесчисленные перевалы, но и весь необъятный мир, который впоследствии оказался таким хрупким и уязвимым.

Мой взгляд опустился вниз, и лишь затем пришло осознание, что я любуюсь грандиозной панорамой с той самой узкой заминированной ложбинки, о которой предупреждал меня лесничий.

Сердце захолонуло. Тело словно оцепенело. Едкий цепкий страх смерти проник в душу. «До чего же гадко и глупо бояться смерти и в то же самое время не знать что делать!» — с отчаянием подумалось мне.

Я попытался среди мелкого рассыпчатого гравия отыскать свои следы, чтобы вернуться по ним обратно. Но, сколько я ни вглядывался, на каменной крошке не обнаружилось никаких отпечатков. Только молитва мягко и осторожно что-то пыталась мне сообщить. Как озарение пришла догадка: прыгнуть в сторону, собрав все силы, и — будь что будет! Очень, очень старательно молилось тогда мое сердце! И тихий ручеек молитвы стал подобен раскатам грома в сердечном пространстве… Эта молитва советовала мне предпринять мою единственную попытку со всей решимостью, целиком возложив надежду на единого Бога.

Прыжок в пропасть не был удачен: поскользнувшись на каменной крошке, я упал боком на крутой склон, в двух шагах от меня поросший хвойным стлаником, и покатился вниз, обдирая руки о колючие ветви. «Жив, слава Богу!» — это первое ощущение сильного ликования вспыхнуло в груди. Цепляясь за колючие побеги, я смог остановить беспорядочное падение и выбраться из этого опасного места, обогнув его по большой пологой дуге. «Господи, как хорошо жить на земле, когда Ты здесь, рядом со мной! Слава Тебе за все, даже за эти жуткие мины, через которые я учу Твои самые жизненные, самые насущные уроки — уроки духовного внимания и смирения!»

Кляня себя за рассеянность и упоенность красотой мира, которая может оборваться в любой момент, я снова и снова каялся Богу, сидя на вершине хребта. Но чувство удивления и ощущения удивительного общения с неведомой жизнью, открывшейся в молитве, заставило меня вслушаться в нее и запомнить этот опыт. «Вот оно как… 3начит, ты можешь ясно и понятно вразумлять меня, неразумного, и давать мудрые советы из своей непостижимой глубины, мне — невежде и неучу? — говорил я, обращаясь к молитве. — Тогда нужно все это запомнить как следует: если в другой раз мне придется попасть в трудную ситуацию, я буду слушать лишь твои советы, а не свои глупые умозаключения! Разве была хоть когда-нибудь польза от тех решений, к которым приходил путем логических размышлений? Лишь досадные ошибки… Одно только трудно, — признался я себе с горечью, — вспомнить об этой чудесной способности Иисусовой молитвы — как она может учить и наставлять, когда что-нибудь случается…»

Василий Ананьевич долго крутил головой, слушая мой рассказ об опасном приключении с минами.

— Это, батюшка, вас какое-то чутье выручило, что вы остались с ногами и руками! Одни только лесные звери обходят мины, понюхают землю, — и в сторонку… А сколько грузин и сванов здесь повзрывалось! Все хотели нам диверсии строить. Не успевали мины ставить для них. Достроились на свою голову… А вам Бог помог, конечно. Как в Священной Книге написано (Пс. 78:15): Ты ecu Бог творяй чудеса! Но и таким рассеянным нельзя быть, вот вам мой совет со всем нашим уважением…

Костер потрескивал, крутя винтом голубоватый дым под низким навесом, иногда постреливая в нашу сторону багровыми искрами. Гришутка посапывал у огня, улыбаясь даже во сне своей чудесной улыбкой. Густые сумерки придвинулись почти к самому балагану, черным силуэтом стоящему на речной луговине. Я поднялся, собираясь уходить.

— Ну, бывайте здоровы, отец Симон! Фонарик есть? — слышался из темноты неспешный, с легкой хрипотцой голос лесничего, словно отсвет погасающего костра. — Вам еще реку переходить… Проводить вас?

— Спасибо, Василий Ананьевич. Тут недалеко, не заблужусь…

Утро выдалось жаркое. Кусты стояли стеной. Пришлось снять цепляющийся за побеги ежевики подрясник и остаться в белой монашеской рубахе, заправив ее в солдатские брюки. Потный и усталый, я пробирался сквозь густые заросли, наметив прорубить в них скрытую тропу до самого верха. Часто приходилось наклоняться, чтобы пролезть с рюкзаком под низко растущими ветвями. Они, соскальзывая с головы, иногда царапали шею.

В одном месте меня привлек отчаянный птичий писк, и я резко остановился, пытаясь разглядеть в непролазной чащобе причину этой суматохи. Две пичужки в тревоге вились над низкой веткой лавровишни, перекрывшей мне путь. Приглядевшись, я замер: по ней ползла большая гадюка, совсем незаметная в густой листве. Лишь птицы, в панике вьющиеся над змеей, спасли меня от ее укуса. Она бы непременно свалилась мне на шею, когда я пролезал бы под веткой. Обойдя это неприятное место, я вновь остановился, чтобы поблагодарить Бога.

«Господи, любимый мой, лишь в уединении, где только Ты и больше никого, можно ясно увидеть и ощутить Твою заботу! Не дай мне никогда забыть о нескончаемой Твоей милости и любви! Пресвятая Богородица, храни и Ты меня, грешного, а также всех людей Твоих Твоей неусыпаемой любовью!»

Все лето прошло в молитве и каком-то самозабвении, словно начался вечный день, не имеющий ни начала, ни конца. Несколько раз я спускался на Решевей за продуктами, служил Литургии и снова уходил в верхнюю келью. Солнце как будто застыло в небе, и в памяти осталось ощущение, что ночи не было. Беспрерывная молитва захватила меня целиком.

Холодные ночи, сверкающий утренний иней росы на поникших травах напомнили мне, что осень не за горами, В скиту отец Евстафий с гордостью дал мне отведать своего вина:

— Это так, на пробу! Не настоялось еще как следует, отец Симон… — Он выжидательно смотрел на меня, пока я пробовал вино из маленького стаканчика.

— Великолепно! Намного лучше магазинного кагора! — восторженно отозвался я.

— Ну еще бы! Там только спирт да сахар… А тут виноградинку к виноградинке отбирал! — похвалился винодел.

— Ты говоришь как мой отец! Он тоже делал в Душанбе вино по особому рецепту, руками виноградины отбирал. Даже добавлял дубовые листья!

Инок, выслушав мои воспоминания, снисходительно заметил:

— Нам этот рецепт ни к чему! У нас же церковное вино. А ваш отец делал настойки…

— Без сахара, Евстафий, заметь! — защищал я виноделие своего старика.

— Так в Душанбе виноград не чета абхазскому. Из «изабеллы» трудно кагор получить. Но все равно вино вышло на славу, можно будет отцу Кириллу подарить! — внезапно предложил Евстафий. — А для скита я еще сделаю…

— Знаешь, давай наместнику тоже подарим! Пусть порадуется, он в кавказских винах знаток, — вспомнил я об отце Феофане. — Сколько он мне в жизни добра сделал, спаси его Господи!

— Это можно. Ведь я в наше вино специально крещенскую воду добавил для вкуса! Такого напитка нигде не найдешь, — обрадовался капитан.

— Как крещенскую? — ужаснулся я. — Так на нем же служить нельзя!

Инок сильно пригорюнился, затем, придумав что-то, приободрился:

— Вот как? Я не знал… Ну ничего, пусть наместник так вино пьет — натощак! Однако у меня дело к вам есть, отец Симон! Давно собираюсь вам сказать… — Инок придвинул ко мне табурет. — Да, вы присаживайтесь, не стойте.

Когда я присел, он взял пень и устроился напротив.

— Вот какое дело: что мы все время в должниках у Василия Николаевича? То нам лошадь нужна свой груз отвезти, то лошадь нужна огород вспахать, то снова просим лошадь ремонт делать. А ведь можно самим ее приобрести — и никаких проблем не будет! Харалампий сейчас, к примеру, келью строит. Носится с рюкзачком то в скит, то на Псху. А с лошадью мы бы ему сильно помогли.

— Боюсь, что с ней еще больше проблем появится, Евстафий! — начал высказывать я свои опасения. — За животным нужно ухаживать, подковывать, упряжь нужна, седла. К тому же лошади еще болеют.

— Не переживайте, батюшка! Я старый лошадник, все беру на себя: и уход, и упряжь, и подковы, и все такое… — Голос у капитана стал умоляющим. По-видимому, он к лошадям имел особое пристрастие. — На самом деле я их очень люблю. Подумайте, все грузы и походы — сами будем решать… И зависимости от села меньше…

Установилась выжидательная тишина. Доводы инока покорили меня.

— Если так, то было бы неплохо. В Таджикистане у нас тоже кобыла была, белая, добрая, очень нас выручала. Даже от смерти спасла… Только где денег взять? И сколько это будет стоить?

Сомнения вновь одолели меня.

— Насчет стоимости я узнаю. А коня можно купить у черкесов с Северного Кавказа. Они сюда стали гонять табуны на горные пастбища. Думаю, миллион рублей будет стоить лошадка!

— Миллион? — опешил я. — Кто же нам даст такие деньги?

— Батюшка, какие же это сейчас деньги? Бумага, и только! Там же одни нули… По нынешним ценам не так уж и много. Это же не машина, отец Симон, а лошадь! — Капитан даже поднял указательный палец. — Дело серьезное…

Мне вспомнилось, что наместник тоже любит лошадей, и такая идея перестала казаться нереальной.

— Если отец Кирилл благословит, то, возможно, лошадь у нас будет, — сказал я, улыбаясь. — Ты лучше молись, чем мечтать. Для всех нас тогда больше будет пользы.

— Понятно, батюшка. Что благословите делать? Собираться в Лавру? — Любитель лошадей даже встал со своего пня, полный воодушевления.

— Ты сначала разузнай обо всем на Псху. Как соберешь сведения о покупке, только точно, сколько всего денег нужно, так, с Богом, и поедем в Москву. Харалампий присмотрит за огородом…

Идея с лошадью вдохновила наше братство: Евстафий мечтал о новой жизни, которую подарит ему доброе животное, Харалампий представлял, как быстро пойдет строительство его кельи с помощью лошадки, подвозящей ему разный полезный груз, а я вздыхал о том, как мне просить благословения у батюшки и деньги у наместника… Время, мудрое время все расставило по своим местам.


Если я попытаюсь без Тебя, Боже, узнать, кто же я в своей сущности, то не найду ответа. Если же дерзновенно устремлюсь исследовать кто Ты, Господи, по сущности Твоей, и попытаюсь поднять свой оземлянившийся ум до Тебя, то изнеможет он и устыдится, не имея ни сил, ни возможностей для этого. Слова Твои превышают восприятие мое и разумение. Дела Твои исполняют меня трепетом. Свет Твоей благодати своим пришествием свидетельствует, что не свободны мы от тьмы страстей и греха. Лишь познание Твоей истины, Христе, сделает меня единым с ней и сотворит прозревшим и крылатым духом. Дай мне, жаждущему, пить Тебя, Боже, словно воду живую, и зреть Тебя, несозданную вечную Реальность, пребывающую за пределами пустоты и мрака, и постичь Тебя, Превысшую Мудрость, земному сердцу моему, возлюбившему Тебя навеки.



«ЛЯГУШКИ И ЛУНА»


Поистине, тот, кто увидит Христа, увидит и себя самого так, как он был задуман Отцом Небесным. Если же мы не поступаем сообразно тому, как жил и поступал Христос, как нам стать подобным Ему в вечности? Оставь же всякую суету, душа моя, и горячей любовью своей сумей привлечь к себе Истину — Сына Божия. Если видишь в себе ночь грехов и каешься, а каясь, смиряешься, то скоро коснется тебя рассветный луч благодати Божией. Стены заточения твоего созданы твоими же грехами, скорбная душа моя. Если вернешься ко благу, не увидишь вокруг себя никаких стен, а узришь лишь нескончаемый свет благодати, славу Иисуса Христа, Сына Божия. Разве может что-либо существовать кроме Тебя для сердца моего, Господи Боже?


Лесничий и пчеловод, услышав о нашем желании приобрести коня, серьезно задумались. Они долго судили и рядили, потом лесничий со всей ответственностью сказал:

— Покупка коня — дело нужное. Есть у нас на примете конь-трехлетка, вроде подходящий. Надо будет с черкесами потолковать, когда табун вниз погонят.

Василий Николаевич тоже вставил слово:

— Если в цене с пастухами сойдемся, то лошадка у вас будет то, что надо!

Цена, указанная Евстафием, соответствовала рыночным отношениям на Псху. Осталось завершить разные дела в селе. После того как закончилась исповедь сестер, Ваня взял меня за руку:

— Когда вы меня на Грибзу возьмете, отец Симон? Вы же обещали… — Он смотрел снизу умоляющими глазами.

— Возьму, Ванечка, непременно возьму! Как вернусь, пойдем в горы вместе. А ты помолись о нас, путешествующих.

— Хорошо, батюшка. Изо всех сил буду молиться!

Нагруженные кагором и подарками мы улетели вертолетом в Сухуми. В поезде пассажиры с любопытством присматривались к нам, задавали вопросы. Чувствовалось, что люди постепенно меняются и вид человека в подряснике уже не пугает их.

В Лавре отец Кирилл, рассматривая наше вино на свет, долго качал головой.

— Ну нет, служить на таком вине, с крещенской водой, нельзя ни в коем случае!

Мы с иноком переглянулись: привезли пять литров лучшего вина, — и напрасно.

— А что же с ним делать, батюшка? — спросил я.

— Жалко, столько трудов пришлось приложить, — подал голос инок, сидя на стуле сбоку от меня.

— Не знаю, не знаю… Отдайте наместнику, пусть ему будет подарок. Только на мое благословение на ссылайтесь! — улыбнулся духовник- С чем еще приехал, отец Симон?

— С заботой, батюшка. Посоветуйте, как поступить…

Я не знал, как получше изложить свой вопрос и умолк. Евстафий нетерпеливо ерзал на своем стуле.

— Слушаю, слушаю, — старец наклонил седую голову, ожидая вопроса.

— Отче, мы в основном в скиту носим грузы на себе. Но когда нужно обменять, к примеру, нашу картошку, орехи или кукурузу на крупы, то просим лошадь у села. Опять же, пахать огород, боронить или келью строить, чтобы бревна из лесу подтаскивать, снова просим людей о помощи. Сейчас у нас инок Евстафий знает, как содержать лошадь и как с ней работать. Поэтому от всех спрашиваю, батюшка: можно нам приобрести коня для скита? С ним мы вроде будем более независимы от села, и не нужно будет ставить наших друзей в затруднение, каждый раз прося у них помощи.

Старец подумал и, не спеша, промолвил:

— Что ж, дело хорошее, дело хорошее, да… Только откуда же у вас деньги, если вы обменом продуктов живете?

Легкая смешинка тронула его губы. Старец открыл ящик стола.

— Возьми, отец Симон. — Он протянул толстый конверт. — Хватит на коня вашего? Здесь около миллиона рублей. Как раз вчера один добрый человек на монашеские нужды пожертвовал.

В растерянности я не знал, как благодарить духовного отца.

— Но к лошади еще многое требуется, это все к наместнику… Теперь к нему идите, с Богом!

Мы с благословением поцеловали руку старца и отправились в кабинет к настоятелю монастыря.

— Что это у вас? Вино? С Кавказа? — отрывисто и кратко встретил нас вопросами архимандрит.

— Это вино сделал наш инок, Евстафий, отец наместник. Очень вкусное, лучше всякого кагора! Но, не зная правил, мы влили в него «для качества» немного крещенской воды. Служить на нем, к сожалению, нельзя, но угощать гостей натощак можно, — оправдывался я, красный от смущения.

— Эх вы, виноделы! Ну отдайте ваше вино келейнику!

Я достал из рюкзака копченый сыр сулугуни и мед.

— А вот за это спасибо! — Наместник с удовольствием вдохнул сырный запах. — Кавказом пахнет! Чем же вас отблагодарить?

— Отец Феофан, нам батюшка дал деньги на коня для скита. А на сбрую, подковы, седло — не хватает, — набрав в грудь воздуха, выпалил я.

— Коня хотите приобрести? Это хорошо… Как же в скиту без коня? Идите к казначею, он выдаст вам нужную сумму. Пишите прошение, я подпишу!

Евстафий от радости толкнул меня в бок локтем. Я сделал страшное выражение лица, показывая иноку, что лучше в кабинете начальства не давать волю такому ликованию.

— Кстати, у нас на конюшне можете подобрать то, что нужно для упряжи… — Настоятель поднял трубку и распорядился, чтобы нас обеспечили всем необходимым. — Если чего не хватит, то докупите в Москве…

— Благословите, отец наместник!

— Ну, везет нам, так везет! — повторял мой спутник, глядя, как белый конверт из окошка казначея перешел в наши руки. — Благословите, сейчас на конюшню поедем, посмотрим, что у них есть.

Вместе с конюхом мы долго перебирали пахнущие кожей лошадиные сбруи, смотрели подковы и кое-что выбрали, предполагая сделать основные закупки в Москве. Евстафий взял адрес конного магазина у нашего помощника и обратился ко мне:

— Разрешите, отче, я сегодня в Москву поеду и закуплю все, что нужно? — Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Отец Евстафий, ты пока помолись в Лавре, попричащайся. В магазин вместе поедем. Мне еще нужно с отцом побыть и у старца поисповедоваться.

Счастливые и радостные от удачного разрешения насущных вопросов мы отправились на Соловьевскую улицу. После приветствий, устроив гостя, мы наконец остались вдвоем с отцом.

— Что ж, сын, вот и снова свиделись… А ты ничего себе, держишься молодцом! — Старик гладил меня по плечу, припав седой головой к моей груди. Мне было слышно, как бьется его сердце.

— Ты тоже, папа, хорошо выглядишь. Не болел?

— Нет, не болел, слава Богу! А вот зуб сильно разболелся.

Он показал мне пальцем несколько торчащих обломков коренного зуба.

— Ты его сломал, папа? — отступил я на шаг, пытаясь разглядеть разрушенный зуб.

— Врачи сломали, сынок. Пошел я в больницу. Посадили меня в кресло. Тянули-тянули, не смогли вытянуть. Одни женщины кругом. Взяла одна из них настоящее зубило, приставила к зубу и как махнет молотком по этому зубилу! У меня чуть голова с плеч не слетела… Я вскочил, все пузырьки их перевернул. «Что же вы, злодеи, — говорю, — со старым человеком делаете? С ума посходили?» Они что-то мне толкуют, мол, зуб у вас, дед, какой-то не такой… А я им: «Это у вас зубы не такие! Осталось только их повыбивать вам!» — и вышел. Так и хожу теперь с обломком. Потом, правда, заходил, просил прощения…

— Болит зуб, папа? — с состраданием спросил я.

— Вроде нет, если больной стороной не есть. Ну, от холодного или горячего, конечно, побаливает, — пожаловался отец.

— Мы с тобой к хорошему стоматологу сходим, к которому лаврские монахи обращаются. Нужно вырвать эти корни, папа, а то беды потом не оберешься…

— Хорошо, сын. Вместе, значит, вместе… — согласился старик. — А ты, сынок, как живешь на своем Псху? — Он поднял не меня голубые глаза, полные любви.

— Не на Псху, папа, а на Решевей! Так наш хутор называется, — поправил я отца. — Жизнь у меня прежняя: одни хвалят, другие ругают. Особенно тяжело с теми, кто подозрителен. Вот такие мне совсем не верят. Что ни скажу, перетолковывают по-своему.

— А ты сам всегда держись правды, какой бы она ни была! Одному человеку понравился дом, выставленный на продажу. Он спросил о цене. «Один рубль», — отвечает управляющий. «А почему так дешево?» — поразился покупатель. «Видите ли, в чем дело, — сказал ему продавец. — Покойная хозяйка приказала продать дом по самой минимальной цене, при условии, что покупатель, во-первых, пожертвует на содержание ее кошки один миллион, а во-вторых, сохранит в тайне условия сделки. Таково завещание». Человек купил дом за один рубль, пожертвовав на кошку покойной хозяйки миллион. Когда знакомые спрашивали его, за какую сумму приобретен такой красивый дом, он отвечал: «Всего за один рубль». — «К чему говорить такую ложь? Этого не может быть!» — упрекали нового хозяина все знакомые. «Нет, это правда», — настаивал тот, но ему никто не верил, и все утвердились во мнении, что он чудовищный лжец. Поэтому, сын, не всякую правду людям объяснишь. Но нужно помнить, что настоящая правда всегда добрая. И за нее, бывает, нужно бороться…

— А как же тогда жить, папа? С такой правдой?

— Всегда будь повернут к людям одной стороной, — усмехнулся отец.

— Это какой же? — недоуменно спросил я.

— Доброй стороной, сынок! К людям нужно быть только добрым. И к хорошим и к нехорошим. Вообще, все люди хорошие. Это только обстоятельства бывают плохими. Поэтому в плохих обстоятельствах и нужно бороться за доброту, чтобы правду не потерять…

К иноку Евстафию отец отнесся доброжелательно.

— Толковый человек, но сильно нервный. По лицу видно. Но к тебе он всегда с уважением относится, это хорошо… Ты в горсовет собираешься идти?

— Теперь нет горсовета, папа. Теперь это называется — мэрия.

— Как название ни меняй, а содержимое одно и то же.

Постояв в различных очередях, выстроившихся у кабинетов в мэрии, я смог разузнать следующее: в документах нашего дома обнаружились неточности, и теперь следует в них внести поправки и изменения. Для выявления расхождений мэрия пришлет инженера и замерщика, о чем нас известят. А пока нужно ждать.

— Что они там, с ума посходили? Так мы никогда с тобой рядом не будем! — Отец начал надевать пальто и искать шляпу. — Сам пойду и найду на них управу!

Мне стоило больших усилий его остановить.

— Папа, не нужно ходить и волноваться! Сказали же, придут инженер и замерщик. Дело наше движется потихоньку, слишком много подано заявок на эту приватизацию…

Улучив свободное время, я пришел в отцу Кириллу, который возлежал на своем диванчике с деревянной спинкой, укрытый одеялом. В келье стоял запах лекарств. Батюшка все чаще прихварывал, и келейник делал все возможное, чтобы не обременять старца посетителями.

— Батюшка, еле к вам попал… Отец Никанор говорит, чтобы я вас не тревожил плохими новостями… Я просто посижу немного, на вас посмотрю и уйду, если благословите…

— А ты все новости говори — и хорошие, и плохие… — Духовник через силу улыбнулся, видимо, чувствуя себя не совсем здоровым.

— Дорогой отче, по вашим молитвам все произошло как нельзя лучше! Наместник выделил средства на упряжь, конюшня помогла кое-чем, а грузовое седло в магазине купим. Лошадь нам обещали на Псху присмотреть как раз за такую цену, сколько вы передали в конверте. Инок Евстафий и я очень вам благодарны! — Старец, слушая, молча кивал головой. — Одно только жаль…

При этих словах отец Кирилл внимательно взглянул на меня.

— Вроде послушников много на Псху приехало, а послушания не признают. Тут же и клевета достает… Из-за этого трудно, батюшка. Одному одно надо, другому — другое: на всех не угодишь.

Старец усмехнулся:

— Послушай, отец Симон, кто не способен ладить с разными людьми, не достиг духовной зрелости. У такого человека, как водится, тяжелый характер, да… Неужели ты хочешь завязнуть в этом?

— Нет, батюшка.

— А раз так, то запомни: когда мы всем желаем спасения, тогда каждый человек будет вызывать у нас сострадание. Это тебе мой совет.

— Спасибо, отче.

— Так испокон века ведется, каждому свое, — продолжал отец Кирилл. — Ты о своем спасении думай, тогда и остальные подтянутся! Как-то весной сидели лягушки в луже во время полнолуния и квакали: «Прыгали мы на луну, да не допрыгнули! Глупость все это! Зря только силы и время потратили. Где теперь те, которые подались луну искать? Их и след простыл… А здесь хоть и мелко, да спокойно!» Но вот наступило жаркое лето, и высохла лужа, а те лягушки, которые за луной погнались, хотя на нее и не забрались, нашли большое привольное озеро. Очень они переживали об оставшихся собратьях, которые разочаровались в поиске и погибли в пересохшей луже, но уже ничем не могли им помочь. Так-то, отец Симон… А насчет всякой напраслины никогда не беспокойся: на кого клевету не лили, тот еще Богу не молился! — Старец лежал, полуприкрыв глаза. — Ведь все дело в любви: любить людей — значит не осуждать их. Они живут как могут, а ты живи как должно жить, — ради любви! А как у тебя дела с молитвой?

Он повернул ко мне лицо, еще больше похудевшее, со впалыми щеками. Седые волосы на его голове еще поредели. Вид у батюшки стал как у милого доброго ребенка, только очень мудрого и седого. Я кратко сказал старцу о том, как непрестанная молитва учила меня и наставляла, и спросил его мнение об этом опыте.

— Это есть вторая вера, отец Симон. Первая вера — от слушания наставлений, вторая вера — от непосредственного опыта. Набирайся ума-разума. Теперь эта молитва — твой постоянный учитель. Через нее подает Господь силу разумения. Если все, что сотворил Бог, хорошо, весьма хорошо, тогда все видимое есть благо. И только ум, ослепленный эгоизмом, воспринимает в этом благе угрозу для себя и страх. Из чего следует, что нужно бороться не с людьми и обстоятельствами, а с проявлениями эгоизма собственного ума. Каждый человек живет в мире сем, глубоко погруженный в свой эгоизм, накопленный с самого рождения. Если мы не боремся с эгоистическими наклонностями, они становятся греховными мыслями и поступками, таким образом убивая нас. Поэтому, отец Симон, чтобы «возлюбить Бога до ненависти к самим себе», нет смысла искать виновников вне себя, потому что истинные виновники всего дурного и греховного и есть мы сами, как несколько лет тому назад я тебе говорил, но ты тогда еще не был готов принять этот совет. Когда ум очистится от эгоизма, он видит мир таким, каким он был сотворен Богом, — чистым и совершенным, как одно всеобщее благо. К этому образу умного благодатного видения и ведет твое сердце непрестанная Иисусова молитва.

— Батюшка, дорогой, простите меня за то, что я очень медленно усваиваю все то, что вы мне говорите! Иной раз даже с трудом вас понимаю, — смущенно признался я старцу.

— Медленное, но глубокое усвоение истины полезнее скоропалительного и поверхностного понимания. Последнее быстро теряется и плохо усваивается. К действительной духовной жизни душа возводится Богом постепенно, сама того не замечая, потому что «не приходит Царство Небесное с ожиданием». Внутреннее хранение — единственно стоящее делание в жизни. Ум страшится такого делания. Поэтому для благодатного стояния в различных скорбях, которые создает нам безблагодатный ум, необходимо мужество. Затем, конечно, требуется разумение. Сам Господь дает нам способность Духом Святым понимать слова духовного отца, сказанные им по благодати, иной раз — для опыта, а иной раз — для утешения.

— Отче святый, сомнения часто обуревают меня в уединении, правильно ли я поступаю. Одни помыслы говорят, что правильно, а другие сбивают с толку, утверждая, что мои поступки греховны.

— Есть сомнения по уже совершившемуся обстоятельству, а есть иные сомнения по предстоящему действию. — Проникновенный голос отца Кирилла окреп и налился силой. — Когда факт совершился, мы не должны роптать и противиться, чтобы не запутаться в сомнениях. Если ошиблись, то каемся и просим у Господа прощения и вразумления. Когда же нам предстоит что-то сделать и мы сомневаемся, а духовник не находится рядом с нами, для этого есть молитва Иисусова, как свидетельство свыше. Вот ею и предваряй каждое свое дело и поступок. Верь только молитве, а не помыслам, которые лживы и лукавы. Из-за греховности ум видит все шиворот-навыворот, а когда он чист, то видит все как оно есть — как мир, существующий в Боге.

— Забывчив я, отче, враг выкрадывает у меня через рассеянность памятование о том, что всякое дело следует предварять сугубой молитвой! Неоднократно корю себя за невнимательность и хорошо знаю, что всякое дело следует предварять сугубой молитвой, а внимание все еще у меня хромает.

— Конечно, конечно… Греховный ум согласен делать все что угодно, только бы не внимать сердечной молитве. Господь истребляет грех, а не души. Все беды существуют для нашего вразумления и возвращения к покаянию. Ими Бог пресекает всеобщую греховность. Если мы болеем, то больше для пользы душевной, а если здоровы, то здоровы для служения Богу и людям.

— А умираем для чего, батюшка?

— А умираем для нашего смирения, чтобы встретиться со смиренным Богом! Потому что для нас жизнь — Христос, и смерть-приобретение (Флп. 1:21). Как же нам извлечь из всего непосредственную пользу? Конечно, постоянной покаянной молитвой до последнего вздоха. Но мы знаем, что она и там не заканчивается… Почему? Потому что молитва становится сладостным делом для того, кому она открылась. Разве не так? Кавказские отцы-пустынники только ею жили и с ней ушли ко Господу… — Отец Кирилл говорил эти слова закрыв глаза, словно беседовал со своей душой. Тем не менее каждое его слово, словно гвоздь в стену, вонзалось в мое сердце.

— Даже умереть в подвиге молитвы лучше, чем бессмысленно жить, изменяя Христу в греховных помыслах, тем самым предавая Его любовь. Почему мы так поступаем? По забывчивости, потому что забываем, что предстоим пред Христом каждое мгновение. Забывчивость — большой грех для монаха, когда он забывает Бога! Борись за внимание, отец Симон, борись изо всех сил… Что для этого нужно? Конечно терпение! Как отцы нам советуют? Упал, поднимайся. Снова упал? Снова поднимайся! Так стяжается смирение. Точно так же поступай с умом. Отвлекся? Возвращай его назад. Снова ум отвлекся? Снова возвращай его в себя. И так до конца, до самого спасения…Как сказано: Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его (Мф. 11:12).

— Понимаю, отче. Помолитесь, чтобы мне Господь дал смирение, хоть каплю… — Я глубоко вздохнул, вспомнив свои горделивые и тщеславные замашки.

— Господь наш Иисус Христос, будучи Богом, смирился до смерти крестной. Мы же из крайнего смирения нашей смертной плоти восходим к обожению, благодаря Его любви. Без благодати мы становимся смертны, с благодатью — бессмертны. Она трудно приобретается, но легко теряется. Учись хранить эту Божественную милость и беречь. Благодать есть залог нашего бессмертия во Христе…

— Батюшка, прошу прощения, но в этой земной жизни трудно верится в бессмертие…

Отец Кирилл приподнялся на локте и открыто и ясно посмотрел мне в глаза:

— Это потому, что ты еще не пришел в духовную меру. Чтобы постичь это, требуется великое разумение… Живя в теле смерти, мы видим, что страсти временами тянут нас отпасть от Божией благодати, в которой единственно мы можем действительно ощущать себя бессмертными, победившими смерть и воскресшими прежде своей смерти. Земная жизнь, отче Симоне, неизбежно поворачивается к нам одним своим лицом, и это лицо скорби. В мире скорбны будете, — так говорил Спаситель (Ис. 16:33). Не омраченная скорбями духовная радость возможна лишь на «краю желаний», то есть в вечности. А до той поры, непостижимой и истинной, с нами пребывает одно покаяние. К любой радости всегда примешивается скорбь о ее утрате. В чем состоит наш монашеский подвиг? В отречении от мира и обретении Божественной благодати. Она и есть реки воды живой, которые потекут из нашего чрева, победившего плоть. Всякое духовное знание, которое мы собираем, усваивается лишь в уединении. Совершенная мера монашества — безмолвие. Непреходящий плод — чистота сердца. Полнота монашеского совершенства — бесстрастие. Бесстрастие — это и есть сокровенный вход в бессмертие, оно само есть бессмертие, ибо Божественная любовь бесстрастна, можно сказать, без-страстная страсть… Чтобы быть человеком в истинном смысле этого слова, спасение должно стать высшей целью…

Старец умолк. На колокольне гулко пробили часы.

— Батюшка, благодарю вас, отдыхайте. Простите меня и благословите! Опять забывчивость подвела…

Я осторожно вышел из его кельи, сознавая, что старец отдавал в этих беседах последние силы. Рядом отворилась дверь: келейник молча укоризненным взглядом проводил меня.

У проходной монастыря встретился отец Филадельф, ходивший взад и вперед вдоль скамей монастырского садика.

— А я вас давно дожидаюсь. Мне батюшка благословил в ваш скит перебираться! — Он говорил это с легкой улыбкой, сдерживая свою радость. — И не только меня, еще одного монаха, Иосифа, благословил. Я вас с ним познакомлю.

Со скамьи поднялся незнакомый монах и подошел к нам.

— Я, отец Симон, давно о пустыне думаю. Мне другого пути не нужно. Только я бы хотел сначала попробовать свои силы не в скиту, а где-нибудь в сторонке, — рассудительным баском заговорил этот коренастый крепкий сибиряк, внимательно присматриваясь ко мне.

— Кто ж этого не любит, отец Иосиф? Но сразу в уединение непросто попасть. Можешь для начала в скиту пожить, определиться на будущее и место подыскать…

— Договорились. Тогда благословите нам собираться в путь!

Условившись с монахами о дате отъезда, я поспешил на встречу с иеромонахом Игнатием и Валерой, а также москвичом Михаилом, пожелавшим присоединиться к поездке. То ли по молитвам старца, то ли так уж получилось, — с нами собрались ехать на Псху еще пять человек. Моего давнего друга Андрея уже не было в Лавре, и это окрасило печалью мои сборы.

Когда отец увидел всю нашу команду в полном составе, он заулыбался.

— Вот это я понимаю! Молодцы, что так дружно собрались на Кавказ! Может и мне с вами махнуть? — Он как будто помолодел, глядя на нас.

— Папа, а замерщики?

Отец шутливо ударил себя по лбу ладонью.

— А… ну, конечно, все забыл, эх я, Семен Семеныч…


***


Теплый воздух дробит очертанья.

С непокрытой иду головой.

Отрешаюсь от воспоминанья

Недоверия встречи с Тобой!

Оставляю дурные привычки,

Отвергаю свой мысленный хлам.

Воссоздай меня, Господи, лично,

Как разрушенный варваром храм!

Воссоздай на ромашковом поле,

Там, где теплого воздуха дрожь,

Отрешаюсь от собственной воли,

Чтобы путь мой на Твой был похож!

Принимаю Твои укоризны

И, не в силах себя побороть,

Отрешаюсь от собственной жизни,

Чтоб к Твоей приобщиться. Господь!


Пока не придет укрепляющая и спасающая благодать Твоя, Боже, все дела мои — словно песок морской, из которого дети строят, играя, свои крепости. Тленны они и ничего не стоят в вечности. Не желаю я мзды за суетные дела мои, Господи, чтобы не удовлетворилась этим ленивая душа моя. Но углуби во мне покаяние, сделай огненными мои молитвы к Тебе. Ты — Тот, на Которого она уповает и Которого ожидает. Ни день ни ночь не принесут мне Тебя, поэтому отрекаюсь я не только от ночи и дня, но и от всякого времени, ибо Ты — единственный властитель Его, и отказываюсь от всех иных путей, ибо все они без Тебя — беспутья и тупики. Отрешаюсь от ничтожной жизни моей, которая вся есть смерть, ибо только Ты — жизнь моя и любовь.



«АФОН»


Нет иных виновников всего зла, что творится в мире, кроме меня, Боже! Ибо если бы я с юности моей уразумел смертельную опасность всякого греха, то не давал бы воли испорченному моему уму и не потворствовал бы бесчисленным своим помыслам. Тогда хотя бы малая часть этого мира очистилась от греха, и сам мир стал бы немного чище. А ныне не покладая рук исправляю я совершенные мною злые дела, подобные множеству трав по лицу земли, и с горечью вижу, как многоветвисты они и сколько корней поросло из них, и это убивает меня отчаянием. Теперь не верю я мыслям моим и не верю даже душе моей, а всю надежду возложил на Тебя, Господи, Трисиянное мое Божество, и жду, окаянный, свидетельства Твоего (Лк. 2:29): Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром. Да не осмелюсь я ни по дерзости, ни по упрямству, а лишь по благодати Твоей, надеюсь, войти в несказанный свет Твой и да не опалюсь им, окаянный я грешник.


Пока мои друзья занимались сборами, позвонил из Москвы отец Пимен, радостный и взволнованный.

— Ты в Москву собираешься?

— Собираюсь, не один, с иноком. Нам старец благословил лошадь купить и денег на покупку дал, еще наместник помог. Нужно теперь седла купить и всякие конские принадлежности.

— Вот как, обзаводитесь хозяйством? Серьезная вещь. Я вечером на «Волге» к вам заеду. Потом в Москву отвезу, — великодушно предложил архимандрит.

— Спаси тебя Христос, отче! Будем ждать…

За чаем все вместе мы еще раз обсудили наше решение — перевезти отца в Адлер.

Мой друг, откинув назад голову, изучающее всматривался в нас.

— Значит, вы серьезно решили переехать? А не жалко от Лавры уезжать и от старца? А, Федор Алексеевич?

— Жалко, конечно, а что делать? Хочется к сыну быть поближе, — решительно ответил отец.

— Что ж, в этом деле есть что-то интересное… Вы пока дом приватизируйте. У меня, Симон, дел полно, сам понимаешь… Придется тебе этим заняться. Когда документы в мэрии будут готовы, тогда и я подключусь. — Архимандрит посмотрел на отца и пошутил: — Что, Федор Алексеевич, на Черном море, может, будете жить? Все к этому идет…

— Как Бог даст, отец Пимен, как Бог даст, — рассудительно ответил тот. — Получится переехать — хорошо, не получится — останемся здесь жить.

Вечером мы с архимандритом сидели в келье у духовника. Ему стало получше, и он полулежал на диванчике, опершись спиной на высокие подушки.

— Когда оформите дом, продавайте его и переезжайте в Адлер, как наметили. Бог вас благословит! А ты, отец архимандрит, помогай отцу Симону. Один он не потянет. — Старец с любовью смотрел на нас, радуясь нашей редкой совместной встрече.

— Есть у меня одна задумка, батюшка, — промолвил мой товарищ, слегка выгнув бровь и выжидательно смотря на отца Кирилла.

— Говори, говори, какая задумка!

— Помолитесь, отче, чтобы получилось открыть скит под Адлером! Хочу в горах подыскать место для полного уединения. Есть у меня большие любители уединенной жизни, особенно отец Херувим. Снова хочет на Кавказ переехать…

— Отец Херувим? На Кавказ? — Духовник задумался, сосредоточенно и глубоко. Затем сказал: — Передай ему, пусть ко мне приедет, побеседуем. А твоя задумка хорошая. Такое скрытое место в горах не помешает, да… А когда вы домом займетесь?

Мы переглянулись с отцом Пименом.

— А мы занимаемся, батюшка. Пока на стадии приватизации застряли. Если ее удастся оформить, то весной попробуем продать наше жилище. Сейчас нужно коня купить, братию в зиму продуктами обеспечить, также отцам Филадельфу и Иосифу устроиться на новом месте, — объяснил я положение дел.

— Бог вам в помощь, отцы!

Мы попрощались со старцем и уехали в Москву, забрав инока, искать конный магазин. В магазине конного завода пахло кожей и железом. Обилие всякой упряжи привело Евстафия в умиление.

— Боже мой, чего здесь только нет! И седла, и уздечки, и вожжи, и хомуты… Нужно выбрать самое подходящее! Дайте мне время, отец Симон…

После долгого осмотра удалось купить подковы, гвозди к ним, уздечки и вожжи. Больше всего капитану понравился хомут, который он сразу надел себе на шею. Однако седел для грузовых лошадей, как мы не расспрашивали продавцов, где их достать, по всей Москве не оказалось.

— Не унывай, отец Евстафий, еще раз навестим отца наместника. Он что-нибудь придумает! — посоветовал я приунывшему другу.

Услышав о нашем затруднении, отец Феофан вновь взял трубку:

— Это конюшня? Найдите седло для рабочей лошади! Есть? Выдайте два нашим монахам! — Он положил трубку. — Поезжайте на подсобное хозяйство, там возьмете два седла: одно грузовое, другое — для верховой езды!

— Отец наместник, не знаем, как вас благодарить, слов нет! — попытался я выразить свою благодарность, слегка подтолкнув локтем растерявшегося инока. — Благодари, Евстафий!

— Благословите, отец наместник! Очень вам благодарны, — оробел инок от неожиданности.

— Бог вас благословит! Ну, кто там у нас из водителей свободен? — обратился настоятель к келейнику. — Пусть отвезут их в скит…

Нагрузившись тяжелыми седлами, каждому по одному, мы, пыхтя, втащили их в машину. — Ну и дела… — крутил головой капитан. — Вот это наместник! Орел!

— Да, человек очень благородный… — согласился я. — Повезло нам с настоятелем, что и говорить… Недаром его отец Кирилл уважает!

Разложив дома свое имущество, мы принялись его упаковывать. Отец ходил рядом, недоумевал:

— Как же вы все это потащите, ребята?

— Нас много, папа, довезем как-нибудь… Ты, главное, не разболейся до моего приезда! — ответил я, возясь с длинными вожжами. Инок ревниво следил за тем, как я укладывал их в мешок.

— Аккуратнее, аккуратнее, отец Симон, а то спутаются, потом не распутаешь…

— А я буду ждать, сын, буду ждать, — приговаривал отец, взволнованно ходя вокруг нас.

— Вы что, снова сюда собираетесь, отец Симон? — Евстафий приподнял голову от седел, которые он обертывал старыми простынями, оберегая их от царапин.

— Батюшка благословил перебираться с Федором Алексеевичем в Адлер, поближе к Абхазии…

— Ага, вот как… Рад за вас! — Он отволок тяжелый мешок к другим мешкам, которых собралась уже целая куча.

В этот раз прощание с отцом не было уже таким грустным, как раньше.

— Буду ждать, сын, буду ждать… Вот, истинный Христос, верю, что у нас все получится, как отец Кирилл сказал! — говорил он, крепко потрясая мою руку. — Соловьевская улица еще увидит наш отъезд.

Нас радушно принял Ново-Афонский монастырь, где мы отслужили литургию. Игумен благосклонно разрешил нам съездить на монастырской машине в Команы, посетить место упокоения святого мученика Василиска и окунуться в небесно-голубые воды святого источника. При отъезде из Лавры нам выдали со склада гуманитарную помощь — шинели моряков образца 1918 года и такую же обувь. Ботинки монах Иосиф сразу же надел и теперь сильно хромал, вызывая у всех сострадание. Вернувшись в монастырь, он тут же выкинул эту древнюю обувь, а братия подобрала ему походные ботинки по размеру.

Матушка Ольга всплеснула руками, увидев нас всех сразу:

— Вот какие бравые хлопцы! А какие монахи-то хорошие — загляденье! На Псху всех везешь, отец Симон? — хлопоча у стола, сыпала она вопросами.

Иеродьякон Григорий сдержанно спросил:

— Лошадь покупаете, значит? Ну-ну… — Отведя меня в сторону, шепнул: — Ты не слишком-то с этим… — Он кивнул в сторону, намекая на что-то. Видя, что я его не понимаю, отец Григорий продолжил: — С Георгием, как ты его теперь именуешь — Евстафий? Вот-вот, с Евстафием будь осторожен. Сильно обидчивый, смотри, Симон, я тебя предупредил…

— Отцы, дорогие, а к нам Валера-милиционер заезжал на «Урале». Он сейчас в Гудаутах. Ловите его, пока не уехал…

Этим сообщением матушка нас сильно порадовала. Вдвоем с капитаном мы разыскали милиционера.

— Завтра еду, отец Симон! Если чего, места в кузове много, все рассядетесь! Везу муку на Псху. Дорогу, говорят, размыло, но с Божией помощью прорвемся, так? — весело говорил он, разглядывая нас с улыбкой, сверкая белыми зубами. — Ах ты! Чуть не забыл! — вспомнил Валера. — Вам железные ящики не нужны, от крыс продукты хранить? На военной базе полно, могу помочь…

Я согласился. Майор-абхаз подвел нас к складу, где возвышалась гора пустых металлических контейнеров, размером с большой чемодан.

— Все «б.у.», берите любой, не жалко! — распорядился майор и ушел.

Я долго выбирал среди множества ящиков, осматривая их и желая выбрать контейнер покрепче. Когда я нес его к машине, то удивился тяжести своей ноши.

— Валера, почему этот ящик такой тяжелый?

— Он железный, батюшка, потому и тяжелый. Не бойтесь, крысы зато не откроют…

В пути началась страшная болтанка. Постоянно раздражал лязг какой-то железки под кузовом. Ею оказалось подвешенное на крюк цинковое ведро. Дорогу действительно размыло так, что тяжело груженную машину качало с боку на бок, словно большую лодку. На перевальном подъеме мы остановились и попрыгали из кузова прямо в грязь. Недавно прошедшие ливни вызвали сильный оползень, и от дороги осталась лишь узенькая полоска, гораздо уже расстояния между колесами.

— Вот незадача! — пробормотал Валера. — Недавно ехал, дорога еще была. Но ничего, у меня две лопаты есть!

Мы по очереди кидали грязь, смешанную с камнями, в глубокий обрыв слева, освобождая место для проезда нашей огромной машины. Некстати начал моросить мелкий дождь. Водитель рычагом, сделанным из большой буковой ветки, сталкивал валуны в пропасть, одним глазом поглядывая на все более хмурящееся небо.

— Хватит, отцы, надо ехать! Только вы в сторонке стойте, пока я не проеду… Может, мне выпрыгивать придется!

Холодок прошел у меня по спине: как будет выпрыгивать Валера, если у него пропасть слева под боком, куда должен падать «Урал»? Тяжело завывая мотором, машина медленно двинулась по узкой колее. Пройдя метров пять, она начала заваливаться набок в сторону обрыва. Милиционер остановил грузовик и вылез на подножку, хмуро рассматривая крутой склон. Машина, словно раздумывая, покачивалась над пропастью.

— Евстафий, Михаил, тяните крюк лебедки вон к тому большому буку у дороги! — скомандовал он с решимостью. Те с готовностью потащили крюк. — Обвяжите трос вокруг дерева. Так! А теперь молитесь…

«Урал» тихо, миллиметр за миллиметром, пополз по раскопанной нашими лопатами раскисшей дорожке, кренясь еще больше набок. Из кузова в обрыв полетели какие-то мешки и рюкзаки, кувыркаясь по склону. От волнения я присел на корточки, боясь глядеть на Валеру и молясь за него всем сердцем…

Но крюк помог. Включив лебедку, смельчак удержал грузовик от падения, вырвав с корнем высокий бук, за который был укреплен трос, и выбрался на ровный широкий участок… Братья полезли в обрыв собирать попадавшие туда мешки и рюкзаки, застрявшие в кустах. Я запрыгнул на подножку «Урала».

— Валера, ты — молодец! — Все, что смог, я вложил в это слово.

— На войне как на войне, батюшка! Нам не привыкать… — Он взъерошил рукой свои густые волосы и усмехнулся. — Садитесь, чего там на подножке висеть…

Машина, разбудив собак, не торопясь въехала в спящее село, выхватывая светом фар то заборы, то маленькие домики в черной темени садов. Мы заночевали у хозяина на сеновале. Лежа на спине, я слушал, молясь, некоторое время голоса ночи: дремотную беседу моих товарищей, возбужденных и не остывших от дороги, затихающее стрекотание осенних сверчков и тонкий с подвыванием лай какого-то молодого щенка, выводящего одну и ту же жалобную ноту, должно быть, страдающего от привязи, на которую его впервые посадили…

Проснулся я от яркого солнца, ударившего в глаза через треугольный проем в чердаке. Некоторые из братий уже умывались во дворе, фыркая от утренней свежести, как молодые жеребята.

Мне захотелось проверить свой железный ящик, чтобы узнать, отчего он такой тяжелый. Открыв его, я обомлел: в нем лежали мины и гранаты. Друзья столпились рядом, удивленно разглядывая содержимое.

— Что смотрите? — К нам подошел милиционер.

— Валера, погляди, что я взял на складе… — Он заглянул внутрь и расхохотался. — Отец Симон, это я обратно не повезу! Должно быть, кто-то из солдат себе для дома припас и припрятал, а вы взяли… Не унывайте, мины и гранаты нам пригодятся. Мы ими дорогу будем расчищать, если завалит…

На утренний чай всех нас пригласил Василий Николаевич.

— Ну, отцы, дай Бог нам покупочку сегодня совершить! В десятом часу пригонят коня с перевала, с самого Северного Кавказа. Справный конь, я вам скажу. Все честно, законно. Здоровый жеребец, трехлетка, без всякого обмана! Не то что со мной в Сухуми сотворили… Как говорится, глупее дурака только старый дурак!

— А что случилось в Сухуми, Василий? — спросил Михаил, давно уже знакомый с пчеловодом.

— Как-то поехал я с супругой корову продавать на рынок. Продали нормально, три тысячи чистыми по тем деньгам взяли, все чин чинарем. Деньги я аккуратно пересчитал, сунул за пазуху. Идем, значит, с рынка по улице. Какой-то абхаз подходит ко мне и толкует: «Видел я, как ты корову продал. Хорошая корова. Сам хотел купить. Пока к ней присматривался, ходил вокруг да около, а ты уже продал. Слушай, — говорит, — сам жалею, что не купил…» Пока он мне так растабаривает, смотрим, какой-то богач в белом костюме и шляпе, с папкой под мышкой, нам дорогу перебегает. Бежит, значит, куда-то, а папку-то и выронил. Наш абхаз хвать ее и раскрыл! А там новенькие сотки, одна к другой. Считает, ровно три тысячи рублей. «Вот, брат, как нам с тобой повезло! — говорит. — Давай пополам возьмем: полторы — мне, полторы — тебе!» «Нет, постой, — говорю, — мне чужих денег не надо!» А тот глаза выпучил, не понимает. «Как не надо? Даром же, бери, ну!» Я — ни в какую. А он поглядел на меня с кривой усмешечкой и злобно так: «Эх ты, лопух! Скажи спасибо, что тебе повезло! Если бы ты эти деньги взял, мы твои три тысячи из тебя здесь на улице вытрясли бы!» Мафия, одним словом…

К чаю подошел лесничий и присоединился к нашему разговору. Пока мы сидели за столом, черкесы-пастухи привели коня. В десять часов совершилась покупка. Серый в яблоках жеребец-трехлетка был красив. Издали он казался серебристым. Евстафий смотрел на него влюбленными глазами. Старик-черкес цокал языком, приговаривая: «Эх, конь! Серебро!»

— Сильная лошадка, ничего себе! — высказал свое мнение пчеловод. Лесничий тоже несколько раз обошел коня вокруг и одобрительно звонко хлопнул ладонью по крупу. Тот присел на задние ноги, пугливо поводя ушами.

— Диковат еще…

— Батюшка, как его назовем? Благословите! — взволнованно спросил инок.

— Давай назовем его Афон! — Не знаю почему, вспомнилось мне это слово.

— Отлично! Ах ты, наш Афонюшка! — Капитан звучно чмокнул коня в морду, от чего тот дернулся в сторону, однако Евстафий крепко держал его за уздечку. Но под седло он не давался никому.

— Учить его надо, вот что! — вмешался егерь. — Сумеешь, отец Евстафий?

— Василий Ананьевич, если расскажете как его учить, я сумею!

Длинным караваном, который замыкал инок, тянущий упирающегося Афона за уздечку, мы шли по известняковой тропе, в белых камнях и зарослях вечнозеленого самшита, вдоль лазоревой Бзыби наверх в скит. Рядом со мной вприпрыжку бежал Ванечка, радуясь свободе и множеству интересных гостей. На двух лошадях впереди лесничий и пчеловод везли седла, хомут, подковы, гвозди и упряжь. Валерий, рабочий из Лавры, с которым мы сдружились еще во время строительства церкви на Грибзе, как обычно, путался в своих длинных ногах:

— Чего это я сегодня так спотыкаюсь?

Распахнувшиеся просторы долины не отпускали взгляд: горные перевалы синели над рекой, такие родные и знакомые, словно заждались нас. Вслед за нашим караваном летела какая-то одинокая сойка, смешно вскрикивая и торопливо перелетая с ветки на ветку.


Не воображением, не мечтанием возбужденного ума вниду за сокровенные завесы священного бытия Твоего, Господи, но сердцем своим, осиянным несозданным Твоим светом, Возлюбленный Иисусе, туда, где дух мой по дару Твоему станет единым и цельным, постигая Твою неизреченную любовь и всецело становясь ею. Перестал я слушать рассказы слепых о том, как должно выглядеть солнце любви Твоей, ибо становились их слова свинцом в душе моей. А те из них, кто пытались показать мне пути Твои, показали мне лишь бездны и пучины. Воскреси меня из небытия, Воскресший Иисусе, иссеки во мне все, что чуждо Святому Духу Твоему, мечом премудрой мудрости Твоей, а пожаром неугасимой любви обрати в пепел мои дурные страсти и мечтания, чтобы узрел я Тебя незамутненным чистым оком преображенного благодатью духа и навеки соединился с Тобой, Богом живым, Победителем смерти.



БЗЫБСКИЕ ПЕЩЕРЫ


Когда я пребываю в любви к Тебе, Боже, тогда весь целиком пребываю в Тебе Самом, Любви беспредельной. Когда в сердце моем вспыхивает Христова любовь ко всем, пришедшим в этот мир и изшедшим из него, то бытие всех людей становится поистине моим бытием. Сладчайший голос Твой, Иисусе, да услышу я: Прощаются тебе грехи твои! (Мф. 9:2), ибо не желаю возвращаться к тем, кто прощает сам себе грехи свои. Жажду услышать святые слова эти из благодатных уст Твоих, ибо без озарения Твоего сокровенных глубин души моей я даже не смогу во всей полноте увидеть грехи мои, а увидев, без Твоей помощи не вынесу такого ужасающего зрелища, ибо видеть свой грех, по благодати Твоей, есть начало созерцания.


Росистый луг и сверкающие капли на крыше церкви красноречиво свидетельствовали о том, что осень становится полноправной хозяйкой в притихших лесах. Сладко веяло дымком из кухни, где кашеварил капитан. Ржанье коня за домом означало одно — наш конь прижился и просит куска хлеба с солью. И правда — когда я вышел из притвора церкви, Афон пасся в садовых клеверах, насторожив уши в сторону кухни. Приятно было подойти к красивому животному и погладить его теплую вздрагивающую морду с крупными темными глазами.

— Отец Симон, осторожней с конем! Он еще дикий! — крикнул капитан, выглянув в окно.

Евстафий ревниво относился ко всем попыткам гостей и братии подружиться с конем, утверждая, что хозяин должен быть у лошади один. Только мне и Ванечке разрешалось угощать коня сахаром. В несколько дней наше увеличившееся братство подтянуло все дела по скиту и заготовке дров на зиму. Рюкзаки с вечера стояли наготове. Ваня проверял свои рыболовные снасти, засыпая меня вопросами:

— Отец Симон, а на Грибзе много рыбы? А когда мы придем туда, то сразу пойдем на рыбалку? А там удилище хорошее найдется?

Его звонкий голосок разносился по скиту и очень пригодился на литургии — Ваня обладал отличным слухом и слаженно пел с лаврскими отцами. В завершение он поразил всех торжественным перезвоном на наших церковных «железках», висящих на поперечной стропильной балке. Харалампий, причастившись, ушел в свою келью, сославшись на занятость. Иеромонах Филадельф и инок Евстафий ходили неразлучно вместе, обсуждая пчеловодство, коневодство и поварское искусство. Казалось, между ними возникло полное взаимопонимание и началась дружба навеки, что не предвещало, как водится, ничего хорошего.

За день до нашего ухода приехал лесничий, и наши коноводы, взяв коня, до вечера гоняли его по саду, приучая к седлу. Вечером они оживленно обсуждали свою работу:

— Я говорю вам, отец Евстафий, толк из коня будет! — говорил степенно Шишин, прихлебывая чай и щедро заедая его булкой с медом.

Инок суетился у стола, стараясь услужить гостю:

— Вы постарайтесь, Василий Ананьевич, я вас отблагодарю.

— Нам благодарности не надо, всегда рады монахам помочь! Еще денек здесь побуду, помогу…

— Хотите, я для вас икону напишу святителя Василия Великого? — не отставал капитан.

— Что ж, это можно, напиши… А я до зимы разок в неделю заезжать к вам буду, проверять, как идет учеба… — благодушным говорком отвечал егерь, сознавая свою полную ответственность за обучение коня.

Поднявшись на Грибзу, все братство единогласно устремилось на рыбалку. После шумной, не по рыбачьей традиции, рыбной ловли отличился Ванечка — восемнадцать форелей было записано на его счет. У остальных леска путалась в кустах, крючки цеплялись за донные камни или рыба срывалась, с плеском падая в воду. Ваня старался больше всех, но тем не менее общий улов снова составил чуть больше двух десятков положенных нам форелей. Когда мы разбрелись по берегу, то неожиданно набрели на самодельную коптильню в виде шалаша. Возле костра хлопотал сын Василия Николаевича, подбрасывая в него хвойные ветки. На жердях над костром висело множество крупных рыб. Отец Филадельф и Ванечка остолбенели:

— Это надо же, столько рыбы здесь поймать!

— Вася, ты уже сколько дней здесь находишься? — спросил я, озадаченный таким уловом, хотя сам давно уже перестал ходить на рыбалку.

— Сегодня третий день, завтра домой. — ответил тот, отмахиваясь рукой от повалившего густого дыма.

— А в день сколько ловишь?

— Штук сто — сто двадцать, минимум, — ответил Василий, с усмешкой смотря на наш улов. — Возьмите у меня десяточек.

Он протянул мне связку копченой форели.

— Как же ты умудряешься ловить столько форелей? — Иеромонах не находил слов от удивления. — Какой-нибудь секрет есть?

— Места надо знать… — Рыбак рассмеялся.

Отец Филадельф не нашелся что ответить. Эта тема послужила причиной долгого обсуждения способов и секретов рыбной ловли у местных рыбаков.

После общей ухи и чая мы уединились с иеромонахом на скамье под высокой пихтой с чудесным видом на заснеженный Чедым. Свежий снежок припорошил скалы, и они сияли над темно-лиловым пихтарником багряными закатными всполохами.

— Я, отче, никак пока не выберу, что мне больше по душе: скит или Грибза. Но, кажется, пока мне лучше пожить в скиту. Как вы думаете? Хочу научиться работать с пчелами, — говорил иеромонах, любуясь остроконечной вершиной, возносящейся над нашими головами.

— Давай начнем со скита, отец Филадельф. Обживись пока на Решевей, а за это время потихоньку подыщем местечко на Грибзе, где-нибудь на этой поляне. У вас, похоже, с Евстафием сложились хорошие отношения? — осторожно спросил я.

— Он очень толковый человек, и у него многому можно поучиться. Только он несколько странный… — Иеромонах задумался. — В общем, поживем — увидим… Можно, я у вас останусь, когда братья уйдут на Решевей?

— Конечно оставайся. Нам нужно тропу прорубить в альпику, треть уже готова. Тут верховья реки рядом, но повсюду сплошь густые заросли. Этой тропой можно будет спускаться сверху, если придется через хутор Санчар ходить, кто знает…

Братья стали готовиться к спуску на Решевей. Мальчик ни за что не хотел уходить, прося оставить его жить на Грибзе вместе со мной.

— Батюшка, мне нравится быть отшельником! Вы увидите, я смогу, — говорил он, чуть не плача.

— Ваня, мы уходим с отцом Филадельфом высоко в горы. Там тебе быть опасно. Отшельником станешь, когда школу окончишь. А сюда придешь со мной в следующий раз, хорошо? — уговаривал я приунывшего друга.

— Да-а-а, следующего раза, может, не будет… Это вы так говорите, — протянул он уныло.

— Откуда ты знаешь? Бог даст, мы же не расстаемся навсегда…

Этот довод победил уныние мальчика.

— Ну ладно, отец Симон, я вам верю!

Неделю мы с иеромонахом рубили толстые ветки замшелых кустарников, пробивая скрытую тропу в верховья Грибзы. За эти дни Филадельф мне нравился все больше и больше своей внутренней чистотой и сокровенной красотой целомудренной души. При работе с топором он проявил упорство и настойчивость, удивившие даже меня. Кавказ ему сразу стал родным, словно он всю жизнь провел в горах.

— Отче, а топор ты ловко в руках держишь, видно, не впервые? — спросил я, удивленный тем, что мне не удается догнать его в работе.

— Я же вырос в деревне. С отцом много поработал, сами дом срубили. Мне бы на Грибзе келью построить: очень здесь нравится. Эх, времени до зимы немного осталось… Может, сейчас начнем валить стволы, не будем откладывать это дело до весны, правильно, отец Симон?

Я согласился, поскольку моя предстоящая поездка в Россию внушала мне серьезные опасения, что до конца осени не успею вернуться на Псху. В азарте работы мы успели заготовить достаточно бревен на половину венцов для кельи отца Филадельфа, пока затяжные дожди не согнали нас вниз на Решевей.

В скиту инок продемонстрировал нам первые успехи в обучении коня:

— Наш Афоня смекалистый, уже под седлом ходит…

— А можно проехать? — не утерпел я.

— Можно, только недалеко. Вдруг понесет… — осторожничал капитан.

— Евстафий, я же ездил раньше и лошадей немного знаю. У самих белая кобыла была в Таджикистане, — привел я свои доводы.

— Так то кобыла, а это — конь! — Он ласково потрепал коня по морде. — У меня на них чутье есть. Если в глазу у коня синий огонь, значит, он дурной, бешеный… А этот, у, дурачок! — Евстафий потянул жеребца за узду, когда тот мотнул головой, ловя губами его руку. — Этот у нас нормальный…

Я сел в седло и выехал за калитку. Словно в далекой юности, мы помчались по лесной тропинке, раскидывая в стороны опавшие рыжие листья. Афон легко слушался команд и своими повадками показывал, что он понимает человека. Проскакав километра полтора, я повернул обратно. У калитки, за которой маячило лицо Харалампия, меня ожидал встревоженный инок:

— Отец Симон, так далеко даже я не ездил…

— Ладно, Евстафий, не бурчи… Молодец, обучил коня! А вот как он под плугом будет ходить?

— Это сложно, батюшка. Всю зиму придется учить. Надеюсь, до весны что-нибудь получится, — осторожно ответил он. — Зато грузы на нем уже можно возить!

— И то слава Богу! Отвезешь наши рюкзаки на Псху? — Евстафий вспомнил, что мне предстоит поездка в Москву, и опечалился. — Ну, это же не скоро? Месяцок-то побудете?

— Побуду, но хочу с отцами на Пшицу сходить. Еще одну церковь хочется там заложить, как батюшка благословил. Ты пойдешь с нами?

Инок задумался:

— Пойти-то хочется, но надо с конем остаться. Считайте, у нас еще один человек добавился, а я как бы к нему приставлен…

— Отец Симон, у меня груз лежит на Псху: печка железная и еще кое-какой инструмент. Поможете на келью забросить? — Харалампий весь ушел в свои келейные дела и теперь ожидал от нас помощи.

— Как, отец Евстафий? Теперь-то уж конь действительно пригодится, поможем?

— Это можно, хоть сейчас, — добродушно ответил капитан, похлопывая по крупу коня.

Обрадованный строитель кинулся обнимать Евстафия:

— Мне еще несколько бревнышек нужно из лесу подтащить. Срубить-то срубил, а забрать не могу…

Несколько дней мы занимались кельей нашего друга вместе с Афоном, когда конь прошел настоящую проверку на подтаскивании бревен волоком. Эта работа оказалась для жеребца непривычной — он пугался и путался в постромках. Здесь я впервые заметил, как нервничает капитан: лицо его побледнело, он переживал больше своего подопечного.

— Евстафий, спокойнее, ты же так еще больше коня пугаешь! — пришлось мне сделать замечание иноку. Тот стойко промолчал.

Настали чудесные тихие осенние дни. Жара ушла, и солнечное тепло приятно грело лицо. Сладковатый запах опавшей листвы наполнил окрестности. Давно подбирался я к Пшице, и теперь, похоже, все устраивалось как нельзя лучше. Наш Афон повез самые тяжелые рюкзаки: мой, с богослужебными книгами в молочной фляге, и Михаила — с продуктами: лущеной кукурузой и красной фасолью. Отец Евстафий довез наши рюкзаки до Псху и попросил отпустить его обратно, сославшись на то, что конь молодой и устал за эти дни. Большим палаточным лагерем мы заночевали на лугу в пойме Бзыби. Дальше быстрая река, заворачиваясь в воронки, с шипеньем срывалась с гранитных глыб в узкое горло темного каньона.

Еще один утомительный переход — пыльный, потный и душный, из-за отсутствия движения воздуха в каньоне, привел нас в известняковые скалы к подножию монашеских пещер. С благоговением мы поцеловали большой литой крест в углу грота и пропели литию о всех подвизавшихся и убиенных на Псху монахах. К вечеру стали устраиваться на единственно ровном месте — бугристой и шершавой, как наждак, серовато-белой скале, слегка покатой в сторону реки. Каждый начал выбирать и устраивать себе ложе поудобней: стелили мох, подкладывали пихтовые ветви. Я наблюдал за лаврским Валерием: он бросил походный коврик на камень и теперь спокойно лежал на боку, подперев голову рукой и добродушно посматривая на суету своих товарищей.

— Валера, а ты почему не устраиваешься? — Я положил коврик рядом с ним и с облегчением присел, вытянув ноги в тяжелых пыльных ботинках.

— Зачем устраиваться? Мне и так хорошо… — улыбнулся он в ответ, проявляя полную непритязательность. Его поступок показался мне очень красивым по своему простому аскетизму и неприхотливости. Для себя я решил во всем подражать такому образу поведения. Очагом и кашей занялся Михаил, расторопный и смышленый москвич.

— Батюшка, завтра у нас подъем по этому обрыву? — Все посмотрели вверх, задрав головы и разглядывая нависающие глыбы.

— Возможно, Михаил. Нам натоптанная тропа не нужна. Попытаемся подняться по звериным тропинкам, как зверь ходит. Там поищем место для церкви Иоанна Предтечи. Но у меня ко всем просьба: прошу сохранить наши поиски в тайне!

— Батюшка, поживем здесь, помолимся, а? — выжидательно спросил отец Филадельф. Все молча поддержали его и ждали моего ответа.

— А сколько у нас продуктов осталось?

— На неделю вполне хватит! — отозвался москвич, проверив содержимое своего рюкзака и прикинув на глаз количество пакетов с продуктами, лежащих у очага.

— Хорошо, неделю поживем… — согласился я, вспомнив, что у меня остался небольшой мешочек ржаных сухариков. За неделю, которую мы ползали по обрывам, разыскивая скрытые гроты и пещеры, аппетит у нашего братства сильно увеличился. Вечером монах Иосиф удивленно спросил:

— Миша, а почему порции стали такие маленькие?

— Думал, что продуктов хватит на неделю, но, видно, ошибся… Все уже съели! — сокрушенно ответил тот, перетряхивая свои пакеты.

— Так что же? Голодными будем пещеру искать? — подал голос отец Игнатий, до сей поры усиленно молившийся по четкам.

— Не совсем голодными, но около того… У меня есть небольшой мешочек черных сухариков! — Я достал его из рюкзака. У всех вытянулись лица.

— Да он же совсем небольшой… — приуныл высокорослый Валера.

— Батюшка, дайте мне сухари, будем делить, чтобы всем досталось поровну! — сказал математик, взяв у меня сухари и внимательно их пересчитывая. — Кусочков по пять на всех будет.

Мне пришлось взять слово:

— Отцы и братья, у нас завтра последний день, чтобы разыскать подходящую пещеру для церкви Иоанна Предтечи! Помолитесь, прошу вас…

— Отче, как раз завтра день Усекновения его честной главы! — сообщил отец Филадельф, посмотрев в маленький церковный календарик.

Продираясь сквозь колючие кусты вдоль гигантских карстовых обрывов и стараясь не смотреть в бездну под ногами, мы неожиданно вылезли к кристально чистому ручейку, лепетавшему в узкой расщелине. По-видимому, он тек с альпийских лугов и исчезал чуть ниже в скальных щелях. Попросив усталых спутников отдохнуть у ручейка, я в последней надежде устремился в карстовые лабиринты. Метрах в пятнадцати от ручья мое внимание привлек удивительно красивый полог из плюща, свисающий со скалы. Откинув его, я перестал дышать от удивления: за зеленым пологом, словно маленькая сухая келья, находился грот, вполне подходящий под маленький храм. Внутри стоял зеленоватый полумрак, солнечные лучи рисовали на стенах красивый узор из листьев плюща.

— Слава Тебе, Боже! — прошептал я пересохшими губами. — Наконец-то…

Всем братством мы прочитали Акафист святому Крестителю и Предтече Иоанну и стали поздравлять друг друга с неожиданной удачей. Братья поглядывали на меня, ожидая, когда мы начнем спуск на тропу.

— Михаил, ты самый опытный, помнишь как мы спускались?

Тот оглядел склон и почесал в затылке:

— Вроде помню…

— Тогда помоги отцам спуститься, а я немного помолюсь и догоню вас. Жалко уходить…

В пещере стояла полная тишина. В нее не залетали даже голоса моих друзей, спускающихся по скалам. Я встал на колени: невыразимое счастье обняло мою душу, вместе с благодарностью к святому Предтече, которого всегда любило мое сердце. Покой, великий жизнеутверждающий покой овладел всем моим существом. Исчез зеленый плющ перед глазами, исчезла пещера, и даже сам я потерял представление, где нахожусь. Тот зеленый полусвет, в котором я молился, превратился в мягкое голубоватое сияние, мерцающее во всех направлениях, открывал ли я глаза, или закрывал их. «Останусь здесь навеки, Господи! Разве можно уйти от Тебя?» — мелькнуло в душе, охваченной молитвой. Я не ощущал ни рук, ни ног, ни даже самого тела и не представлял себе, как я пойду к братьям, если оно исчезло.

Слабые крики — «С-и-и-и-м-о-н! С-и-и-и-м-о-н!» — медленно извлекли меня из забытья, и я вновь обнаружил себя стоящим в пещере на коленях перед зеленым занавесом плюща. «О Боже! — вспомнилось мне. — Ведь еще нужно спуститься со скал!» А сил идти, и даже желания двигаться, не было совершенно. Последним усилием я заставил себя подняться и тоскующим взглядом обвел в последний раз пещеру святого Предтечи. «Я вернусь сюда, непременно вернусь, если Ты, Господи, позволишь! Святой Предтеча, помоги мне!»

В затекших ногах, особенно в правой, ощущалось сильное покалывание. Пришлось даже несколько раз постучать ботинком по скале, чтобы восстановить кровообращение.

Флягу с книгами я оставил в углу, завалив ее камнями. Путаясь в направлении, я наконец выбрался на тропу вниз, но обнаружил там только Михаила и иеромонаха Филадельфа.

— А где же остальные? — недоуменно спросил я у москвича.

— Не знаю, спускались за нами… Куда они подевались? — Он принялся кричать, зовя товарищей. В скалах заметалось пугливое эхо.

Ответные слабые крики послышались неожиданно далеко впереди от того места, где мы спустились. Волнуясь за своих товарищей, мы устремились на их поиски. Исцарапанная и усталая тройка пробиралась сквозь непролазные заросли самшита. Сверху сыпались камни. Цепляясь за деревья, по круче спускался отец Игнатий, за ним монах Иосиф, последним, неуверенно балансируя руками, лез Валерий.

— Куда вы подевались, отцы? — недоуменно встретил их Михаил.

— Это вы куда подевались? — сердито ответил монах. — Как в воду канули… Ну, мы и полезли сами. Куда ни глянем, всюду пропасть… Так и ломились вдоль обрыва по зарослям…

— Простите, где-то я вас упустил… — Москвич сильно сокрушался. — Думал, вы за мной идете. Простите, не заметил… Давайте здесь заодно перекусим, как раз всем по сухарику осталось!

На этих сухариках мы добрели до Псху, где наши последние силы подкрепил обильным ужином Василий Николаевич, усадив всех за длинный стол во дворе. Любознательный математик расспрашивал хозяина о Святой горе, возле хутора Санчар.

— Как же, гора истинно святая! — Пчеловоду приятно было поделиться своими сведениями. — Говорят, в прошлом веке там было явление Матери Божией! С тех пор хуторские частенько там слышат то монашеское пение, то колокольный звон, а некоторые даже видели в пещере, как монахи службу служили. Позвали потом людей, искали-искали пещеру, да не нашли, не тут-то было… Кстати, батюшка, то старинное Добротолюбие, что вам моя родня подарила, там и нашли — на Святой горе, в сундучке лежало. Были и еще какие-то книги, но я запамятовал…

— А что, там тоже монахи жили? — спросил я у пчеловода.

— Да, как раз под горой у них монастырек стоял, но от него ничего не осталось…

Взволнованные услышанным, все стали бурно обсуждать наш предстоящий поход на Святую гору. Решено было пойти на Санчар утром.

Несмотря на усталость, мы забрались на лесистую вершину по узенькой тропинке. На небольшой поляне у обрыва стояли три деревянных креста с букетиками засохших цветов: кто-то ходил сюда молиться. Место было красивое: на север, рукой подать, возвышался Санчарский перевал, на юг открывалась долина Псху, вплоть до Серебряного хребта. После Акафиста Иверской иконе Матери Божией всеми овладело желание обрести немедленно чудесное явление монахов, служащих литургию в невидимой церкви. Но сколько мы ни облазили гротов и потаенных мест, никакого храма не нашли, и даже не услышали монашеского пения, хотя Михаил прикладывал ухо к скале и уверял, что слышит колокольный перезвон.

Утром в дом Василия Николаевича послушница Надежда привела своего сына.

— Отец Симон, мальчик совсем заждался вас! Говорит, что вы обещали с ним пойти еще раз на Грибзу.

— Хорошо, пусть идет. Вместе будет веселее! — пошутил я, потрепав Ванечку по плечу. В шестом часу вечера мы уже снимали рюкзаки с потных плеч, принюхиваясь к запахам из кухни. Ваня сразу же побежал к ручью пускать кораблик. На следующий день наши гости начали готовиться к отъезду.

— Батюшка, благословите вас дождаться на Псху, если вы поедете в Сергиев Посад. Нужно в Москву взять сыра и орехов для знакомых, — попросил меня Михаил. С ним отправился Валера, а также монах Иосиф, спросив разрешения осмотреть Псху и окрестные хутора. Они ушли, а ко мне подошел Евстафий:

— Отче, есть одно серьезное дело! Помогите мне с отцом Филадельфом коня подковать. Вы с иеромонахом держите его ногу, а я буду набивать подковы, а то без них конь копыта на камнях посбивал.

Инок привязал коня к столбу и подал нам знак приступить к работе. Передние ноги жеребца он подковал быстро, точными ударами вбив гвозди в копыта. А с задними ногами нам пришлось помучиться: как только мы брались за ногу, а Евстафий прицеливался молотком, держа в руке гвоздь, конь легонько дергал ногой. Мы с Филадельфом летели на землю, а инок ударял себе молотком по пальцам.

— Ах, чтоб его! Не знаю, что-то во всем этом я упускаю, а что — не пойму, — пыхтел капитан.

Еле-еле мы подковали две задние ноги, совершенно выбившись из сил, и конь, фыркая, убежал в сад, где начал щипать траву, сердито посматривая на нас темным глазом. Приехавший в гости Шишин недовольно поморщился:

— Евстафий, надо было ногу ему подвязать, и все дела! Что это ты не догадался?

Тот развел руками:

— Виноват, Василий Ананьевич…

— Как жеребец вас не поубивал, удивляюсь… — Лесничий внимательно осмотрел всех нас. — В грудь попадет копытом — считай, конец.

С небосвода лучилось последнее убывающее тепло, и я собрался на Грибзу, чтобы прибраться в келье. В скиту остались иеромонах, занявшийся пчелами, и капитан, обучающий коня ходить под хомутом и упряжью для плуга.

Меня заставили оторваться от укладывания рюкзака угрожающие крики:

— Стоять! Стоять! Ты куда-а-а-а? Стоять, кому сказал? — В окошко я увидел, что это Евстафий учит своего коня, держа в правой руке хворостину, а в левой — уздечку.

— Евстафий, что это ты так строго с конем? Лучше лаской обучай! — посоветовал я.

— Обучишь его лаской, как же… Норовистый, шельмец! Но к весне, я обещаю, пахать научится, — повернув голову, через плечо ответил капитан.

Ваня, подпрыгивая от радости, бежал впереди меня.

— Батюшка, я тропу хорошо запомнил, хотите, без подсказки вас приведу?

— Давай, действуй! — я шел позади, с удовольствием вдыхая аромат осеннего леса. Пока я занимался заготовкой дров, мой друг довольно удачно ловил рыбу. К вечеру он всегда возвращался с небольшим уловом. За ужином Ваня вдруг сказал:

— Батюшка, а почему отец Евстафий говорит, что в скиту он старший, а вы с отцом Филадельфом на Грибзе будете жить? Он что, вас выгоняет?

— Если мы, Ваня, поселимся с иеромонахом на Грибзе, он и будет тогда в скиту старшим!

— Нет, не так! — наморщив лоб, пытался разобраться мальчуган. — Он говорит, что он все равно старший!

— Это он шутит, Ваня! Не обращай внимания…

Убрав инструмент под камень и спрятав богослужебные книги в тайник, я обратился к моему другу:

— Ну, Ваня, три дня уже прошло, пора домой!

— Как три дня прошло? Мы же только что пришли!

Я рассмеялся, вспомнив, что так же терял представление о времени в своем далеком детстве:

— Пора, пора, дорогой! Нужно вниз идти… — Я погладил приунывшего мальчика по голове.

— А я, батюшка, вот так всю жизнь могу в лесу прожить, запросто! Мне нравится! — восторженно воскликнул он.

— Мне самому нравится, Ваня, да нужно в Москву ехать.

При воспоминании о поездке я погрустнел. Как специально, посыпал мелкий осенний дождик, который словно провожал меня в далекий нелегкий путь. «Когда еще свидимся с тобой, милая моя церквушка?» — в последний раз обернулся я назад. Все скрылось за мелким бисером дождя, в котором рассыпались туманные очертания моей любимой поляны на Грибзе.


Ни бегство в пустыню, ни глубокие пещеры, ни удаление от людей не составляют сути спасения. Если Ты, Господи, даруешь мне благословенное уединение, приму его как драгоценную привилегию, хорошо зная, что вращение души моей в суете мало полезно для спасения. Открыл Ты мне, недостойному, Иисусе, что, чем полнее и глубже покаяние, тем больше и всеохватнее Ты находишься во мне и являешь Себя в свете неприступном, что и возводит душу в священное безмолвие, ибо Ты Сам Себя приобщаешь моему духу. Безгрешный, приобщившись духу моему, Ты делаешь и его безгрешным, а как Даритель жизни, ты умножаешь ее во мне. Прикосновение чудотворной десницы Твоей придает мне силы противостоять всякому злу. Встань же, распрямись, дух мой, ибо Господь Твой владычествует в тебе над жизнью и смертью.



ПОТЕРЯВШИЙСЯ В МИРУ


Ты открыл мне, Господи, что жизнь всякого верующего в Тебя есть повторение Твоего крестного пути. Но это не ввергает душу мою в безысходное отчаяние, но, наоборот, освобождает ее от всякого страха и малодушия. Много есть путей на свете, и конец их — тьма кромешная, но этот путь крестный — единственный, так как прямо и верно приводит к Тебе, Иисусе, ибо Ты есть путь жизни. Кто победит на этом пути, Боже? Кто дойдет до конца, где дошедшего ожидает вечная свобода? Тот, кто не отводит ни на миг любящего взора своего от Тебя, Сладчайший Иисусе, не исходит ни на мгновение из священного богозрения! Просвети и укрепи очи мои сердечные, Боже, чтобы беспрестанно созерцать прекраснейший Лик Твой, красота которого спасет мир!


Когда я приехал в Сергиев Посад, моя уверенность в быстром завершении всех дел сильно поколебалась. Отец радовался моему приезду, но озабоченно рассказывал о приходе инженера и замерщика, не понимая, для чего все это и с чего нам нужно начинать. А когда при хождении по кабинетам обнаружилось, что мне необходимо заново сделать план дома и участка и собрать кучу справок, я понял, что засел крепко. Началась затяжная бумажная волокита. К тому же в Лавре монахи поразили меня удручающей новостью: отец Кирилл находится в закрытой больнице, называемой «Кремлевская». Как мне попасть к нему, никто не знает, без знакомых к батюшке не пройти. Я сильно расстроился, тем более, что дела с документами словно не двигались.

По утрам уже подмораживало. Внизу в балке на голых липах кричали, не смолкая до вечера, горластые вороны. Багровый диск солнца садился за пустым промерзшим полем, потухая в далеком лесу, чернеющем на краю горизонта. Молитва как будто уменьшилась, съежилась, и ее голос стал таким же слабым, как голос сверчка где-то под полом. Осталась одна отрада — писать стихи, и в них душа моя словно немного оживала, вспоминая простые радости горной беспечальной жизни.

Каждое утро я шел в мэрию, в безликие бесконечные коридоры, пропитанные табачным дымом, и стоял там под каждой дверью в медленно двигающейся очереди. Некоторые чиновники смотрели на меня с усмешкой, но уже встречались в кабинетах верующие женщины. Они смело брали у меня благословение, не смущаясь присутствием народа. Среди них-то и нашел мне Бог верных помощниц, которым в виде благодарности я приносил небольшие иконки и первые лаврские книги, отпечатанные в типографии отцом Анастасием. В документах по дому началось какое-то движение.

Заметив мое уныние, мой добрый товарищ предложил съездить вместе с ним на два дня на издательской «Ниве» в Оптину пустынь, где у отца Анастасия было какое-то дело с оптинскими монахами. Не помню, как это вышло, видимо, срезая путь на Калугу, мы сбились с пути. Необозримо пустынные поля окружили нас. Указателей не виделось ни в одном направлении, людей тоже. Наконец далеко на горизонте показались две человеческие фигуры. Это были старичок со старушкой, которые возвращались с поля с котомками за плечами. Они толково и доходчиво объяснили нам, как выбраться на Калужское шоссе.

Когда мы проехали по полям час или два, стало ясно, что мы снова заблудились. Повернув обратно и плутая на перекрестках, мы неожиданно вновь выехали на наших старичков. Их удивление отпечаталось на добрых морщинистых лицах. Нам пришлось опять услышать долгое и толковое объяснение. Сконфуженные, мы отправились в указанном направлении.

— Если еще раз на этого деда с бабкой выедем, я уже не смогу спрашивать у них дорогу, — сердито проворчал архимандрит.

— Я тоже, — уныло пришлось подтвердить мне. Как бы там ни было, мы все же с огромным облегчением к вечеру въехали на территорию Оптиной пустыни, позабыв о дорожных приключениях.

Игуменом монастыря состоял наш лаврский духовник, опытный и рассудительный монах, с которым мы перевозили в Лавру святыни преподобного Серафима.

— Расскажи, расскажи, как пустынничаешь, отец Симон! — Игумен рассадил нас в глубокие кресла в своем кабинете. — Как Иисусова молитва? Пробивается?

— Пробивается, отче, но, к сожалению, только, пока я живу в лесу. А вот приехал в мир и сильно приуныл: все начинаю терять! Своего отца нужно перевозить поближе к Абхазии, и я засел с документами.

— А чего ж ты к начальству не обратишься? У них же везде знакомые! — Архимандрит недоуменно развел руками.

— Неудобно как-то, отец игумен.

— Чего там неудобного? А то совсем молитву потеряешь!

Он был прав, и мне пришлось впоследствии решиться следовать его совету.

— Знаете, отче, опасаюсь одного — попадешь к наместнику, а он передумает, возьмет да и оставит в Лавре, — высказал я открыто свои страхи.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся, не удержавшись, архимандрит. — Это верно, но ты молись, молись, молись, ты же пустынник!

В Оптиной мы долго тянули четки у могилок преподобных отцов, из которых моим любимым был преподобный Амвросий. В его келью нас проводил друг издателя — монах-иконописец, благообразного и смиренного вида.

— Хороший какой батюшка! — шепнул я на ухо своему другу.

Тот согласно шепнул мне в ответ:

— Очень! Тут все хорошие.

Вернувшись на Соловьевскую, я с отцом погрузился в долгое ожидание сообщения из мэрии. За время моего отсутствия в доме развелись полчища тараканов. Старик бесстрастно сметал их со стола рукой.

— Пошли прочь, дармоеды! Развелись тут… Надо же, никакая гадость их не берет! А так они безобидные…

Но оказалось иначе. Со мной у них началась настоящая война. По утрам я обнаруживал под коленками кроваво-красные шишки, которые жутко чесались! «Непонятно, откуда они берутся?» — задавал я себе вопрос.

Вечерами, после молитвы, я немного читал перед сном. Особенно полюбилась вышедшая тогда книга архимандрита Софрония «Старец Силуан». Поглядывая поверх книги, я замечал, как тараканьи усики выглядывают из-за шкафа, но, как только я шевелился, они исчезали. Однажды я заснул с книгой в руках. Проснулся внезапно от ощущения укуса под коленками. Я нервно шевельнул ногами, и из моих широких монашеских штанов выбежала впопыхах куча тараканов.

«Ага, понятно… Днем вы прикидываетесь, что питаетесь хлебными крошками, а ночью кровь сосете!» — Я разгорелся на них сильным гневом. Но каким бы ядом я ни заливал углы кухни и своей комнаты, количество тараканов не убывало, а даже как будто возросло. Эта тараканья война стала моим затяжным кошмаром.

В конце концов от хождения в мэрию и обратно в ногах стала ощущаться болезненная слабость, в пальцах рук появилась дрожь, я простыл на морозе и заболел. Поднялась температура, и пришлось слечь. Отец Анастасий принес антибиотик ципролет, расхваливая его как самое действенное средство против гриппа.

Действительно, эти таблетки мне помогли, но неделю я провалялся без сил на моем топчане.

От отца Игнатия обо мне узнал молоденький иеродиакон Агафодор. Он стал периодически навещать меня, принося фрукты, по пути из Лавры на подсобное хозяйство, где он служил в храме преподобного Сергия. Помощница издателя и художественный редактор с большим сочувствием отнеслась к моему положению и приносила нам с отцом из лаврской кухни горячую еду в кастрюльках, чем сильно выручила нас. От болезни осталось чувство благодарности к этим людям и множество стихотворений.

Иеродиакон нравился мне своей искренностью и открытостью. Он чистосердечно делился со мной своими недоумениями:

— У меня, батюшка, наверное, на лбу написано: «Дайте мне совет!» Все кому не лень советы мне дают, даже чудно…

— Но, дорогой отец Агафадор, я же не даю тебе советов? — невольно засмеялся я.

— Это точно, только вы не даете почему-то.

Восстановление от болезни шло медленно. Слабый, задыхающийся, в свободные от мэрии дни я ходил в Лавру к преподобному Сергию, где сослужил с лаврскими отцами воскресные и праздничные литургии.

Состояние моего здоровья стало таким, как будто я никогда не жил в горах, а все, что было со мной на Кавказе, казалось прекрасным, чудесным сном. Даже горное село Псху виделось из Сергиева Посада невообразимо далеким и недосягаемым. Молитва сделалась слабой и вялой, словно душа моя до этого никогда не молилась.

В одну из таких отчаянных вылазок из дома в Лавру мне встретился наш монастырский врач. Когда эта сострадательная женщина увидела меня, то воскликнула:

— Отец Симон, да у вас налицо нервное истощение!

В эти же дни дома раздался звонок от отца Пимена:

— Как идут наши дела с приватизацией дома, Симон?

— Никак не идут, отче.

— Почему? — задребезжала трубка.

— Решают, решают и снова откладывают. То одну справку нужно, то другую. Первая эпопея была с покупкой дома, а приватизация — это вторая эпопея. Я уже совсем без сил, устал…

Голос архимандрита потеплел:

— Сочувствую… Хотелось бы тебе помочь, но у нас в обители такая стройка, некогда даже позвонить тебе! Не высыпаюсь, и все такое… Впрочем, у меня есть для тебя утешение!

— Какое утешение, отче? — не понял я.

— Хочешь батюшку навестить в «Кремлевке»? Ему сделали операцию на сердце, вставили батарейку. Теперь с ним можно даже общаться. Я у него недавно побывал… Ну так что?

— Еще бы, отец Пимен! — разволновался я. — А как же попасть к нему?

— Есть у нас знакомые врачи, они тебя проведут к старцу…

Мой друг дал мне телефоны докторов и сказал, что договорится с ними о моем посещении. Я в спешке собрал подарки отцу Кириллу: сотовый мед со Псху, который, по уверениям Василия Николаевича, «самый-самый», и пакет колотых грецких орехов. Врач, милая верующая женщина, привела меня в палату к старцу. Он лежал в больничной пижаме, худенький, бледный, с заострившимся носом. Но глаза его смотрели молодо и зорко.

— Благословите, батюшка! Я сильно за вас переживал… — Слова застряли у меня в горле. Молчание говорило само за себя. Старец рукой показал мне на стул возле кровати. Незнакомая мне келейница-монахиня вышла из комнаты, осторожно притворив за собой дверь. Достав из сумки угощения, я попытался скрыть свою боль и волнение за старца.

— Это, отче, сотовый мед со Псху. Самый лечебный, говорят. Вам очень полезно его отведать. Это грецкие орехи…

— Хорошо, хорошо, отец Симон. — Духовник набросил на себя короткую мантию и надел епитрахиль.

— Батюшка, вам же нельзя сейчас принимать исповедь.

Но отец Кирилл поправил меня:

— Можно, можно. Теперь буду долго жить…

Я посмотрел на него, полагая его слова обычной шуткой старца. Но он был строг и серьезен. Легкая печаль скользила в его словах:

— Рад бы уйти к Господу, да чада не отпускают. Устраивают совместные молитвы. Не понимают, что мне гораздо лучше выйти из тела и водвориться у Господа, как говорит апостол (2 Кор. 5:8).

На исповеди я, захлебываясь слезами, мучаясь и терзаясь, поведал, что теряю молитву и слабею душевно, не ведая, где же конец этим скорбям.

— Скорби — наши учителя, отец Симон, — наставил меня духовник, сняв с моей головы епитрахиль после разрешительной молитвы и присев на больничную койку. — Никогда не оставляй покаяния, никогда. Во всех наших испытаниях оно незаменимый друг и помощник. Исповедующихся много, а кающихся — мало, да… Церковь учит людей и ведет их к Богопознанию, а не к одной только нравственности, как ее понимает мир. Наша цель — постижение Бога, а исправление греховных привычек — это средство для обретения благодати. Поэтому покаяние состоит в изменении, исправлении себя, а не только в раскаянии в содеянных грехах. Чем крепче в нас добродетели, тем меньше у нас препятствий на духовном пути… Почему ты так приуныл при малейших затруднениях, отец Симон? — внезапно спросил старец.

— Грешен, батюшка, изнемог… — Я опустил голову.

— Не так нужно помышлять, отец Симон, не так… Тот, кто познал, насколько душегубительны страсти, понимает и то, что всякое зло, что есть в мире, исходит из нашего сердца, как его обиталища. По сути, понимая все это в полноте, мы обнаруживаем себя заживо в аду. Но такое разумение без помощи Божией выдержать человеку невозможно. Много скорбей у праведного, да… (Пс. 33:20).

— Так старец Силуан писал, что ему было откровение от Господа: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся,» — вспомнил я, не понимая, куда клонит отец Кирилл.

— Так, так, это все о том же… Необходимо крепко-накрепко запомнить, что всякие страсти, которым время от времени предается наш ум, подобны граду, побивающему добрые всходы в душе! Что есть причина скорбей? Страсти человеческие… С благодатью сердце освобождается от бремени мира сего и его страстей, постигая Христа в самом себе. Освобождение же от гнета страстей и есть бесстрастие. Если мы не теряемся сами и держимся за Христа, то никакое искушение не сможет сбросить нас в пропасть.

— Отче, дорогой, я полностью разбит и подавлен, не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь приблизиться вновь к тому, как вы благословили мне жить, — утверждаться в непрестанной Иисусовой молитве. Мне кажется, что я ее теряю… — В сильном томлении духа сами собой изливались мои сокровенные душевные терзания.

— Когда ты болен и болезнь не проходит, помни, что она поистине послана тебе Богом для духовного обучения в искреннем смирении, поэтому не пугайся таких обстоятельств, возрастая в молитве, когда здоров. Если ты подавлен скорбями, напоминай себе, что твои несчастья пришли к тебе по твоим грехам для твоего упражнения в покаянии, потому сделай покаяние и обуздание ума своей духовной практикой. Неисходно следуй евангельским заповедям и взойдешь к полноте благодати Божией. Будь неизменно терпелив и через смирение придешь к Христовой Любви. Если молитва вошла в сердце, то ее уже не утратишь, даже если очень захотеть… Так говорили Глинские светильники Божии. Когда суровые обстоятельства ослабляют твое усердие, нужно всегда возгревать молитву, возгревать, отец Симон, чтобы она не остыла. — Старец приподнялся и приблизил ко мне голову. — Мир души, которому я учил тебя, со временем приводит к бесстрастию, а бесстрастие — это дыхание бессмертия… Истинная любовь во Христе приходит только в бесстрастии. Корень этого бесстрастия, или мира души, — смирение, плод — бесстрастная любовь. Стяжи бесстрастие, Симон, даже ценой своей жизни, ибо, утратив жизнь, обретешь ее во Христе. Сказано святым апостолом: Воля Божия есть освящение ваше (1 Фес. 4:3).

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное, затем сказал, волнуясь:

— Батюшка, родной, спасибо за наставление! Но я никогда даже не помышлял о том, что бесстрастие можно достичь таким грешникам, как я! Ведь это привилегия лишь великих святых, — в отчаянии выпалил я свое соображение, не решаясь взглянуть в лицо старца.

— А святые и бесстрастные откуда же брались? Из таких же грешных людей, как и мы… Ревнуй о бесстрастии, если желаешь узнать, что такое возлюбить Бога всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, — промолвил отец Кирилл, твердо и ясно выговаривая слова.

Но меня охватили сомнения.

— Отче, это стяжание бесстрастия в моем нынешнем устроении может растянуться на долгие годы… Успею ли я?

— Не на долгие годы, а на всю жизнь монашескую, отец Симон, должно стремиться к достижению бесстрастия. Разве страстная душа может возлюбить Бога и ближнего всеми своими помышлениями? Разве Христос любил страстно? Или страстно описание любви у апостола Павла? Помнишь, как сказано: Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не безчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1 Кор. 13:4:7) Именно поэтому любовь никогда не перестает… — Духовник устало откинулся на подушки. — Христос любил всех бесстрастно, как Бог, и сострадал всем, как Человек. Так и нам подобает стремиться к тому, чтобы уподобиться своим любящим сердцем Господу и прийти в меру полного возраста Христова! (Еф. 4:13) К примеру, отец любит своих детей всегда, что бы они ни совершали. Такова должна быть и наша любовь к людям, как одной большой семье! Так любит своих детей их Создатель — Бог, так должны любить и мы.

— А как живет бесстрастный в этом мире, батюшка? Мне это непонятно.

— У бесстрастного уже нет браней, у него остались только приражения. Учись шествовать по жизни духом, мой дорогой, да, шествовать духом… Если мы созданы Господом для совершенной любви, а продолжаем ненавидеть ближних, мы оказываемся вне Бога в то же самое мгновение. Благодать оставляет небрежного и покидает ненавидящего, но прилепляется воедино к тому, кто кроток и трепещет словес Божиих, Его заботы и милости… А искушений с домом не бойся! Если есть воля Божия, все получится… Бог тебя благословит, отец Симон! Кланяйся от меня Федору Алексеевичу… Как он там? Переживает? — Батюшка улыбнулся.

— Читает Евангелие, по четкам молится, как умеет. А переживает о вас, отче…

— Передай-ка ему от меня коробку конфет в утешение, а вот эту коробку тебе… — Старец вручил мне две большие коробки шоколадных конфет, перевязанных алыми лентами.

— Благословите, я эту коробку от вас братии привезу в скит, батюшка!

— Хорошо, хорошо… И братии дадим утешение! — Отец Кирилл нагрузил меня коробками сладостей. — С Богом…

Дома я торжественно вручил конфеты отцу:

— Папа, это тебе от батюшки!

Отец растрогался:

— Вот уж поистине дорог не подарок, а внимание…

В Сергиевом Посаде меня ожидал вызов на заседание горсовета. В большой комнате за длинным столом сидело человек десять ответственных лиц, рассматривающих документы по нашему дому. Началось голосование. Помощник мэра, властная деловая женщина, встав, неприязненно взглянула на меня:

— У нас тут попы понакупали себе домов и еще хотят их приватизировать! Мое заключение — отказать.

Я вышел несолоно хлебавши, не решаясь сказать отцу, что мы получили отказ.

— На следующем заседании будут решать, папа! Нужно подождать, — как можно бодрее объяснил я отцу наше положение.

— Из-за лесу, из-за гор едет дедушка Егор! — отвечал прибауткой отец. — Столько ждали, да ничего. Еще потерпим, сын. Тот, кто Ждет, лучше того, кто догоняет. Гналась, вот так, лиса за зайцем. Не догнала, запыхалась. Спряталась под елку и сидит, авось заяц мимо будет пробегать. А заяц, когда за ним волк или лиса гонятся, что делает? Закладывает большую петлю и по старому следу обратно. А потом — прыг в сторону и залегает в сугробе! Вот он и прыгнул под елку, а там уже лиса дожидается… Так и мы с тобой — нервничать не будем, горсовет от нас не уйдет, а мы станем спокойно дожидаться решения на Соловьевской улице. Куда этот горсовет от нас денется?

Уверенность старика внушила мне некоторую надежду:

— Тогда молись, папа. Мы же не старые лисы… — Я рассмеялся. — Нам с молитвой нужно дела делать!

— Верно, верно, сын… Пойду Евангелие почитаю.

Шаркая ногами, он уходил к себе в комнату, а я брал четки и забирался на свой деревянный топчан, поближе к теплой батарее, где сидел с четками до тех пор, пока не потухало в окне сияние декабрьского месяца. В конце концов, собравшись с духом, я пришел к наместнику, страшась того, что меня могут оставить в Лавре. Но отец Феофан не собирался ломать мне жизнь. Он взял трубку и набрал номер эконома.

— Отец эконом? Сейчас к тебе придет иеромонах Симон, помнишь его?

— Ну как же, как же, — зарокотал в трубке бас эконома. — Вместе постригались…

— Помоги ему с мэрией, позвони куда надо! Он расскажет, в чем дело… — Наместник положил трубку и пристально взглянул на меня, словно проверяя:

— Вы лошадь для скита купили?

— Купили, отец наместник. Черкесский жеребец, серый, в яблоках, трехлетка. Теперь он наш верный помощник, грузы возит. Может, к весне пахать научится, — трепеща под рентгеновским взглядом архимандрита, отвечал я.

— Ну а сам-то как? В Лавру не хочешь вернуться?

— Лавру я очень люблю, отец наместник, но уединение люблю еще больше…

— Ну, раз любишь, там и сиди! Заканчивай с домом и давай в скит…

— Спасибо, отче!

Я вышел из кабинета не чувствуя под собой ног. «Слава Богу, пронесло!»

Эконом ждал меня у себя, в отделе кадров. Он вручил мне икону преподобного Сергия и стопку книг лаврского издания.

— Я уже позвонил мэру. Он тебя ждет. Это ему от меня передашь, а также поклон…

Мэр, человек лет пятидесяти, энергичный, с седой шевелюрой, принял меня в кабинете с глазу на глаз. Взяв подарки и стряхнув с них какой-то волосок, он сухо и деловито спросил, просматривая бумаги:

— Как здоровье отца эконома?

— Хорошее. Передает вам поклон! — Я наблюдал, как он лист за листом подписывает бумаги.

— Ваши документы на приватизацию готовы. Сдайте их в отдел регистрации.

Мэр поднялся из-за стола, передавая мне пачку документов. Я осмелел:

— Простите, а как же решение комиссии с их отказом?

— У меня право решающего голоса, и на этом основании аннулирую их постановление… — Он протянул мне руку. — Всего хорошего.

Я не верил своим глазам и ушам. «Вот здорово! Спасибо отцу Кириллу за молитвы! Все-таки выручил отец наместник в очередной раз!» Все произошло так быстро, словно во сне. Я поспешил домой поделиться с отцом своей радостью.

— Победили, сын, победили! — Он обнял меня с любовью.

— Папа, что бы сами смогли сделать, если бы не батюшка и лаврские отцы?

— Это так, сын, это так… Всех их отблагодари от меня, спасибо им!


***


Мне бы дорогу твою неширокую,

Мне бы звезду над тобой синеокую,

Сердце твое, молодое, беспечное,

Дело твое, золотое, сердечное,

Путник, прошедший вечерней порой

Мимо окна, где лежу я больной…


***


Серое небо слегка голубеет —

Такая отрада!

Вижу, как сердце немного светлеет, —

За скорби награда!

В воздухе колокола сигнал,

Как отторженье ненастья,

Много я книг перечел, пока не узнал

Непознаваемость счастья…


***


Вы в жизнь мою вошли,

Как входят в дом,

В котором даже я

Живу с большим трудом!

В котором я подчас изнемогаю,

И тем не менее я дверь не закрываю.

Живите так, как ближе вам, родней.

Вы в жизнь мою вошли,

Подумайте о ней.


Есть безумство мира сего, и есть духовное безумство, и отстоят они друг от друга как небо от земли. Безумная алчность к теням пустого и жалкого мира — безумство обезумевших душ, привязавшихся к плоти. Безумство духовной жажды к освобождению от мира теней и рабства страстей ради соединения с Тобой, Боже, — безумство Божественной мудрости. Так безумство проповеди Христовой спасает тех, кто верует всем сердцем в вечные глаголы Твои, Христе, отвергающие разум разумных и превращающие в безумие мудрость мира сего. Мечется ум человеческий между раем и адом, ибо он есть врата, через которые вошел грех. Ум — всего лишь дырявая заплата на рубище земной мудрости, душевной, бесовской, живущий самообманом и обманывающий беспрестанно других несчастных наследников ада. Но ум, преображенный благодатью, становится Божественным духом, всеблагим сознанием, вратами вечности, через которые приходит вечное спасение, и наследует не только рай, но и Тебя Самого — Трисиянное Божество, Святую Троицу.



СКИТ В ЕРМОЛОВКЕ


Как скрытая в недрах гор вода ищет путь на свет, где упадает звенящим ручьем в чьи-то ладони, так любовь моя к Тебе, Боже, ищет путь наверх, из земной тьмы в сияющее Царство Небесное. Как погонщик каравана никогда не поведет его в безводные места, где нет никакого питья, так стремление сердца моего к Тебе, Господи, пусть никогда не повернет в бесплодные учения и без-благодатные воззрения, ибо в Тебе одном обрел я глаголы жизни вечной, подобные рекам воды живой, утоляющим всякую жажду истомившейся о спасении души. Не пустые лжеучения мудрецов земных, но лишь Дух Твой Святой пусть всегда вдохновляет меня. Рассеянный ум мой утверди в истинном бесстрастии и безмолвии и любовью Горней уязви внутреннее мое, Боже! Да пребудет ум мой в животворящем воздухе Царства Христова, в Царстве священного безмолвия!


Играя солнцем и расписывая окна морозными узорами, декабрь завершился праздничным Рождеством и литургией в любимой Лавре. Промелькнули Святки, со столпотворением съехавшихся отовсюду на Богоявление паломников, отшумев оживленной суматохой и отзвенев многоголосьем колоколов. В благодарность за помощь и поддержку я подарил все стихи, написанные мною, отцу Анастасию и его помощнице, надеясь ими выразить давним друзьям свою признательность, не рассчитывая, что они могут кому-то понадобиться. С архимандритом о стихах мы никогда не говорили, но, зная его чуткую художественную натуру, хотелось духовной поэзией порадовать и его душу.

Время шло, а мы с отцом все еще сидели на чемоданах. Продажа дома шла очень туго — покупателей не было. Приехал отец Пимен и сразу взял дело в свои руки.

— Начнем с главного! — заявил он. — Необходимо сделать независимую объективную оценку дома! Сколько выставят за него, за столько и продавать надо.

Оценка дома дала сумму в сорок тысяч долларов. И это мертвое дело неожиданно сдвинулось с места. Отец Кирилл пришел к нам на помощь, не забывая о нас даже в больнице. Он сообщил архимандриту, что его чадо — настоятель одного из московских монастырей — ищет в Сергиевом Посаде дом для своих родителей. Сестру настоятеля привела в дом помощница нашего лаврского издателя, и наше жилище пришлось по душе покупательнице. По благословению батюшки отец Пимен и я встретились с этим уважаемым монахом и его сестрой. В несколько дней покупка была совершена. Оставалось подыскать жилье отцу в Адлере. Архимандрит отправился со мной, надеясь заодно подыскать место для скита.

Ласковое солнышко с теплым веянием морского ветерка, солоноватого и ароматного, встретило нас в южном городке, когда мы вышли из поезда.

— Ну и благодать стоит! — порадовался мой друг. — А то все мерзнем и мерзнем… Климат для твоего отца очень подходящий!

— Для меня тоже!

Я всей грудью вдыхал свежий морской воздух, когда мы вышли на набережную. У архимандрита в Сочи оказался знакомый — экономист Филипп, крепко сложенный парень, неспешный, рассудительный, окончивший Плехановский институт. Он и его мама оказались знатоками всех районов побережья и самоотверженно взялись за поиски жилья. Они быстро отыскали подходящую однокомнатную квартиру с двумя лоджиями. Цена тоже оказалась подходящей — восемнадцать тысяч долларов.

— Теперь надо нам, отец Симон, реализовать батюшкино благословение, — доверительно вел беседу мой друг, когда мы сидели за вечерним чаем. — На оставшуюся сумму нужно скит для братии организовать. Поможешь мне?

— С удовольствием! — загорелся я. — Ведь эти места мне с юности знакомы. Поищем, конечно. Это ты здорово придумал! Можно поискать участки по Краснополянскому ущелью.

— Вот ты этим и займись, когда отца сюда перевезешь! — заключил архимандрит.

На Соловьевской улице я застал отца в волнении: он упаковывал вещи, продукты, мебель, бегая из дома в подвал и обратно.

— Ну что, сын, нашли квартиру?

— Нашли, папа, однокомнатную, в хорошем районе, море совсем рядом, — порадовал я старика. — Только ты, пожалуйста, не простудись к отъезду, а то уехать не сможем.

— Я еще крепкий, меня хворь не берет! — радостно засмеялся отец. — Жалко, что Лиды с нами нет, она бы порадовалась… — Он внезапно погрустнел, слезы выступили на его глазах. Такой быстрый переход от радости к печали не был свойствен отцу и встревожил меня.

— Да ты уже заболел, папа! — Я потрогал рукой его лоб. — Вот видишь, горячий…

— Пройдет! Чайку выпьем с ромашкой, и как рукой снимет…

Но рукой простуду не сняло. Хотя отец не слег, он ходил, сморкаясь в большой клетчатый платок и оглушительно чихая.

В маленькой фирме по продаже недвижимости меня принял молодой парень в очках, бывший инженер-конструктор. Среди сотрудников в углу за столом сидела угрюмая личность с квадратным подбородком, листающая какие-то бумаги. Директор, зорко перехватив мой взгляд, шепнул:

— Проверяющий из местных криминалов… А что делать? Но вы не волнуйтесь, батюшка, у нас фирма честная. Поможем вам быстро и правильно оформить документы на продажу дома!

В этот период развала России начались жуткие времена засилья уголовников. На площади перед Лаврой взорвали автомобиль с каким-то главарем. Шел бесконтрольный передел имущества и денег. Постоянно общаясь с директором фирмы, я незаметно подружился с ним. Он понравился мне своей порядочностью:

— Работал я конструктором на ракетном заводе. Работа интересная, увлекательная. И в один час ее не стало. Мы всем отделом и создали фирму, кормиться-то надо. Теперь платим дань бандитам…

В последний день, передавая мне папку с документами, он неожиданно спросил меня:

— Батюшка, можно я приду вас провожать?

— Приходите, буду рад! — пожал я руку новому другу, с которым уже предстояло прощаться. Он же помог мне отправить контейнер с вещами в Адлер.

Новая хозяйка дома ужаснулась, увидев полчища тараканов.

— Напасть какая! Смотреть не могу… Нужно дом выморозить, обязательно нужно выморозить!

Я попытался уговорить испуганную женщину:

— Подождите, пожалуйста, когда мы с отцом уедем!

— Но как же мои родители въедут в дом с тараканами? Наши вещи уже на товарной станции стоят, — воспротивилась она.

Вечерняя метель завывала за окном, наметая большие сугробы. У дома собрались провожающие — работники издательства во главе с отцом Анастасией, чада отца Пимена из Москвы, сотрудники фирмы, которые тоже пришли проводить нас. Фонарь на столбе, скрипя, раскачивался под порывами ветра, отчего казалось, что вся зимняя декорация качается и летит куда-то вместе со всеми нами. В нетопленом доме стоял страшный холод. Новая владелица дома, завернувшись в шубу и обвязавшись по глаза теплым платком, сидела в зале на единственном табурете. Провожающие носили чемоданы и отцовские узлы в машины, которых на улице собралась целая кавалькада. Я заметил, что лицо у отца воспаленное и болезненно красное. Он ходил, пошатываясь.

— Папа, да ты страшно болен! — ужаснулся я.

— А? Что? Что такое? — озирался мой старик, плохо соображая, что творится вокруг него.

— Господи, вот беда, и еще на дорогу! Что мы с тобой делать будем, папа? Ты хотя бы понимаешь, что происходит? — тормошил я отца.

Из толпы суетящихся людей ко мне подбежал молодой послушник невысокого роста, с добрым лицом и маленькой черной бородкой:

— Александр, — представился он. — Батюшка, берем Федора Алексеевича под руки и ведем в машину! Там хоть теплее будет…

Я недоуменно посмотрел на него. Он понял мой молчаливый вопрос.

— Отец игумен взял билет и для меня, чтобы я помогал вам в пути. Нас ожидают в Адлере, я все устрою, — бойко рассказал он.

— Спасибо тебе, Саша! Ты вовремя появился. Тут, сам видишь, что творится!

На прощание руководитель фирмы долго тряс мою руку:

— Честное слово, очень рад был познакомиться с вами, батюшка! И жалко расставаться…

— Мне тоже очень жаль… — Я как мог ответил на его крепкое рукопожатие. Инженер, осмелившись, решил сказать мне самое приятное, что смог придумать:

— Я даже в Лавру теперь ходить буду на все службы, вот увидите! — пообещал он с воодушевлением.

— Вот этому буду очень рад, помоги вам Бог!

Мы обнялись на прощание. Последовали дружеские объятия с провожающими. Метель сыпала на нас искристые звезды, пороша глаза снежной пылью. Под жалобный скрип качающегося фонаря мы расселись по машинам. Отец Анастасий в микроавтобусе и еще две «Волги» с вещами поехали с нами на Курский вокзал. Отец сидел на заднем сиденье и тяжело дышал. Я положил его горячую голову себе на плечо.

— Папа, выпей таблетки, прошу тебя…

Он не отвечал, заснув на моей груди. Из-за метели ехали медленно и еле успели на готовый к отправлению поезд.

— Отец Анастасий, спасибо за все! Помолись, чтобы отец выздоровел. Просто не знаю, что с ним делать? Совсем разболелся…

Мой друг, прощаясь, посоветовал:

— Дай Федору Алексеевичу ципролет — лучшее лекарство! Помогай вам Бог! — Мы попрощались у двери вагона, поторапливаемые проводницей. — До встречи в Абхазии! Надеюсь еще увидимся… — Голос архимандрита заглушил гудок электровоза.

— Скорей, скорей прощайтесь, батюшки! Поезд сейчас отойдет… — волновалась проводница. — Что это с вашим стариком? Совсем больной!

В купе я с трудом уговорил отца принять антибиотики и еще долго сидел, глядя в морозное окно, где расплывались уходящие огни заснеженной Москвы.

Послушник Александр сладко посапывал на верхней полке.

Утром мне страшно было открывать глаза: если отец болен, мы пропали. Собравшись с духом, я взглянул на соседнюю полку- старенький Федор Алексеевич еще спал. Его лоб уже не пугал своей температурой. На одной из стрелок вагон качнуло, и отец проснулся.

— Сын, где это мы? — Он поводил глазами, не понимая, где находится.

— В Адлер едем, папа. Как ты себя чувствуешь? — с тревогой спросил я. С верхней полки свесилась лохматая голова Александра, прислушивающегося к нашему разговору.

— Вроде нормально. — Отец потер рукой лоб. — Ничего не помню, хоть убейте… — Он посмотрел в окно, за которым кружились донские балки и степи. — А мы уже далеко от Москвы?

— Далеко, папа. К морю едем! — Я постарался приободрить его.

— К морю? И это хорошо… И это хорошо, — улыбаясь, проговорил отец, приглаживая рукой волосы.

В Адлере нас встретил Филипп с послушником лет тридцати, кинематографического облика.

— Батюшка, пока хозяева не съехали, мы с Ильей, кстати, познакомьтесь — помощник игумена Пимена, сняли вам комнату в пригороде Адлера. Это недалеко, по Краснополянской дороге, рядом с форельным хозяйством… Вам еще предстоит ремонт сделать в купленной квартире, подождете?

Вокруг стояла щедрая на тепло погода, над головой синело бездонное небо, узорчатые ветви пальм раскачивал шумный ветер, в котором угадывалось дыхание близкого моря. Я с готовностью и признательностью ответил, готовый ждать сколько угодно:

— Конечно, не вопрос… Правда, папа?

Он снял шляпу, подставляя голову южному солнышку, думая о чем-то своем.

— И это хорошо… И это хорошо, сын…

Архимандрит Пимен приехал с иеродиаконом Саввой, неторопливым человеком с седоватой бородой, профессиональным фотографом, возившим с собой громоздкий старинный фотоаппарат.

— Отец Савва поможет нам с ремонтом. Он в этом деле имеет отличный опыт, — отрекомендовал мой друг прибывшего специалиста.

— Ну уж, отличный… Скажете тоже, отче. Так себе, опыт средненький… — Окая в густую бороду, проговорил иеродиакон.

— Итак, пока будет идти ремонт, отцы Савва и Илья им как раз займутся, я предлагаю, отец Симон, поездить по району и присмотреться к местам, подходящим для скита! А с Федором Алексеевичем останется послушник Александр, — деловито распорядился архимандрит.

Поиски в пригороде мы прекратили сразу — густо заселенная местность для скита не подходила. Красная Поляна тоже ничем нас не утешила, кроме прекрасного, с юности знакомого горного вида. Слишком высокие цены на дома и участки заставили нас отступить.

— Отче, поищем наше место по селам вдоль ущелья. Там должно быть подешевле! — предложил я. В одной из небольших деревенек с подходящим названием Монастырь нам приглянулся участок в виде полумесяца, с открывающимся с него видом на речные террасы.

— Местечко неплохое! Эх, жаль, земли маловато. Но если ничего другого не найдем, то и это подойдет. Можно хотя бы храм построить и келью… Филипп поможет нам оформить «полумесяц», у него отец архитектором в Сочи работает, — рассудил мой товарищ, и мы продолжили наши поиски. Приглядываясь к горному ландшафту, я обратил внимание на одну глубокую долину в стороне от Красной Поляны по реке Псоу.

— Видишь, отец, ущелье на самой границе с Абхазией? Мы туда еще не ездили!

— Отличная идея! — вдохновился архимандрит. — Кстати, отец Херувим строит скит на горке под Лазаревской, — сообщил мне новость настоятель, которая для него, видимо, не прошла безболезненно. — Сначала я не хотел его отпускать, а потом подумал: «Зачем человеку жизнь портить? Если хочет, пусть едет…» Отец Кирилл тоже благословил ему перебраться сюда. Видать, уговорил Старца…

— А мы съездим к отцу Херувиму? Интересно послушать его мнение…

Но мой порыв был остановлен.

— Съездим, съездим, только сначала наши дела закончим, — внушительно ответил отец Пимен.

Широкая долина Псоу, с зеленеющими по ней виноградниками, нам приглянулась сразу.

— Подходящий район, смотри-ка, Симон! — довольный, воскликнул настоятель монастыря. — За рекой Абхазия, горы совсем рядом, и земля, кажется, отличная… Что это там, вроде сады? — спросил он, вглядываясь в пойму реки, оттененную плывущими над ней облаками.

Село, в которое мы приехали, называлось Ермоловка. За ним тянулись вдоль реки наспех поставленные столбы новообразованной границы.

— Вот, отлично! Пограничники нас и охранять будут. Нужно с ними непременно познакомиться… — рассуждал игумен, расхаживая по обширной территории полузаброшенного села. Выяснилось, что из всех домов, разбросанных по зеленым холмам с садами и виноградниками, продаются два расположенных рядом дома по десять тысяч каждый.

— Из этих домов мы сделаем скит. В большом доме поселим братию и соорудим храм, а второй дом оставим под склад или для будущих насельников скита, если братство увеличится. Кстати, неплохо будет сюда наших больных присылать. Пусть в теплом климате здоровье восстанавливают…

Я молча соглашался со всеми распоряжениями игумена, кивая головой.

Прижимаясь к реке, в даль уходила грунтовая дорога, заворачивающая в красивое лесное ущелье с встающими на горизонте снежными вершинами. Пока мой товарищ осматривал дома, я поднялся на один из зеленых холмов и сел на молодую травку, подставив лицо под теплые лучи солнца.

То, что исподволь происходило внутри меня, удивило своей сокровенной подспудной работой. Как будто молитва постепенно освобождалась от тяжкого гнета забот и попечений, тяжелым грузом придавивших ее и чуть было не убивших в ней всякую жизнь. И теперь этот слабый голосок молитвы, словно горный ручей, пробившийся из камней, становился звучнее и отчетливее, как забытая мелодия или как живое дыхание благодати.

«Господи… — ясно и отчетливо выговаривало радостное сердце, — Иисусе Христе… — присоединялась к молитве вся моя душа, — помилуй мя!» — углублялся в нее весь собравшийся в молитвенных словах ум, вновь обретший уснувшую было силу. Истинная, прекрасная в своей торжествующей полноте жизнь, не сравнимая ни с какими красотами мира, возрождалась в груди, как будто омывая изнутри сердце и душу кристально чистой водой благодати.

— А куда эта дорога ведет? — услышал я за спиной голос моего друга, поднявшегося на холм. — Интересно, интересно… Здесь, наверное, молиться хорошо будет! — Вдохновение, кажется, посетило и его. — Отец, разведаем это ущелье?

Мое согласие обрадовало любителя гор. Дорога, после прошедших дождей, оказалась очень грязной, местами на скальных участках наш уазик начинал скользить назад. На одном их крутых подъемов пришлось выйти из машины и подталкивать ее руками, упираясь ногами в чавкающую колею. Отец Пимен встал так неудачно, что грязь из-под колес обдала его большой жирной струей, но он стоически перенес эту неприятность.

— Ничего, у меня в рюкзаке другой подрясник есть… — добродушно заметил он, отряхивая с одежды комья грязи. В конце пути на уютной полянке дорога уперлась в пасеку — двухэтажный домик с остатками старых ульев, стоящих на поляне. Вокруг возвышались припорошенные первым снегом покатые безлесные хребты.

— Чудесное место для наших отшельников! — возрадовался духом игумен. — Как твое мнение, Симон? — Он критически осматривал местность, удовлетворенный таким исходом наших поисков.

— Место хорошее и уединенное, только, по мне, здесь все-таки сыровато… — Я поежился в легком подряснике.

— Нет, не сыровато! — стоял на своем архимандрит. — Это же весна, а весной всегда сыро…

— Ну, смотри, отче, тебе виднее… Вполне возможно, что летом здесь будет отлично…

Место действительно выглядело красивым, но не таким, как в Абхазии, — солнечным и радостным, а немного сумрачным, возможно, из-за низких облаков, и сырым из-за близости горной реки.

В управлении пчеловодческого хозяйства нам удалось быстро договориться о цене, и мы приобрели эту поляну с домиком за тысячу долларов.

— Теперь все нужно согласовать с мэром. Все-таки скит открываем официально. Поедешь со мной, а то одному неудобно? — Игумен деловито и сосредоточенно просматривал все документы на покупку недвижимости в своей разбухшей папке.

Мэр, властный, уверенный в себе человек, лет пятидесяти, говорил с нами сухо и кратко.

— Скит в Ермоловке строить разрешаем. Постановление о покупке домов подпишу. Не пойму только, чего это вы в село забрались? В Сочи есть и получше места.

— Для нас в Сочи дороговато, а по селам цены небольшие, — сдержанно отвечал игумен.

— Для батюшек и дороговато? Удивляюсь… — озадачился мэр. — А чего же вы сидели, когда все вокруг землю даром брали?

Мы промолчали. Глава администрации попрощался с нами за руку:

— Моя супруга хотела с вами побеседовать. У вас найдется немного времени? Вы там с ней сами, без меня…

Супруга мэра оказалась более радушной и гостеприимной, приняв нас в гостиной в своей новой большой вилле с шикарным видом на город и море. Пока она готовила чай, в комнату вошла ее дочь, школьница. Увидев священников, она сконфузилась.

— Мама, я пойду, не буду вам мешать…

— Ну-ну, не будь букой, монахи не кусаются… — засмеялась мать. — Угощайтесь, батюшки! — Она придвинула к нам бутерброды с красной икрой, шоколад. — Не обращайте внимания на моего мужа. Они все после коммунизма припорошенные… А я уверовала. Правда, совсем недавно. И Церковь я уважаю. У вас где скит разместится?

— В Ермоловке. Место красивое. Сады вокруг… — Архимандрит держался строго и величественно.

— Вы позволите к вам приезжать на службу? — спросила хозяйка.

Отец Пимен замялся:

— Вообще-то скит у нас мужской…

— Понимаю, понимаю… — поправилась женщина. — Но вы сами иногда намерены сюда приезжать?

Они разговорились и, похоже, нашли общий язык. Девочка искоса поглядывала на меня.

— Хотите, покажу вам мои картины? Я пробую рисовать акварелью…

На всех листах, изображенное в полудетской манере, всюду присутствовало море. Но краски были положены хорошо, у этой девочки явно имелся талант.

— Я море очень люблю. И брожу вдоль него, когда мы с мамой выезжаем на наши любимые места.

Прощаясь, она со смелой детскостью сказала:

— Мама, а монахи не такие страшные, как говорят.

Ремонт квартиры затягивался. Архимандрит уехал, а мой отец начал унывать. Затем уныние переросло в подозрительность.

— А почему вы мне квартиру не показываете? Может, ее совсем даже и нет на белом свете?

— Папа, там Савва и Илья ремонт ведут, смотрят за рабочими, стройматериалы им подвозят. Все идет нормально. Как закончат, так и переедем, — попытался я успокоить отца.

— Это что значит? Подождите, детки, дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток? Я требую показать мне квартиру! — Он изо всей силы стукнул кулаком по столу. — Вы что, обманываете меня? — Старик разволновался не на шутку.

— Саша, собираемся, поедем в город на автобусе! Пусть Федор Алексеевич осмотрит квартиру.

Там полным ходом шел ремонт. Краской пахло даже в подъезде. Отец молодцевато помахал рукой пенсионеркам, сидевшим у подъезда на лавочке.

— Вот, теперь своими глазами вижу — молодцы, молодцы! Это кто, отец Савва? Отец Илья? Благодарю, благодарю! — энергично тряс им руки Федор Алексеевич.

Но главное было еще впереди: нам предстояла прописка отца и оформление его пенсии. Выстояв с Сашей огромную очередь у дверей паспортного стола с шести часов утра, мы вошли в кабинет начальника паспортного стола. Женщина в чине майора милиции встретила меня неприветливо:

— Вы тут пропишетесь с вашим отцом и потом балдеть будете, а мне за вас отвечать! Так? У нас строго с пропиской.

— Прошу отца прописать по здоровью, как пенсионера. Хлопот от него немного. Документы в порядке. А я жить буду рядом, в Абхазии, — пытался я спокойно отвечать на капризы майора.

— Вы живите где хотите, а нам нужно документы проверить вашего отца начиная с Таджикистана. Пишите заявление, что вы живете, как священник и монах, в Абхазии, а отца хотите поселить в Адлере. Только это еще не все: вам нужно в Краснодаре разрешение получить. Тогда и пропишем вашего Федора Алексеевича. Пусть Краснодар решает!

Мне это обстоятельство показалось запредельным для моих душевных сил.

— А когда проверка документов закончится? — упавшим голосом спросил я.

— Не раньше, чем через месяц. А пока приходите, проверяйте списки.

Начались долгие хождения по мукам в милицию с записью в очередь с шести утра. Верный Александр всюду сопровождал меня. Не желая ехать в неизвестность, мне хотелось дождаться результатов проверки. Время шло, а ответа не было.

Начальница, увидев меня в очередной раз, вспылила:

— Что вы все ходите и ходите ко мне? Сказано вам: через месяц придут сведения! Вы в Краснодар ездили? Вот тогда и будем разговаривать.

— Простите, месяц уже прошел… Отец без пенсии и без денег сидит.

Мои возражения не были услышаны.

— А мне какое дело? Значит, Таджикистан тянет! Освободите кабинет и не мешайте работать.

Пришлось собрать все телесные и душевные силы и собираться в Краснодар.

— Батюшка, не переживайте, я тоже с вами поеду!

Самоотверженность послушника немного утешила мою душу.

— Спасибо, Саша! Без твоей помощи мне давно уже пришел бы конец.


***


Что синь, от края и до края,

До дна от солнца светится,

Что где-то жизнь течет иная,

С трудом каким-то верится!

А за окном — зима сырая

С вороньей стаей по ветвям,

Так убедительно плохая,

Что и без слов понятно нам!

И в той знакомости тревожной

Мне тоже что-то вручено —

И море с синью невозможной,

И то, что светится оно.


Рабы суеты не поднимают взора от земли сей, ибо говорят друг другу: «Разве возможно воскресение наше в Боге?» И им отвечают другие рабы: «Не нуждается человек в Боге!» Потому изливается гнев Божий на рабов нерадивых. Но чада Божии смотрят прямо в лицо Отца Небесного, ибо сказал Он Сам через пророка Своего: Будьте святы, потому что Я свят (1 Пет. 1:16), а через Сына Своего прорек: Видевший Меня видел Отца (Ин. 14:9). Рабы земли сей всегда пребывают во мгле греха, а сыны Божии неотлучно — в укрепляющей их благодати, сияющей в сердцах детей Отца Небесного, подобно огню в купине неопалимой. Сыны живут в истинном смирении пред Отцом светов, а рабов точит горькая зависть и сжигает гнев. Дух Божий касается душ сынов Божиих и раскрывает им без-предельность Царства Небесного, а плотские души живут и мыслят по-плотски, не проникая в глубины Божественной жизни Твоей, Христе, которую во всей полноте даруешь Ты созерцающему уму.



МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ


Обманываю я сам себя, Боже, и не нужно даже хитростей лукавого, когда верю я, что тело мое — это я сам, и жизнь моя, и упование мое. Тело всегда немо и безжизненно, ибо лишь благодать Твоя, Христе, движет его и говорит через уста его. Плоть обманывает плоть своей привлекательностью, пустая плоть, ничего не значащая без жизни вечной Твоей, Боже. Познавший Тебя преобразил и смертную плоть свою, наделив ее благодатью и животворящей силой, избавив от греха и смерти. Тогда преображенное тело становится помощником и другом в подлинном благоговейном единении с Тобой, Господи, когда истины Евангелия созерцаются боговидно богами по благодати Божией.


По зеленеющим первыми всходами бескрайним кубанским полям мы катили на стареньком междугородном автобусе. В окно сильно дуло через неплотно прикрытую щель. Солнечные лучи щедро разбрызгали пятна света по весенней просыпающейся земле, ощутившей первое настоящее мартовское тепло. От этого в душе лучилось солнечное настроение и жило ожидание самых удивительных свершений. В Краснодар приехали поздно, в одиннадцать вечера. Отыскали горисполком, а ночевать оказалось негде — в гостиницах, как всегда, не было мест. В вестибюле учреждения горел свет. На наш стук вышел старенький вахтер.

— Ладно, ночуйте здесь, в креслах! Только утром раненько я вас на улицу выпущу, чтобы вас здесь сотрудники не увидели. Зайдете потом в общей очереди.

Такое предложение показалось нам верхом удачи. Наутро, заспанный и плохо соображающий, я стоял перед каким-то чиновником, который долго что-то писал, а потом подал мне бумаги.

— Разрешаем вашему отцу и вам прописку в виде исключения. Для нас монахи — дело новое, поэтому потребовалась серьезная проверка. Можете ехать в Адлер, оформлять документы.

Сотрудники паспортного стола, уже привыкшие к нашему хождению по кабинетам, обратились ко мне и Александру с просьбой:

— Батюшки, вы можете освятить наше учреждение? А то у нас тут работа нервная.

Запах ладана и звон кадила наполнили помещение милиции. Майор молча наблюдала за нашими действиями, затем сказала:

— Вы так мне всех сотрудников в свою веру обратите!

— А у нас не своя вера, у нас вера православная, от наших предков перешедшая! — ответил послушник.

— Ладно, ладно, только меня не уговаривайте, — усмехнулась начальница. — Бумаги ваши готовы, забирайте!

В городе меня ожидал архимандрит, который приехал осмотреть скит и проверить, как идет оборудование дома под кельи и строительство домовой церкви. Ему я высказал свои соображения, когда мы все, с послушниками Александром и Ильей, собрались в квартире.

— Отче, мне с отцом в Ермоловский скит далеко ездить, да и не на чем. Можно на лоджии устроить маленький храм?

Настоятель задумался.

— Это я не могу взять на свою ответственность. Лучше давай батюшке позвоним! Его уже выписали из больницы, он теперь в Лавре…

Мы долго дозванивались, пока трубку не поднял келейник. Услышав голос отца Пимена, он соединил нас с духовником.

— Батюшка, благословите нам на квартире у Федора Алексеевича маленькую церковь оборудовать? Мы здесь живем с двумя послушниками. Если всей компанией начнем в местный храм ходить, то вопросов не оберешься… — Мое сердце трепетало от волнения, пока я говорил нашу общую просьбу.

Затаив дыхание, мы слушали, что скажет старец. В трубке слышалось долгое молчание, затем раздался хрипловатый голос отца Кирилла:

— Вообще-то, отцы, на квартирах нельзя устраивать церкви… — Он помолчал. — Но, в виде исключения, беру вашу церковь на свою ответственность. Где же вы там ее устроите?

— Батюшка, родной, большое вам спасибо! У нас здесь есть одна большая лоджия, где как раз поместится домовая церковь, — взволнованно прокричал я в трубку.

— Хорошо, хорошо. Живите, как мышки, тихонько… И так спасетесь!

Перед отъездом отца Пимена нас разыскали послушница Надежда с сыном и Тамара с Серебряного хутора.

— Отец Симон, простите, но на Псху без вас как-то одиноко. Мы узнали, что вы скит открываете под Адлером, и приехали сюда. Простите за неожиданный визит. — Надежда говорила волнуясь, нервно сжимая пальцы левой руки, обхватив их правой ладонью. Ваня ухватился за мой подрясник и стоял молча, смотря снизу мне в лицо.

— Тамара, а ты что, послушницей стала? — спросил я, увидев ее в черной одежде.

— Еще не стала, но хочу подвизаться в послушании вместе с Надеждой. Она мне как старшая сестра! И еще я ушла из дома совсем… Прошу принять меня тоже послушницей в скит…

— Сестры, поймите, скит не мой, а игумена — отца Пимена! К нему и обращайтесь…

Послушницы окружили архимандрита. Он нахмурил брови.

— Скит-то у нас мужской, а не женский! Вот послушник Илья и Александр будут там жить с монастырскими иеромонахами.

— Отец Пимен, помогите! Умоляем вас о милости, не оставьте нас… — Сестры сделали движение, словно хотели встать на колени.

— Нет, нет, что вы! Не нужно кланяться… Ладно, пока живите в соседнем пустом доме в Ермоловке, а там посмотрим… Вот, кстати, идея, отец Симон! А сестры могли бы заодно присматривать за Федором Алексеевичем!

Я повернулся к молчащему отцу, внимательно слушающему наш разговор:

— Папа, ты согласен, чтобы эти девушки иногда приезжали к тебе, помогали покупать продукты и занимались уборкой?

Отец очень серьезно и испытующе посмотрел в их лица:

— А этот мальчик с ними? Что ж, девушки хорошие, я не против, пусть приезжают.

На этом, казалось, все недоразумения закончились, но следующие события не заставили себя ждать. Архимандрит занялся сборами в обратный путь. Помогая ему упаковывать чемодан с подарками для братий, послушники упомянули имя монастырского духовника.

— Отче, а ты обещал мне к отцу Херувиму в скит съездить, помнишь? На один денек не задержишься?

Мой вопрос прервал его сборы. Настоятель подумал и согласился:

— На один день можно задержаться… Ведь я и сам хотел осмотреть его скит!

От духовника за нами приехал его водитель, пожилой монах, на зеленом стареньком микроавтобусе, у которого что-то неприятно скрежетало в коробке передач.

— А доедем ли? — с сомнением спросил архимандрит, постучав носком ботинка по покрышке старого колеса. — Не развалится? Ржавый весь какой-то…

Монах с готовностью засмеялся, хотя смеяться было нечему: — Вмиг домчимся, отец игумен! Не волнуйтесь…

Вместе с послушниками мы забрались в машину, пропитанную сильным запахом бензина.

Отец Херувим ожидал нас, стоя на своей горке и улыбаясь нашему приезду. Маленькие кельи из неошкуренного горбыля, числом около пяти и похожие на сарайчики, располагались по склону холма. Вид на лесные окрестности приятно утешал взгляд первой нежной зеленью лип и дальним лазурным горизонтом моря. Мы прошли в трапезную. Монахи и послушники чинно взяли благословение у настоятеля. Нам принесли чай, а также домашние пирожки, пожертвованные чадами отца Херувима. Первое время чай пили молча.

— Смотрю, ты неплохо устроился, отец Херувим? — подал голос настоятель.

— Вашими молитвами, отец игумен, жизнь налаживается. Хотя суеты многовато на первых порах, но мы молимся, правило не оставляем…

— Отче, давно хотел у вас спросить: как бороться со страстями Иисусовой молитвой?

Отец Херувим на мой вопрос откликнулся с доброжелательностью:

— Страсти, отче Симоне, настолько держат сердце, что даже когда разум понимает неправильность и даже греховность поведения, он не имеет сил оторваться от неприязни к близким и осуждения их. Дьявол извне держит сердце в плену страстей, не имея возможности полностью пленить душу, ибо внутри ее пребывает Бог. Иисусова молитва, сильней которой нет ничего ни на земле, ни на небе, разрубает, как мечом, и отсекает эти рабские связи с миром и диаволом, держащим этот мир в своей власти. Тогда вся природа человека, дух его, преображается благодатью и обретает спасение во Христе, сокровенно живущем посреди сердца человеческого. Но для этого предстоит пройти сильные брани, ох, отцы и братья, какие сильные и страшные брани…

— Батюшка, почему так происходит: ходит человек в церковь, молится, причащается, а потом неожиданно впадает в грехи, словно неверующий? — спросил я, любуясь добрым морщинистым лицом духовника, которое поражало своей детской простотой.

— За умом не следят… Думают, само все устроится и они без трудов спасутся и станут святыми! А враг тут как тут… Если монахам трудно, что говорить о мирянах… Чем миряне отличаются от монахов? Не умеют переносить духовные брани!

— А что же практически нужно делать, отче, чтобы одолеть страсти? — заинтересовавшись беседой, спросил архимандрит.

— Отец архимандрит, нужно постоянно отслеживать — происходит ли в нашей душе духовное возрастание или, наоборот, оно уменьшается? То есть ослабевают ли страсти или же нет? Утихает наш ум или еще воюет против нас? Если духовное восхождение остановилось, значит, еще есть тайное осуждение ближних или скрытый ропот на обстоятельства, которые составляют наш крест. А если будешь думать: «Становлюсь я святым или нет?» — то это тоже уловка диавола, ведущая душу к дьявольской гордыне…

— Отец Херувим, вам нравится место, где вы поселились?

Мне было интересно узнать его отношение к Сочинскому побережью, зная, как он любит Абхазию. Духовник искоса глянул на игумена, потом честно ответил:

— Не спрашивайте, отче… Даже на этом месте, красивом, спокойном, мир все равно близко, а душа тоскует об Абхазии, о том золотом времечке, когда мы жили в нашей уединенной келье с отцом Паисием, — завздыхал старец.

— Так ты что, отец, снова в Абхазию настроился? — Бровь игумена недоуменно поползла вверх. — Уж и это место тебе не нравится? Отец Кирилл благословил же тебя скит не оставлять!

— Слова батюшки я слушаю и исполняю, отец настоятель. Только вот душа, — монах приложил детскую руку к своей груди, — тянет и тянет в Абхазию.

— Нечего, нечего, отец Херувим, про старое вспоминать… У тебя здесь народу сколько, им и занимайся! Как-никак монастырский скит…

— Благословите, отец игумен, и простите меня, грешного… — Духовник неожиданно поднялся с лавки и упал в ноги архимандриту.

— Ладно, ладно, вставай! Что с тобой сделаешь? — засмеялся отец Пимен. — Смотри сам, где тебе лучше, я препятствовать не стану…

После отъезда игумена, убедившись, что отец всем обеспечен, и уладив его пенсионные проблемы, я уехал в Абхазию. На Решевей меня ожидали одна приятная новость, другая — неприятная. Василий Николаевич привез нам плуг и борону для вспашки огорода и теперь осматривал наше пчелиное хозяйство. Он с видимым удовлетворением убедился в отличном состоянии пчелиных семей и теперь уверял, что в это лето у нас может быть хороший взяток.

— Вообще, к слову сказать, отец Симон, у вас Филадельф — просто талант! И Евстафий — ничего себе, но иеромонах ваш — самый лучший пчеловод на Псху после меня!

Он умел сказать, этот сельский балагур, вызвав на наших лицах улыбки. Но другая новость заставила меня опечалиться: при всех своих талантах эти двое насельников скита перестали ладить друг с другом и иной раз даже не разговаривали, сторонясь один другого. Крепкая «дружба» между иеромонахом и иноком куда-то улетучилась. Бывало, между ними вспыхивали раздоры по каждому пустяку.

— Отец Евстафий, что у тебя произошло с иеромонахом? Почему у вас такие плохие отношения? — спрашивал я.

Инок угрюмо отвечал, не поднимая головы от наковальни, на которой он выпрямлял гвозди для подков:

— Ничего не произошло. Я просто его видеть не могу! — В каждый удар молотка он словно вкладывал свое раздражение.

Пришлось обратиться к отцу Филадельфу.

— Отче, ты же понимаешь, что Евстафий надорванный человек, будь к нему снисходительнее! — уговаривал я иеромонаха.

— Батюшка, быть снисходительным можно только к тому человеку, который искренне ошибается или заблуждается! А если я начну закрывать глаза на его поведение, он мне на голову сядет и погонять начнет…

Видя неуступчивость иеромонаха, я уходил к себе в церковный притвор, пытаясь молитвой заглушить боль от недружелюбности обоих монахов.

Прогретая земля дышала почти летним теплом и медовым запахом трав. Пчелы стремительно носились над головой, с гудением устремляясь на ту сторону Бзыби, где по лесам белыми облаками цвел каштан. Мы приготовились пахать: инок взял коня за повод, я встал за плуг. Иеромонах возился в углу огорода с грядками.

— С Богом, отче, начнем! — сказал я Евстафию.

— Н-н-но! — звонко крикнул капитан. — Пошел, пошел!

Конь прижал уши, задрожал телом, потом, словно набравшись решимости, потянул плуг. Тяжелый отвал земли вывалился из-под плуга — я взял слишком глубоко. Ослабив немного судорожную хватку рук, я придал лемеху правильное направление. Плуг вильнул влево и вправо, но вскоре на нашем огороде начали ложиться тугие, блестевшие на солнце борозды.

— Нно, нно, Афоня! — покрикивал Евстафий. — Пошел, пошел!

Он явно наслаждался этим процессом и торжеством учителя за своего подопечного — нашего доброго конягу, выдержавшего экзамен. С грядок на нас смотрел иеромонах. Нельзя было не любоваться иноком: широкоплечий, ладный, с мокрой спиной, он шел впереди с конем, дыша полной грудью. Наверное, это был один из самых счастливых эпизодов в его нелегкой жизни.

— Евстафий, а конь слушается тебя! Молодец! — крикнул я сзади, стараясь ровней держать плуг.

— Кто молодец? Он или я? — засмеялся инок, обернувшись ко мне. Его серые глаза сияли счастьем и радостью за коня, за нашу дружную пахоту, за эту мимолетную радость жизни.

К вечеру, вспотевшие, красные от жары, в потных подрясниках, мы отправились в лес к ручью и долго плескались в нем, подставляя ладони под чистые прохладные струи. Когда мы вернулись на кухню, за столом с отцом Филадельфом сидел Михаил, прибывший из Москвы.

— Отец Симон, благословите! Для вас хорошая новость!

— Какая еще новость? — насторожился я, устав ждать чего-нибудь действительно хорошего от каждой новости.

— Я вам привез военную рацию и к ней телефон. Военные пожертвовали… — Его сообщение озадачило меня и моих друзей.

— Для чего нам нужна рация и телефоны, Михаил?

— Ну как же вы не понимаете? Вдруг с вами что-нибудь случится, вы сможете вызвать помощь по телефону! — убежденно высказал он свой довод.

— Спасибо тебе за заботу! Но теперь ты сам подумай: на Грибзе снегу зимой по грудь, кто туда дойдет? Бесполезно все это… Да и перед местными неловко — у них такой рации нет, а у монахов есть. Отец Кирилл всегда говорил нам, что монах не должен жить богаче местного населения, а наоборот — всегда беднее!

Москвич приумолк, обдумывая мои слова. Он обвел взглядом иеромонаха и инока, но встретил молчаливый отказ.

— Зачем же я тащил такую тяжеленную «бандуру» на Псху? Зря, значит?

— Нет, не зря, Михаил. Ты сделай доброе дело: подари рацию и телефоны милиционеру! Ему и его помощникам телефоны очень пригодятся… Мало ли кого придется выручить или кто заболеет? — подсказал я нашему доброхоту.

— Верно! Спасибо за совет, батюшка! И на Псху народ рации обрадуется: им ее вовек не достать…

Глухое уханье филина напомнило нам о сгустившихся сумерках.

— Ого, как засиделись! Да и устали сильно… Отче Симоне, по кельям? — спросил Евстафий, потягиваясь. В широкий проем кухонного окна заглядывал тонкий серп молодого месяца, он как будто улыбался нашей простой, беззаботной, словно сотканной из летящих мгновений монашеской жизни.

На этом дело с доставленной из Москвы рацией не закончилось: из Сухуми несколько месяцев спустя нам передали из правительственных кругов, что если бы только монахи установили у себя военную рацию, то всех немедленно бы депортировали из Абхазии. Между тем раздоры в скиту нарастали, а мне не удавалось примирить моих друзей. Отец Филадельф был очень близок мне по духу, а инока с его трудной судьбой всегда было жаль. Ни с одним из них порознь у меня никогда не возникало недоразумений, и то, что они не смогли ужиться и притерпеться друг к другу, ложилось на сердце тяжелой печалью.

Взяв с собой иеромонаха, я ушел на Грибзу на все лето. Вдвоем, работая слаженно и споро, мы заготовили бревен полностью на весь сруб. Мой неутомимый напарник начал подумывать о том, чтобы успеть до зимы сложить келью. Рассчитав наши возможности, мы поняли, что подготовить жилье к зиме все равно не успеем. Поэтому устроили себе перерыв: прорубили до конца гигантскую тропу в верховья Грибзы и наслаждались молитвой в палатках, с видами на каскад прекраснейших водопадов, уходящих полого вниз по ущелью на расстояние в несколько километров.

Дождей не перепадало с августа. В лесу началась сушь, грибы исчезли. Тогда я впервые заметил, что начали сохнуть красавицы пихты. Некоторые великаны стояли порыжевшие, умершие в одно мгновение, словно их с небосвода окатили соляной кислотой. Их ржавый цвет скорбью каменел в душе, заставляя отводить взгляд от погибающего леса. Жалко было смотреть на эти опустошения в природе, словно красота начала уходить с земли и Бог незаметно для людей стал забирать Свою созидающую и охраняющую благодать. От этого печального зрелища внутри было грустно и тоскливо. Привыкнув к изумительной, совершенной красоте горных пейзажей, я с болью замечал гибель природы. Глухая тоска по уходящей красоте земного мира сдавила грудь. Мы собрались и ушли на Решевей.

Пожив некоторое время в скиту и видя, что отношения в братстве не улучшились, я в печали собрал рюкзак и ушел на Пшицу, в любимую пещеру святого Иоанна Крестителя, предполагая попробовать там обосноваться. В этих раздумьях я поднялся к своему убежищу. Несмотря на только начавшийся сентябрь, буки уже стояли с желтыми высохшими листьями, скрежеща ими и нагоняя тоску. Когда дул слабый порыв ветра, листья безропотно срывались с ветвей и падали в пропасть, стуча о камни, будто деревянные. Небольшой ручей, протекавший сверху, высох. За водой пришлось лезть почти в альпику и набирать ее во фляжку по каплям.

Хотя лиственный полог плюща все также расцвечивал пещерку зеленым полусветом и вокруг царило осеннее безмолвие, молитва долго не открывалась. Перед лицом слабо колыхались зеленые пряди. Уют и спокойствие пещеры принесли в душу покой. Медленно, будто отворилась в нем тяжелая скрипучая дверь, в сердце вновь заговорил тихий голос молитвы, наполняя меня жизнью и возобновляя запас терпения бесконечных ее скорбей. Так хорошо и покойно мне давно уже не было. Сердце как будто полностью ожило и с благоговейным умилением выговаривало слова молитвы, молитвы покаянной, очищающей и утешающей его истерзанную плоть.

Ощущение того, что я близок к завершению какого-то очередного этапа в моей жизни, не оставляло меня. И лишь покой горной ночи все так же умиротворял сердце и душу, обращая их целиком в молитву и любовь ко всем близким и далеким людям, с великим состраданием и печалью к их нескончаемым терзаниям. Несравнимая ни с чем простота и чистота уединенной жизни убирала из нее все противоречия и метания, покрывая все смиренной и кроткой благодатью.

Вместе с молитвой пришло чувство предвкушения чего-то нового в самом ближайшем будущем, которое было более значимо, чем все, что случилось со мной до сих пор. Какая-то четкая ясность возникала в сердце вместе с молитвой. Я понял, что в моей духовной практике душа подошла к своему пределу, за которым меня ждала полная неопределенность. Кавказ явно приближался к своему завершению.

Как подвизаться дальше? Что взять за основу духовного роста? Покаяние? Но оно благословлено Старцем до конца жизни. Молитву? Но она всегда со мной. Душа перешла в какое-то иное состояние, словно ожидая следующего решительного шага. Но какого? Без отца Кирилла я не мог пока этого понять. Значит, нужно ехать в Лавру к батюшке!

Утомившись ползать по скалам вверх за водой, я спустился на тропу, полный неясных ожиданий. Что-то во мне произошло, какое-то изменение, и в этом изменении я уже твердо ожидал чего-то подобного и в скиту.


***


Однажды в полночь

Глаза открою:

Лежу со звездами

Над головою.

Лежу с галактиками

У плеча,

Где плоскость каменная

Горяча,

Где к небу тянутся

Зубцы и шпили,

Живу я просто,

Как говорили,

Как говорили

И заповедали

Те, кто пустыни

Сполна отведали.


Не мы, заблудшие, служим Тебе и верным Твоим, Боже, но Ты Сам служишь через нас, всегда приписывая нам Свои благие дела! Разве хотя одно малейшее добро смог бы я совершить без благодати Твоей? Если бы мог, тогда я сам бы стал вместо Тебя Владыкой, что само по себе немыслимо и зовется «самообожением», мерзостью запустения ума человеческого. Сколько бы ни был я внимателен и осторожен, но первый же мой шаг погубил бы меня, если бы Ты не направлял ноги мои, не давал свет очам моим и дыхание сердцу моему. Ни хлеб, ни вода не дают мне силы, а Ты, Сильный и Крепкий Боже, влагаешь в меня, немощного, благодать и силу Твою. Многое обещали мне родители мои, друзья, политики, ученые и правители земли сей, но где же они ныне? Все оставили меня и ветер носит по земле жалкий их прах. Без Тебя, Господи, я ничто, ибо вышел из небытия, а с Тобою — дух многоочитый с множеством крыльев священного созерцания, коими Ты поднимаешь меня в Свои Триединые Небеса.



ДРАМА


Отсутствие Бога в сердцах человеческих уличает их во множестве скрытых грехов. Поэтому вместе с Псалмопевцем вопию тебе, Христе (Пс. 18:13): От тайных моих очисти мя! Услыши глас покаяния моего не только за себя, но и за всех сынов человеческих, ибо то, что они есть, то и я: пыль и прах пред Тобою. Желаю пребывать в любви с Тобой, Боже, чем в любви с пустым миром, — ведь такая любовь есть всего лишь иное имя жестокой привязанности к суете. И еще: поистине, лучше воевать со всем миром, чем с Тобой, Человеколюбче Иисусе, ибо до ревности любит души человеческие Святой Дух Твой, Боже. Ты хочешь видеть нас совершенными, Господи, но где будет совершенство мое, если хотя бы один сын человеческий останется несовершенным? Его несовершенство покроет меня с головы до ног стыдом и печалью за то, что я стал причиной его несовершенства. Ты говоришь с нами, Боже, как с подобными Себе, а мы отвечаем Тебе плачем покаяния, собирая дух свой воедино, да сподобится он созерцательной силы.


Возвращался я на Решевей тяжело, как будто ноги не хотели идти. Еще от калитки на меня пахнуло отчужденностью и угрюмостью обстановки, царящей в скиту. Евстафий ходил в сильном раздражении на послушников, которые «понаехали невесть откуда» и мешают им спокойно жить.

— То одно им нужно, то другое. То хотят спросить что-то, то исповедаться у иеромонаха, чаепития и приемы с утра до вечера, отбою нет. Я теперь с палкой хожу, гоню всех от скита! Спросите у отца Филадельфа сами…

Но спросить разъяснений я не успел. Из лесу раздался осторожный голос:

— Отец Симон, можно вас на минуточку! — На лесной тропинке, прячась в тени деревьев, стоял послушник Филарет.

— Вот-вот, еще один, такой же! Сейчас я его палкой! — Схватив ветку, инок вознамерился устремиться за убежавшим гостем.

— Прекрати, Евстафий! — Я вышел к послушнику.

— Батюшка, можно поисповедоваться? Отца Ксенофонта не могу найти, он в лесу уединился, а у меня искушения с послушницами, — смущаясь, сказал он.

— Пойдем в церковь, там поисповедуешься!

Послушник воспротивился:

— Нет, нет, что вы? На меня очень зол Евстафий, мне в лесу спокойней…

— Пойдем, пойдем, не бойся!

Мы зашли в церковь, где послушник поисповедовался. Отдохнув, он поведал мне занятную историю.

— Помните, на Псху одно время жил послушник Арсений, молодой такой?

— Как же, хорошо помню!

— Так вот, его и еще одного послушника задержали в Одессе- сняли с теплохода! Они хотели «зайцами» в Грецию на Афон уехать…

— А что, он еще сидит?

— Нет, выпустили недавно. Я его в Москве встретил, как раз после этого. Он мне все и рассказал…

— Давай теперь ты рассказывай! — Я приготовился слушать.

— Так, значит, все по порядку. Приметили они теплоход на рейде. Узнали, что на нем туристы в Грецию утром поплывут. Они, значит, и решили вдвоем туда пробраться и спрятаться. Корабль этот не у самого причала стоял, а чуть подальше. От берега к нему причальный канат шел, метров сто будет. По нему ночью они и полезли. Вдруг, смотрят, посередине каната конус такой специальный — от крыс, что ли, воронкой к берегу. Они над морем болтаются, силы-то заканчиваются, канат же толстый! Еле ребята этот конус одолели. А друг нашего Арсения с чемоданчиком полез, так он его там в воду уронил. Перепугались: вдруг пограничники услышат? Все же из последних сил долезли до корабля и спрятались в шлюпке. Утром теплоход к пирсу подчалил, туристы зашли, разместились. Затем слышат гудок — поплыли, значит. Они чуток еще подождали и вылезли на палубу. А это, как оказалось, их теплоход подогнали к другому причалу, где таможня, и обыск устроили, как обычно. Ребят в шлюпке собака учуяла. Там и взяли их. Хотели было посадить, но один одесский батюшка узнал их историю, пожалел и взял на поруки…

— Да, смелый парень этот Арсений! Увидишь его, поклон передавай.

Удивляясь отчаянным характерам этих ребят, я вспомнил наши неурядицы, от которых вновь стало грустно.

Расставаясь с молодым послушником, я посоветовал ему вернуться в Ново-Афонский монастырь или уехать домой в тот монастырь, который он оставил, чтобы здесь не увлечься молодыми девушками. Кажется, он уехал к себе на родину, где стал иеромонахом.

Когда я вышел из церкви, капитан пробурчал:

— Вы их жалеете, а нам от этого покоя нет.

Наутро пришлось собрать общий совет на кухне. Непримиримые бывшие друзья словно находились в каком-то ослеплении и к друг другу, и к посетителям скита. Надеясь уладить разногласия, я начал с просьбы:

— Отцы и братья, прошу вас, обходитесь с гостями, невозможности, по-братски. Если хотят на исповедь, нужно поисповедовать. Если просят гвозди или инструменты, нужно дать без всякой палки, а нам Бог еще пришлет.

Но мое предложение было встречено хмуро. Отец Филадельф встал на сторону инока:

— Отец Симон, я сюда приехал ради уединения, а его здесь, оказывается, нет. Все время гости, то один, то другой… Мое намерение в скиту жить, чтобы молиться, а не людей исповедовать. Пусть на Псху исповедуются у тех, кого вы назначили. — Иеромонах в чем-то был прав, и я молчал. — Мне монашеское правило нужно исполнять, а эти «послушники» просто болтаются туда-сюда. Поэтому Евстафий с палкой ходит…

— Я тоже не согласен с вами, отче, — Евстафий поднялся и от волнения начал ходить по кухне. — Если бы ко мне пришли просто гвозди попросить или какой инструмент, — без проблем. А то ведь я должен каждому чай поставить, покормить, тары-бары порастабаривать, а у меня дел по горло, и еще с лошадью управиться надо. Как хотите, но я не согласен здесь открывать странноприимницу и быть при ней сторожем!

— Отцы, как вам ни скажешь, все не так… Мне отец на эту тему одну старую притчу рассказывал. Сын спрашивает у матери: «Мама, как правильно с людьми поступать?» Та отвечает: «По-доброму, сынок, по-доброму. Если увидишь, что люди какое-нибудь добро по улице несут, говори: „Носить вам, не переносить!“ Они и порадуются твоему приятному слову». Ушел сын, но вскоре прибегает плача. «Что с тобой, дорогой мой?» — спрашивает мать. «Матушка, увидел я, что люди покойника несут, и сказал им: „Носить вам, не переносить!“ Так они еще и побили меня, а не то что порадовались…» «Не то, не то, сынок, ты им пожелал! Надо было сказать: „Царство ему Небесное!“» «Ладно, матушка!» — пообещал сын и ушел. Через некоторое время он прибегает избитый. «А теперь какая незадача, сынок?» Тот отвечает: «Смотрю, матушка, народ жениха и невесту чествуют. Я им и сказал: „Царство вам Небесное!“».

Моя притча была встречена молчанием.

— Давайте так, отцы: с рассуждением людей принимайте! Кто по делу пришел, — помогайте, а кто без дела шляется, — провожайте.

На второй день моего пребывания в скиту появился лаврский иеродиакон Геронтий, чернобородый и кудрявый, лет тридцати, предлагая финансовую помощь и обещая достать что угодно. Он разбил во дворе палатку и начал жить уединенно, не особо общаясь ни с иеромонахом, ни с иноком.

— Приехать приехал, а чего приехал? Сам не знает! — ворчал капитан.

Начался осенний сбор орехов и каштанов, который отвлек нас от наших проблем. Втроем мы насобирали три мешка орехов и столько же каштанов. Затем с Евстафием поднялись на нашу ореховую поляну с шалашом иеромонаха Ксенофонта, пустовавшим все лето.

— Думаете, отец Симон, он пустой? Наверняка там кто-нибудь сидит. — Инок заглянул внутрь. — Нет, убрался утром… Кто приходит, кто уходит, — не знаю. Не скит, а проходной двор! Благословите, я сожгу эту халабуду?

— Если никто не живет, то сожги, — колеблясь, согласился я.

Когда огонь заполыхал, угрызения совести охватили меня.

«Нужно было посоветоваться с отцом Ксенофонтом! Но где его найдешь? И времени нет искать его келью,» — оправдал я себя, но чувствовал, что совершил ошибку, не сверившись с молитвой, как учил старец. Упрекая себя за скоропалительность принятого решения, я исповедал этот грех отцу Филадельфу. Он успокоил меня:

— Правильно, батюшка, что сожгли! Зачем нам этот шалаш? Иеромонаха Ксенофонта давно уже не видно, а нам незваные гости под боком ни к чему! Так спокойнее…

Но у меня на сердце не было спокойно, и эта ошибка угнетала меня долгое время. Через несколько дней отец Филадельф подошел ко мне:

— Батюшка, благословите с вами на Грибзу подняться? Не выходит она у меня из головы…

— Собирайся, утром пойдем!

Мы упаковали рюкзаки. Кудрявый иеродиакон высказал пожелание присоединиться к нам. Инок был занят конем и пойти в гору не мог. Однако он с готовностью предложил подбросить наш тяжелый груз, насколько это возможно будет для лошади. Дойдя до водопада, что составляло половину пути, капитан повернул обратно. Но эта помощь дала нам большой выигрыш во времени и в силах. Еще засветло мы добрались до папоротниковой поляны.

— Заждалась меня, избушечка! — Я поцеловал ее дверь и крест рядом с церквушкой.

Смолистый застоявшийся дух с ароматом ладана знакомо пахнул в лицо. Я присел на топчан в келье и закрыл глаза. Нигде так не ощущалось чувство дома, как в этой келье на Грибзе. В верхней церкви присутствовало ощущение полета над землей, а здесь царил дух родного дома, знакомого до мелочей.

Отец Филадельф расположился в соседней комнате. Гость устроился в палатке у костра. Наши печи жарко запылали; Чедым уже украсился первым, ярко блестевшим под закатным солнцем снежком, и оттуда тянуло холодом. На следующий день, помолившись, мы отправились к месту будущей кельи иеромонаха. Оно было выбрано удачно — на солнечном склоне прямо напротив заснеженного пика. К сожалению, подходящих валунов поблизости на обнаружилось. Вооружившись длинными рычагами, мы принялись за поиски подходящих камней выше по склону. Они оказались настолько далеко, что на их подтаскивание и установку под фундамент кельи ушли все погожие солнечные дни. Но нас утешила литургия, на которой отец Филадельф пел так проникновенно, что по спине ползли мурашки. Иеродиакон читал часы и тянул четки.

За чаем, сидя втроем в келье и поглядывая на забрызганное каплями дождя оконце, мы разговорились.

— Отец Симон, что для вас главное в молитве? — Иеромонах подул на горячий чай в алюминиевой кружке и поставил ее на столик. — Горячий еще…

— Каждую зиму я читаю в этой келье книгу преподобного Макария Великого, и, кажется, лучше ее о духовной жизни нигде не сказано, кроме Исаака Сирина, конечно: «Постоянство в молитве, непрестанно устремленной к Богу, — вершина всех добродетелей, — прочитал я выписку из своей тетради. — Это тот огонь Божественной любви, о котором Господь сказал (Лк. 12:49): Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся». Еще сказано: Бог наш есть огнь поядающий! (Евр. 12:29) Это то сокровище, о котором святой апостол сказал, что мы носим его в скудельном сосуде. Вот еще выписки: «Он делает Ангелов Своих духами и служителей Своих палящим огнем». И царь Давид воспевал: Воспламенилось сердце мое во мне, в мыслях моих возгорелся огонь (Пс. 38: 4). А вот выписка для молитвенной практики: «Пламенем огня благодати изгоняются демоны и их хитрости удаляются от нас, а наши души восстанавливаются на правом пути». Это тоже из Макария Великого.

— Это все хорошо отцами сказано, батюшка. — Иеродиакон, окончивший академию, пытливо посмотрел на меня. — А сам-то что скажешь?

Я отложил тетрадь в сторону:

— Что сам скажу? Во-первых, без старца на молитвенном пути не сделать ни шагу. Пока подвизался до старца один в горах, пробовал и то, и другое, а сам словно стоял на одном месте. Лишь когда попал к отцу Кириллу, почувствовал, как душа начала изменяться, А во-вторых, самое начало духовной жизни состоит в том, что душа меняет мир видимый, к которому мы все привыкли и который нам кажется таким знакомым и обыденным, на мир невидимый, становящийся для нас все более реальным и осязаемым.

А мир видимый как бы тускнеет, и отходит все дальше, и все меньше терзает нас своими страстями и привязанностями. Если душа не осуетится и не рассеется, то, еще живя на земле, начинает ощущать жизнь вечную.

Мы помолчали, слушая, как вечерний дождь продолжает шуршать по крыше кельи.

— Пока я полгода жил в миру, занимался домом в Сергиевом Посаде, отца перевозил, то чуть было все не растерял. Ни о каком постоянстве молитвенном уже даже не помышлял. Спасибо, отец Кирилл поддержал и помог в молитве укрепиться… Мне Старец внушил хорошенько запомнить, что сердце должно быть стойким и мужественным в отношении страстей, чтобы оно через них смягчилось для прихода благодати. Именно брани со страстями, попущенные нам Богом, и умягчают сердце, а умягчаясь, оно смиряется и готово к принятию благодати, для которой нельзя быть ни малодушным, ни жестоким…

Наутро отец Филадельф засобирался вниз:

— Нужно в скит идти. Василий Николаевич обещал показать, как мед качать.

Мне было жаль, что он уходит. Как бы то ни было, я к нему крепко привязался, не меньше, чем в к Евстафию, и некоторое время чувствовал себя покинутым и одиноким. Вместе с ним ушел и кудрявый иеродиакон, обещая обеспечить нас горными вещами. Потом это чувство одиночества постепенно рассеялось под чарующей беспрестанной сменой осенних пейзажей…

На Решевёй меня ожидал полный разброд. Мои товарищи не разговаривали друг с другом и в трапезной ели молча, опустив глаза в свои тарелки. Даже свежеоткаченный мед не радовал их.

— Отцы, нужно полюбовно договориться, как нам лучше поступить, чтобы жить в мире. Высказывайте свои соображения.

На мое предложение инок угрюмо уставился в пол, а иеромонах предпочел смотреть в окно. Они сидели набычившись, чтобы не встречаться друг с другом взглядом.

— Если вы молчите, то я предлагаю такое решение: я ухожу зимовать в верхнюю келью, отец Филадельф поселяется в моей келье на папоротниковой поляне, а отец Евстафий остается в скиту.

Инок промолчал на мои слова, а иеромонах вспылил:

— Отец Симон, что вы говорите? Представьте, если мне надо будет спуститься на Решевей что-нибудь здесь взять или переночевать — как это возможно с отцом Евстафием? Да он просто дверь не откроет или мы драться начнем!

— А чего тебе дверь открывать? Ты что-нибудь сюда привез? Приехал и живешь на всем готовом, а я здесь в мозоли руки стер! — раздраженно бросил ему Евстафий.

— А я что, не стер в мозоли руки? Вот мои мозоли — проверь! — Иеромонах протянул свои ладони с огрубевшими мозолями. — Батюшка, с этим человеком никаких договоров заключить не удастся!

— Батюшка, из ваших уговоров ничего не выйдет! Вы наконец решите одно — или он, или я! — твердо заявил капитан. — Вместе нам здесь не жить! А то я за себя не ручаюсь… Как скажете, так и поступим. Я на все согласен!

— Я тоже, — негромко проговорил иеромонах, все так же продолжая смотреть в окно, где небо хмурилось тяжелыми осенними тучами.

— Отец Евстафий, не торопись, все уладим, это же явное искушение.

На мои слова он гневно махнул рукой, нервно перебирая напильники на верстаке.

— Батюшка, моему терпению, хотите вы или не хотите, пришел конец! — заговорил Филадельф, оторвав взгляд от окна и обратившись ко мне. — Я с этим человеком зимовать не буду! Евстафий, сами видите, как с цепи сорвался…

По его лицу стало ясно, что все уговоры бесполезны. «Вот и пришли изменения… — понял я. — Значит, прежней жизни конец! Удивительно, с каждым порознь жить можно, а вместе они не могут ужиться… Что делать?» — Оба были мне дороги, но поставили меня перед тяжелым выбором. В конце концов мне пришлось переломить себя и оставить иеромонаха, присланного отцом Кириллом.

— Значит, поступим вот как: отец Евстафий пусть снова возвращается в церковный дом, в котором он жил до этого, а отец Филадельф останется в скиту, — объявил я свое решение.

— Тогда я забираю коня! — встал во весь рост капитан и сжал кулаки. — Афона я никому не отдам! Вы его здесь угробите…

— Хорошо, забирай коня. Ты прав, ему лучше быть с тобой. Кроме того, можешь взять еще треть продуктов и треть общих денег.

Все молча разошлись по своим кельям. Через час инок угрюмо навьючил лошадь, взял конверт с деньгами, который я вручил ему во дворе, и, не прощаясь, ушел на Псху, ведя за собой тяжело груженного Афона. Мы остались вдвоем с иеромонахом. Вечером мы молча сидели у жаркой печи при тусклом огне керосиновой лампы, бросающей желтые блики на наши печальные лица. Что-то утратилось в тот вечер, словно хрустнуло и сломалось, как лед под ногою, нечто, объединявшее нас и вдруг заменившееся мелочными стычками и претензиями.

Время от времени к нам доходили слухи о диверсиях сванов, которые заблокировались в Кодорском ущелье. Их небольшие отряды пробирались в Абхазию, взрывали мосты и дороги. Некоторые из таких озлобленных групп находили живших по Кодору пустынников, грабили и избивали их. Многие из монахов и монахинь, устав прятаться по лесам от бандитов, уехали из Абхазии.

На Псху последовали события, которые посыпались одно за другим, словно комья снега, вызвавшие целую лавину. Инок Евстафий крупно поссорился с председателем сельсовета, который, разгневавшись, приказал ему убираться из села. Раздосадованный капитан, забрав коня, перешел границу и устроился в Красной Поляне. Не найдя себе покоя и там, он бросил все и уехал в Москву.

Слыша все эти новости, следующие одна за другой, мне было больно за этого человека, ставшего частью моей жизни. Помоги ему, Господи, в его скитаниях по этой неприютной для него земле. Несмирение, с одной стороны, и непреклонность, с другой, двух, в общем-то, неплохих людей дали мне грустную возможность поразмышлять о том, насколько опасны эгоизм и самолюбие и какую они приносят порчу в наши души.


***


После гроз ночных

Сверкают дерева.

Первый снег в горах —

Последняя их новость!

Я готов забрать свои слова

За свою ненужную суровость.

Пусть опять стрижи

Кружатся у лица,

В дальний путь взволнованно готовясь.

Жизнь моя, без края и конца, —

Ты моя единственная новость!


Око за око — и все слепые. Зуб за зуб — и все беззубые. Таков закон. А благодать отдаст даже тело свое ради ближнего, ибо такова любовь. Но закон царствует только на земле, а благодать, когда воцаряется на земле, то возносит на Небеса. Закон — для плотских, а благодать — для рожденных в Духе. Поэтому приверженцы плоти одержимы завистью и местью, а благодатные души исполнены сострадания и любви. Не ошибись в выборе, душа моя, ибо в этом мире выбор происходит каждое мгновение и склонение души даже на мельчайший волосок учитывает Господь. О мире всего мира жаждет молиться душа моя, а дух мой выходит из времени и живет всесильным словом Твоим, Христе (Мф. 24:35): Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут. И каждый малый человек — велик, ибо носит в себе Самого Тебя, Владыка, Подателя вечной жизни. И как только он осознает это глубоко, всем духом своим, то весь исполняется благодати и еще на земле живет как на Небе, «смертию смерть поправ», входя под покров светозарного бытия Твоего.



ОЧАРОВАННАЯ ДУША


По рукам и ногам вяжет меня дружба земная и не дает оторваться от земли. Благословенны все «враги» мои, ибо не давали мне забыть о Небе, не попуская покоя ногам моим и веждам моим дремания. И дабы не считал я себя мудрым, называли писания мои бредом и чушью. Чтобы не надевал я личину старца, высмеивали меня, как расчетливого спекулянта псевдодуховных изречений. Поистине благодаря «врагам» моим, вернее, благодетелям, разрушилась ложная опора души моей, опора на людское мнение, а Святое Евангелие Твое, Христе, стало жизнью ее. Потому не «враги» мне зложелатели, ибо сам я себе — наибольший враг и наизлейший зложелатель, лишающий сам себя спасения гадкой гордыней и тщеславием сердца моего. Господи, Спаситель мой, беспристрастной любовью научи меня любить ближних моих и благодарной любовью исполни сердце мое ко всем ненавидящим меня, даруй им мир Свой непреходящий, ибо они так возлюбили меня, что привели в мир неизреченного святого Царства Твоего, Христе, в ненасытный покой священного безмолвия.


Убедившись, что иеромонах Филадельф прочно обосновался на Решевей и с увлечением занялся пчелами, я отправился навестить отца. Он жил счастливо, совершенно удовлетворенный своей жизнью, радуясь уютной квартире и теплому климату. Послушницы иногда гостили у него, стирали ему одежду, убирали в комнате и помогали покупать продукты. Послушник Александр и Илья обустраивались в Ермоловском скиту вместе с приехавшими из северной обители монахами. Иеродиакон Савва уехал в монастырь к отцу Пимену и там исполнял послушание эконома. Еще одна грустная новость пришла от послушниц: они жаловались на то, что монахи недовольны их присутствием в мужском скиту и не оказывают им никакой помощи. Я пообещал переговорить об их положении с архимандритом и поспешил в Москву, где поселился на подворье монастыря, ожидая приезда игумена, намереваясь затем посетить отца Кирилла.

Там неожиданно мы повстречались с бывшим послушником Евгением.

— Отец Симон, я так рад вас видеть! Как здорово, что мы встретились в Москве! Давно хотел с вами объясниться… Благословите?

Я молча слушал продолжение его вступления.

— Понимаете, все хочу у вас попросить прощения за то, что на Псху распускал о вас сплетни и дурные слухи… Прошу простить меня за всю клевету, которую я о вас говорил! На меня словно нашло какое-то помрачение. Жил как в чаду мысленном… Простите меня, враг попутал: я действительно верил, что вы агент КГБ и выведываете все о монахах на Псху! Все мне виделось наоборот. И в чем я только вас не подозревал… Теперь об этом даже стыдно вспоминать! — искренно покаялся он, когда мы стояли в коридоре подворья.

— Бог тебя простит, и я прощаю! А как ты сейчас живешь? Куда собрался?

— Милостью Божией, благодаря причащениям, молитвам и жизни в горах, на природе, вроде бы пришел в порядок. Делал все, как вы советовали, отче. Теперь я инок Иаков. Постриг меня в иночество отец Ксенофонт. Слава Богу за все. Уже нет тех жутких состояний, когда весь свет был мне в тягость, с которыми я тогда появился на Псху. Страшные дела, как город меня попортил, только сейчас все это ясно увидел… Будто прозрел, отец Симон, верите?

— Верю, верю, — улыбнулся я. — Не ты первый такой…

— Знаете, ведь я келью построил на Решевей, чтобы с вами соревноваться, по гордости, конечно, — продолжал инок. — Сейчас восстанавливаю свои документы. Паспорт-то я выбросил, а сейчас вижу, что он мне может пригодиться. Хочу попаломничать немного, в Лавру съездить, в Дивеево. Заодно нужно мать навестить. Помогу ей и обратно на Псху поеду. У меня к вам личный вопрос, можно?

— Можно, говори.

Мы отошли в сторону, пропуская верующих, идущих в храм.

— Меня что удивляет, отец Симон. Вы же помните мое ужасное устроение? Был я никудышный человек, да, собственно, им и остался, только немного выздоровел духовно. Спасибо вам, что тогда поддержали меня и укрепили в вере и молитве! С той жизнью в грехах давно покончено… А тут на подворье ко мне монахи подходят: «Ты, — говорят, — пустынник, в молитве понимаешь. Давай рассказывай, что знаешь! Учи нас Иисусовой молитве». А мне совестно советы давать, ну какой из меня пустынник? И людей обижать не хочется… Что делать?

— То, что ты помнишь свои грехи и каешься в них, это хорошо. Но если приобрел некоторый опыт в молитве, а он у тебя есть, то делиться этим опытом с братией — дело нужное. Помогай теперь другим, как когда-то помогали тебе! Если люди спрашивают совета, отвечай со смирением то, что знаешь из отцов и из опыта. Монахам в городе отовсюду тоска, потому и спрашивают о молитве. А если не знаешь ответа, говори просто: простите, не знаю.

— Ага, это мне понятно, так и буду поступать. Еще раз простите, отец Симон!

— С Богом, отец Иаков! Передавай поклон отцу Ксенофонту, когда увидишь его.

Так завершилось мое первое испытание клеветой, о которой я читал в книгах, но в жизни столкнулся первый раз. Отчасти мне стало понятно тяжелое состояние души клеветника, и сердце ответило состраданием к его терзаниям.

Игумен задерживался, и я решил съездить в Лавру к батюшке. Меня приютил в издательском отделе архимандрит Анастасий. От него я с сожалением услышал, что старец вновь лежит в Кремлевской больнице. Пока я раздумывал как быть, у преподобного Сергия в Троицком храме мне попался на глаза седой бородач — странник Анатолий, с четками на шее и на правой руке. Он поседел еще больше. Густая борода пышно лежала у него на груди.

— Батюшка, вот так встреча! А я, знаете, чувствовал, что вас здесь увижу. По вашим молитвам я сподобился побывать на святом Афоне! — Он с гордостью показал мне четки на руке и на шее. — Видите? Со Святой Горы! Вам даже икону Иверскую привез!

Я не верил своим ушам:

— Неужели так просто можно взять и поехать на Афон? Анатолий, расскажи поподробнее!

Он взял сумку, из которой торчал рулон белой бумаги. Мы вышли из храма и сели на скамейку. К ней сразу слетелась стайка голубей, безбоязненно расхаживая у наших ног. Странник развернул рулон фотобумаги: на меня глянули такие родные, такие проникновенные глаза Пресвятой Богородицы, что сжало всю грудь от сильного переживания.

— Спасибо, Анатолий! А как ты попал на Святую Гору? — разволновался я. — Не могу даже представить, что это возможно…

— Ну, батюшка, вы даете! Сидите на Кавказе и ничего не знаете… Сейчас, если есть деньги, куда хочешь можно поехать! А я попал туда просто: дали мне добрые люди поминальных записок в-о-о-т такую стопу. — Анатолий показал руками размер стопы. — В общем, целый чемодан. Вручили деньги и сказали: «Поезжай, раб Божий, на Афон. Отдай эти записки монахам в Русский монастырь!» Сделали они мне визу в Грецию на две недели, ну я и полетел…

— А как же ты без языка на этот Афон добирался? — Этот вопрос меня беспокоил больше всего. — Как с греками объясняться приходилось?

— Очень просто, руками и головой объяснялся! Греки умные, все понимают. Вот уж где я намолился, так намолился… Службы у них все ночные, как у вас на Решевей. Но зато праздничные всенощные какие долгие! Идут беспрерывно по десять-двенадцать часов! Хотя ничего не понимаешь, но достанешь четки и молишься, и молишься… Аж дух захватывает!

Я преисполнился уважением к Анатолию, к его рассказу об Афоне и к самим афонским монахам.

— Где еще довелось тебе побывать на Святой Горе? — нетерпеливо спросил я.

— В Ивироне был, у самой Матушки, Игумении Горы Афонской, — у Иверской иконы Матери Божией! — Странник счастливо улыбнулся, вспоминая свое паломничество.

— Да, Анатолий, завидная у тебя судьба- ты уже во всех святых местах побывал! А я еще нигде не был, — со вздохом поведал я.

— А чего вы теряетесь? Сделайте визу в консульстве в Москве — и вперед, с Богом, на Афон! Я о вас буду молиться, чтобы Пресвятая Богородица привела вас на Святую Гору… Я ведь вам пожизненно благодарен! Вот, здесь, — странник постучал в грудь кулаком, — Христос знает, какая у меня к вам любовь!

— Спасибо, спасибо, друг! Я подумаю, помолюсь… Может, и вправду попробовать? Когда-то мы с отцом Пименом просились в афонский монастырь святого великомученика Пантелеймона. Только тогда старец не благословил… Возможно, в паломничество он все же разрешит поехать, кто знает? — Мы помолчали, углубясь в свои думы. — А теперь ты куда собрался, Анатолий?

— Пойду опять в далекие страны: желаю Богу молитвой послужить! Хочу до самого Рима добраться, где святые апостолы проповедовали… — Он устремил мечтательный взгляд вдаль. — Сердце тянет помолиться у мощей святых Петра и Павла, побывать в катакомбах, где святых мучеников хоронили, у Алексия, человека Божия. Говорят, все это где-то в Риме находится…

— А не тяжеловато тебе? Ведь у тебя возраст уже такой, что не до путешествий, — посочувствовал я моему другу. Его очарованная душа находила во мне какой-то особый отклик.

— Батюшка, я не путешественник, а странник. Вы же меня благословили на странничество! Конечно, иной раз нелегко бывает: где и поработать приходится — то на огородах, то на кухнях, то на разных погрузках… Но с молитвой все иначе: помолишься, помолишься — и все идет как по маслу, слава Тебе, Господи! Бог — Он всегда помогает тем, кто молится, вы же знаете… К тому же везде попадаются добрые люди, не обижают! — Он достал из кармана потертой куртки хлебные крошки и высыпал их на асфальт. Голуби засуетились возле него, некоторые сели ему на плечи.

— Спасибо тебе за икону и рассказ, Анатолий! Храни тебя Господь…

— И вас пусть хранит Господь, отец Симон! А Матерь Божия пусть на Святую Гору приведет…

Мы обнялись. Я оставил его, окруженного голубями. После этого разговора во мне возникла уверенность, что нужно попросить у батюшки благословение в паломничество на Святой Афон.

Наконец приехал отец Пимен и взял меня с собой к старцу. По дороге мой друг с сомнением качал головой, слушая историю паломничества странника Анатолия на Афон.

— Слушай, отец, ты же не Анатолий! Греческого языка не знаешь, как будешь один паломничать? Нужно обязательно с переводчиком ехать, если еще визу дадут. Не знаю, не знаю… Стоит ли бросать пустынь и становиться паломником? Пусть старец рассудит… А насчет сестер в Адлере не знаю, что и сказать: монахам тяжело жить рядом с молодыми девушками, что я могу сделать? Им нужно искать другое место.

Он долго исповедовался в палате, где лежал отец Кирилл, который теперь перешел на полный присмотр врачей, периодически проверявших состояние его сердца после операции.

— Рад, рад видеть вас обоих, отче Симоне! — приветствовал меня Старец своей умилительной улыбкой, снимающей с души все скорби. — Вы так и ходите друг за другом? Что ж братские отношения- дело хорошее, да… Всегда поддерживайте друг дружку… — сказал отец Кирилл, благословляя уходящего архимандрита… — А как дела в скиту?

Я исповедовал все свои ошибки, горячо каясь в неудачах — в неумении хранить мир среди монахов и направлять их к миру, а также в привязанности к одним людям и в неприязни к другим…

— Скорби побеждают меня, батюшка, снова и снова… Слаб я и немощен, чтобы мужественно и стойко претерпевать их. Как ни стараюсь, они овладевают мной, и пока единственный мой выход — уходить от людей или в верхнюю келью на Грибзе, или в пещеру на Пшице… Разве это не отступление монашеское?

Духовник слушал не перебивая, полуприкрыв глаза. Когда я умолк, после некоторого молчания он заговорил:

— Во-первых, нам не должно входить в разбирательство чужих дел и грехов, давать им ту или иную оценку. Поэтому ты запутался в двух соснах. Затем, тот, кто постиг, что в скорбях созревает и укрепляется истинная молитва, печалится, когда Бог не посылает ему скорби, а когда обретает их, то встречает с радостью. Это признак того, что душа избавляется от рабства мира сего и обретает в себе мир, «превосходящий всякий ум».

— Батюшка, простите, мне кажется, что это еще очень высоко для моего слабого духа… — в раздумье промолвил я.

— Высоко не высоко, а делать надо. Дух бодр, плоть же немощна (Мф. 26:41). Делай понемногу, да вдруг и сделаешь… — Отец Кирилл улыбнулся. — Нужно всегда помнить, что привязанность — страшная вещь. Она убивает на корню все отношения с близкими, как и вышло у тебя в скиту. У того, кто растит в себе привязанности, благие обстоятельства убывают одно за другим, а дурные обстоятельства разрастаются, как мухоморы под дождем… У того, кто живет в привязанностях, молитва не изгоняет страхи, а те добродетели, которые придуманы умом и не стяжались потом и кровью, будут бесполезны, как лопата без черенка…

— Что же делать, отче? Каким путем дальше идти? — Весь свой слух и внимание обратил я к словам старца.

— Иди средним путем, отец Симон. Средний путь назван золотым или царским путем, ибо ведет к умиротворению ума, очищению сердца и закреплению его в непрестанной молитве, за которой следует святое созерцание, если Бог того сподобит… Поддерживай не этот мир, суетный и привременный, но поддерживай и укрепляй Царство Божие в самом себе. О горнем помышляйте, а не о земном (Кол. 3: 2). Так спасешься сам и тысячи вокруг тебя, по словам преподобного Серафима, да… — Немного передохнув, отец Кирилл продолжил: — Даже если мы понимаем, что Евангелие истинно, но при этом не совершаем благие поступки и не ведем внимательной жизни, не уделяя должного внимания молитве, не храня ее благоговейно и впадая в многоразличные грехи, мы не сможем прийти к спасению, сами себе создавая все новые и новые препятствия. Внимательная жизнь, отче Симоне, означает, что мы не должны рассеиваться в любых обстоятельствах — ни в скорбях унывать, ни утешениями благодати упиваться, а хранить и беречь непрестанную молитву, которую Бог даровал, — это корень духовной жизни, да, корень духовной жизни…

— Почему же я периодически падаю, батюшка? Почему это происходит? — волнуясь, спросил я.

— Из-за неприметного роста гордыни в душе Бог попускает тебе эти падения. Это вот самая беда и есть… Чем больше у людей гордыни, тем жизнь хуже. Смотри сам, как оно идет от поколения к поколению: рост гордыни есть прямая причина деградации человечества… Только духовно свободный человек может помочь несвободному, опутанному грехами и заблуждениями человеку. Нам необходимо стать свободными и мужественными православными людьми в Боге, а быть равнодушными, слабыми и трусливыми нельзя. Ни в коем случае, да, да…

Сострадание и евангельская любовь к ближним заключены в самой основе духовной свободы, «которую даровал нам Христос». Только свободный духом может всем сердцем возлюбить ближнего, потому что он ни от чего не зависит! Так-то, отче Симоне… Именно поэтому святые помогают миру своей благодатью и молитвами. Прямая задача Церкви — сделать нас духовными существами во Христе, а не бренными жителями земли, привязанными к плоти и к суетной и ложной жизни. Этому следуй, отец Симон, и этому учи людей… Помни, что без любви нет спасения, а без отречения от привязанностей нет любви. Умение молиться непрестанно — это начало нашего спасения, а умение мужественно претерпевать брани — его завершение. Бог больше всего любит души, воспитывающие в себе эти качества.

— Спаси вас Христос, батюшка, за наставления и вразумления. Есть у меня еще один вопрос: недавно в Лавре я узнал, что можно, как паломник, съездить на Афон. Как вы благословите: ехать или не стоит? — Мне пришлось собрать весь дух воедино, молясь о решении старца и стараясь удержать волнение.

— А как у тебя на сердце? Что оно говорит? — Отец Кирилл испытующе смотрел на меня улыбающимися глазами.

— Я бы поехал не раздумывая, отче дорогой.

— Ну, на месяцок можно попробовать! Делай визу, а там посмотрим, там посмотрим, да… Ищи дальше духовное знание, отец Симон, не останавливайся. Может, на Афоне найдешь кого-нибудь из прежних отцов, которые вразумлены Духом Божиим. — Духовник прикрыл глаза, словно засыпая.

— Отче, родной, я от вас ни к кому не уйду и всегда буду вам верен! Вы мой единственный батюшка на свете! — от всего сердца высказал я свою любовь к старцу.

— Хорошо, хорошо… Бог тебя благословит! Поезжай в паломничество, разузнай, как там отцы подвизаются…

— Языка не знаю греческого, отче! От этого и нахожусь в смущении.

Я действительно не представлял себе, как добираться до Афона, если английский у греков не в ходу.

— Бог все управит, отец Симон, не переживай! — напутствовал меня Старец. — Возьми еще обязательно благословение у наместника.

В отделе внешних церковных связей Московского Патриархата визами ведал знакомый мне по патриаршим службам в Лавре архидиакон.

— На Афон собрался? Сделаем визу. На месяц хватит тебе?

Это было больше, чем я ожидал, рассчитывая на две недели.

— А как мне в Греции добраться до Афона и Русского монастыря?

— Не знаю, не знаю, это не ко мне, отец. Поезжай на Афонское подворье, там тебе все расскажут… — мгновенно схватив суть дела, ответил архидиакон и поспешил по коридорам отдела с папками под мышкой.

На Афонском подворье Русского Пантелеимоновского монастыря мне приглянулся бравого вида монах лет тридцати в греческой рясе и камилавке. Он толково объяснил мне, как действовать в Греции, и на листе бумаги написал адрес подворья русского монастыря в Салониках.

— В аэропорту просто покажи этот адрес таксисту, и он доставит тебя, куда нужно! Это не очень далеко…

Я замялся насчет денег. Монах понял мой безмолвный вопрос:

— Не бойся! В Греции таксисты честные… Если какие-нибудь деньги у тебя есть, сразу поменяй на драхмы. Передавай отцам поклон от иеромонаха Пантелеймона…

Хороший, обаятельный человек почему-то надолго запомнился мне.

В Лавре наместник поначалу строго отнесся к моей просьбе:

— Отец Кирилл, говоришь, благословил? А что ты в Греции будешь делать? Там же ничего нет! Знаешь, что такое «грек»? Это — грех!

Такого толкования я прежде никогда не слышал, поэтому осмелился возразить:

— Отец Феофан, в книге «Жизнеописания Афонских подвижников благочестия XIX века» и в Афонском Патерике описано множество великих святых и достойных подвижников. Мне хотелось бы им поклониться. И еще я очень люблю Иверскую икону Божией Матери, в честь которой у нас скит назван в Абхазии. А эта икона находится на Афоне.

Настоятель заложил руки за спину и несколько раз быстрым шагом прошелся по кабинету.

— Ладно, убедил. Ступай к казначею. Он тебе выдаст нужные средства на билеты и дорогу. — Затем резко повернулся ко мне: — Слушай, у нас подворье создается в Геленджике. Давай принимай его!

— Отец наместник, где Геленджик и где Псху? Это очень далеко от нас…

— Как далеко? Ерунда… Твой скит на Кавказе, так? И Геленджик на Кавказе. Вот и следи за обоими скитами!

— Простите, отец наместник, боюсь, что не потяну… — Спасительная идея пришла мне в голову. — Разрешите с отцом Кириллом посоветоваться?

— Хорошо, советуйся…

Архимандрит широким размахом подписал мое прошение о денежной помощи, и я вышел от него, не чувствуя под собой ног. Дрожащими руками я набрал номер батюшкиного телефона в палате больницы.

— Батюшка, это вы? Простите, что беспокою… Наместник только что предложил мне принять строящееся подворье в Геленджике!

— А ты что ответил?

— Сказал, что с вами посоветуюсь… — В трубке послышался треск: похоже, отец Кирилл засмеялся.

— Ты пока давай на Афон, а там видно будет… Геленджик не твое место.

— Спасибо, спасибо, отче! Успокоили! Помолитесь обо мне…

Визу мне сделали быстро. Я попрощался с отцами в Лавре, взяв от них письма к знакомым монахам, и, не помня как, будто в мгновение ока, очутился в Салониках. Только что прошел небольшой дождь, который не прибил даже пыли. На замутненном желтоватом горизонте тянулись невысокие, выгоревшие от жары хребты, с зелеными пятнами виноградников и небольших рощиц. На окрестных холмах дома с красными черепичными крышами, словно привстав на цыпочки, загляделись в морскую даль. «На Таджикистан немного похоже, — подумалось мне. — Только дух лучше, православная страна как-никак!»


Рожденные от Бога, мы призваны Им жить Его жизнью, настолько свободной, что эта Божественная Свобода не вмещается в нас, ибо слишком тесны узы нашего тела, в котором мы ждем свою смерть. Но когда мы добровольно отказываемся от всего, неожиданным образом в нас вливается духовная сила, в которой и через которую мы обретаем духовную свободу в Духе, ибо Бог есть Дух. Даже когда я блуждаю во сне, знаю, что это сон, рождающийся в моем уме, который пребывает в Духе Твоем, а Ты окружаешь меня со всех сторон, сторожа мои сновидения. А когда пробуждаюсь я, то Твои объятия, Боже, встречают меня, куда бы я ни обернулся. Ты — жизнь моя, Господи, хочу навеки стать единым с Тобою!



СВЯТАЯ ГОРА


Господи, для Тебя все люди — словно малые дети. Но ты серьезно внемлешь и малому ребенку, как умудренному старцу. А о тех, кто убелен сединами, ты заботишься как о младенцах. Почему Ты более всего возлюбил детей, Христе мой? Потому что души их, подобные дыханию только что распустившейся розы, привлекают милость Твою и любовь. А души измученных своими грехами и заблуждениями Ты видишь немощными и слабыми, и потому лелеешь их, словно больных младенцев, в объятиях Своего милосердия. Ты, Христе, вечно юн, как вечно юная вечность Твоего блаженства, не ведающая старости детей земных. В такую юную вечность роди меня заново, Боже, несказанным рождением от Духа Святого. Ибо в чем корень старости душевной? В горьком эгоизме, в который вновь и вновь впадает дух мой, где и находит свою смерть. Знаю, что лишь смерть эгоизма положит конец моему страданию, когда, возрожденный Тобою, Христе, услышу глаголы уст Твоих: «Все Мое — твое! Ты был мертв и ожил, и пришел к Нам!» И тогда радости нашей никто не отнимет у нас, ибо Ты даешь прозреть духовным очам в благолепном видении Твоем.


Жужжащий говор аэропорта остался позади. Таксист повез меня по улицам города: чистые и опрятные, оттененные высокими платанами и заполненные множеством магазинов и кафе, они выглядели уютными и мирными. Часто встречались красивые церкви иной, восточной архитектуры, напоминающие те, которые я видел в Ново-Афонском монастыре. Лица прохожих удивляли своим славянским видом, не похожим на их описания в книгах по греческой мифологии. Во всем проступала иная христианская культура, очень своеобразная и глубокая.

В одном из районов города таксист высадил меня из «Мерседеса» на узенькой улочке, помахал рукой: «Сто кало!» На звонок в дверь мне открыл седенький, немного согбенный от старости, худенький монах, подпоясанный какой-то веревочкой. «Должно быть, этот старичок — сторож при подворье…» — подумал я, осматриваясь. Метох представлял собой двухкомнатную квартиру на первом этаже. В комнате стояло несколько двухъярусных коек.

— Снимай рюкзак. Что, паломничать приехал? — спросил меня старичок, обратив ко мне светлое приветливое лицо с мягкой вьющейся белой бородой.

— Паломничать, отче. В нашем монастыре хочу помолиться. К Иверской иконе Матери Божией сходить, а там как Бог даст… — в общих словах передал я свои намерения.

— Так, так… А кушать будешь? Тогда помогай мне. Помой помидоры и огурцы да хлеб нарежь. А я пока картошку сварю. Скоро братья приедут, тоже кушать захотят… — старческим голосом дребезжал он.

«Какой необыкновенно добрый дедушка, и еще веревочкой подпоясан…» — думал я, нарезая помидоры и огурцы.

— А вы давно в монастыре, отче? — с любопытством спросил я.

— Давно, давно, — тихо засмеялся монах.

— А игумен у вас строгий?

— Строгий, строгий игумен, хе-хе-хе… — Монах поставил на стол сковороду с поджаренным картофелем, затем полил помидоры и огурцы оливковым маслом.

— Читай молитву!

Когда мы потрапезничали и помыли посуду, мой сосед по метоху ушел в другую комнату, закрыв дверь.

В прихожей зазвенел звонок. Из двери выглянул старичок:

— Пойди открой, наши монахи приехали!

В комнату шумно вошли трое или четверо рослых монахов.

— А отец игумен у себя в келье?

— Какой отец игумен? — не понял я. — Этот старичок?

— Ну конечно! Кто же еще? — рассмеялись они. — Ты что, игумена не узнал?

«Вот, какие здесь игумены! — поразился я. — Вот это смирение, о котором я читал только в древнем Патерике…»

Когда настоятель монастыря вышел из своей комнаты, я со стыдом упал ему в ноги:

— Простите, отец игумен, не узнал вас…

— Ладно, ладно, Бог простит! Хе-хе-хе… — осветясь тихим добрым смешком, ответил он.

Эта первая встреча ярким и сильным впечатлением, родившимся из удивления пред высокою мерою монашеской жизни на Афоне, глубоко проникла в мое сердце — встреча не с величественным, грозным хозяином монастыря, с проницательным зорким оком, а со смиренным и кротким старцем, заботливым и добрым отцом своего многочисленного монашеского семейства.

Сизые и бледно-зеленые горы Греции с сухими, желтыми, давно убранными полями мелькали по сторонам нашей машины. На солнце блестели солнечные батареи, стоявшие на крышах домов, окруженных садами, оживляющими монотонный пейзаж. Разрешение на посещение Афона монахи помогли мне сделать в Салониках. Вместе с игуменом, сидевшим рядом с водителем-монахом, мы прибыли в небольшой городок Уранополис, последний перед Афоном, и, выждав очередь, состоящую из большого скопления лесовозов и джипов, заехали на паром. Мои попутчики отправились в буфет пить чай, а я подошел к борту и стал жадно всматриваться вдаль, ожидая из-за поворота береговой линии увидеть шпиль Святой Горы.

Слева потянулся высокий берег с песчаными отложениями, и скалами из желтоватого песчаника и высокими, густыми светло-зелеными соснами. Когда впереди в синей дымке показалась вершина Афона, я перекрестился, не веря своим глазам. Хотелось встать на колени и так плыть в Пантелеимоновский монастырь, но постеснялся паломников: пестрая толпа народа сновала по кораблю, среди которой выделялись статные молодые монахи-греки и седобородые старцы. Мои попутчики подошли к борту парома, разглядывая проплывающие берега. Показалось первое красивое ущелье с оливковым садом и заброшенной одноэтажной кельей.

— Это все русская территория, еще царем куплена! — объяснил мне один из монахов.

— А что за келья на берегу?

— В честь Иверской иконы Матери Божией. Там никто не живет…

Я задумался: «Странно, келья есть, а люди не живут! Я бы с радостью пожил в ней…» — Такие размышления не хотелось высказывать вслух.

— Это что, вон, смотри, какой большой скит на горе! — Монах указал рукой на высокий берег. — Скит Новая Фиваида, раньше там больше двухсот монахов подвизались, целый город монашеский был! А теперь никого нет…

Мы проплыли разбитый причал, над которым в густой зелени сосен возвышался большой трехэтажный корпус с главами церквей, молчаливо свидетельствующий о запустении: обвалившиеся балконы, окна без стекол, заросшие, одичавшие оливковые сады. Рядом возвышался огромный недостроенный храм, который только подчеркивал грандиозность разрухи и заброшенности. Вскоре начались греческие монастыри, подобные древним крепостям, с башнями и желтыми византийским флагами с двуглавыми орлами. Все это скрасило первое мимолетное грустное впечатление.

Я отошел в сторону от шумливой, окутанной сигаретным дымок греческой толпы паломников. Люди вокруг говорили, смеялись, шутили и беспрерывно щелкали фотоаппаратами. Отец Анастасий на дорогу дал мне свой маленький фотоаппарат, но я не решился достать его, чтобы не потерять счастливых мгновений приближения к Русскому монастырю. Слышны были разговоры на греческом, румынском, болгарском, кое-где на английском. Русские паломники тогда еще редко встречались на Афоне. Греческие монахи, окруженные своими почитателями, сидели на скамьях на открытой палубе, ведя степенные разговоры. Те же, кто подобно мне, впервые увидели Афон, столпились у борта парома, с жадным любопытством разглядывая берег с монастырями и кельями, весело обмениваясь впечатлениями.

Чем дальше мы плыли, тем больше я понимал, что попал в самое удивительное место на земле, непредставимое никаким воображением. Белокрылые чайки, крича, кружились над кораблем. На скалах важно восседали бакланы. «Это Афон, Господи, я на Афоне! Какое счастье, — шептал я, разглядывая древние монастыри — затуманенными от слез глазами. — Может, еще дельфинов увижу…» — почему-то пришло в голову.

Русский монастырь в честь святого великомученика Пантелеймона я узнал сразу по фотографии, присланной мне одним из его насельников. Не узнать его было невозможно, настолько разительно отличался он от греческих монастырей. Величавые строения с огромной колокольней словно парили над морским побережьем. Большой корпус прямо на берегу, кажется, пострадал от сильного пожара много лет назад. Остальные здания, несмотря на ветхость, имели величественный вид. Черная стена кипарисов обрамляла вход в монастырь. Вместе с монахами я сошел с парома и, отойдя в сторонку, опустился на колени и с благоговением поцеловал соленый причал.

Монастырь белой громадой нависал над морем. Мы миновали огромные блоки сгоревших зданий на берегу. Войдя в ворота монастыря и поцеловав, как все остальные, привратные иконы Матери Божией и великомученика Пантелеймона, я увидел много знакомых монахов из Лавры, прежде меня уехавших на Афон. Мне стало легче: среди них я уже не чувствовал себя одиноким. В узкой высокой келье я постепенно пришел в себя. Смутный гул моря доносился в открытое окно, не уменьшая духоты.

Прожив несколько дней в монастыре и приняв участие в монастырских литургиях, я взял благословение у духовника, бывшего лаврского иеромонаха, на паломничество по Святой Горе. Не зная греческого языка, я пребывал в недоумении: куда сначала отправляться и с кем?

Беседуя с монахами Русского монастыря, я спрашивал: есть ли сейчас на Афоне старцы? Но часто слышал один ответ:

— Не знаем никаких старцев. У нас свой старец — игумен! Мы по чужим монастырям не ходим…

Такое объяснение и обрадовало, и опечалило меня. Обрадовало твердой приверженностью к духу своего монастыря и опечалило отсутствием сведений о духовной жизни на Святой Горе. Святость, горение души, драматизм и борения духа Афонских отцов, о которых неоднократно я читал в книгах, вдохновляли мое сердце на поиски современных подвижников в неведомой для меня монашеской стране.

Прошла уже неделя моего пребывания в Свято-Пантелеимоновом монастыре, когда однажды вечером меня известили, что приехал из Троице-Сергиевой Лавры какой-то иеродиакон, который знает греческий. Им оказался, к моей великой радости, хороший знакомый с «подсобки» — нашего лаврского скита, молоденький монах Агафодор, приехавший сюда на две недели. Он ожидал приезда на Афон родственников — одного протоиерея и своего двоюродного брата, сотрудника ОВЦС, со своим другом. Я неотходно прилепился к иеродиакону.

— Что, батюшка, нравится вам на Афоне? — голосом знатока святогорских обычаев спросил он, приехав на Святую Гору уже третий раз. Он учился теперь в Афинах на богословском факультете.

— Очень нравится, только никак не привыкну к монастырскому времени. Боясь опоздать на ночную службу, прихожу к закрытому храму и сижу возле дверей, пока не откроют…

— Так будильщик по коридорам ходит! По его колокольчику и вставайте.

— У меня быстро встать не выходит, поэтому раньше поднимаюсь. А во времени путаюсь.

Иеродиакон принялся мне объяснять разницу во времени по большим часам на колокольне. Я попросил у него совета: у кого можно разузнать что-нибудь об афонских Старцах? Первым делом мы с ним отправились к монаху Лазарю, монастырскому иконописцу.

— Серьезный монах, — толковал мне иеродиакон. — Он лично был знаком с современным пророком отцом Порфирием! Его в Греции очень почитают…

— А этот отец Порфирий еще жив? — затаив дыхание, спросил я.

— Уже умер. Под Афинами у него маленький женский монастырь остался, который он основал.

— Он там и лежит сейчас? — Мне интересны были все детали жизни этого человека.

— Этот старец великой благодати сподобился еще в юном возрасте на Афоне, в Кавсокаливском скиту, где был послушником. Интересно, что благодать к нему перешла после встречи с неизвестным русским подвижником. Перед смертью он завещал похоронить его в Кавсокаливии, а мощи скрыть. Ученики так и поступили. Где его косточки сейчас, никто не знает…

— А книги о нем есть?

— Есть немного, но все на греческом. На русский пока не перевели, поэтому в России отец Порфирий неизвестен, — рассказывал иеродиакон, когда мы поднимались по лестнице в иконописную мастерскую. На нашу молитву и стук в дверь отозвался глухой тихий голос. Нам навстречу встал из старенького потертого кресла грузный монах средних лет, похоже, долго и сильно болеющий. Прихрамывая, он подошел к нам и взял у меня благословение. Жестом он пригласил нас присесть на старые скрипящие стулья. Вдоль стен стояло множество старинных икон, ждущих реставрации.

— Отец Лазарь, просим прощения, что беспокоим вас, — начал иеродиакон. — Это иеромонах Симон, пустынник с Кавказа, хочет расспросить вас о старце Порфирии.

— Это был удивительно благодатный старец. Греки называли его великим пророком, потому что он видел все, что на небе и под землей. — Отец Лазарь говорил об отце Порфирии с глубоким благоговением. — Любого человека знал как свои пять пальцев. Мог даже под землей видеть воду и указывать на нее людям, а в Греции, особенно на островах, с водой большая проблема.

— Мне сказали, что вы встречались с ним, это так, отец Лазарь? — задал я волновавший меня вопрос. Монах не спеша налил нам воду в стаканы и поставил на столик тарелочку с лукумом.

— Встречался, Бог привел к нему, и не один раз. Помню, взял он меня вот так рукой за подбородок и стал перечислять все мои болезни, о которых я тогда понятия не имел. Сказал, что вены у меня на ногах плохие, а потом обнаружилось, что у меня тромбофлебит. Сильно от него страдаю, но слава Богу за все! Еще мне предсказал опасность рака, но пока вроде ничего такого нету…

— А о духовной жизни говорили с ним? — Она интересовала меня больше всего.

— Говорили, но я, к сожалению, не записывал слов старца… — Иконописец помолчал, вспоминая. — Так, по памяти, кое-что помню… Он всегда говорил, что любовь — высшая цель развития человеческой души. Если ты монах, то должен жить и действовать ради любви, а если создаешь семью, то тоже лишь ради любви. Еще помню, он втолковывал мне, что Православие — это не только лишь то, что пребывает исключительно в храмах и в Священном Писании. Это прежде всего правое, или, иначе, правильное постижение Бога, правильное Богопознание, а проявляется оно в нас через правильное исповедание Божественной Истины.

Удивлял он меня тем, что говорил следующее: не всякое обстоятельство есть зло, как мы думаем. Бог разоряет тех, кто жаден, попускает болезни тем, кто грешит, и попускает преждевременную смерть тем, кому не полезно оставаться живым. Бог премудро наводит голод, засуху, всякие ливни и грады, чтобы остановить грех людей. Старец рассказывал мне, что все эти природные напасти — бичи для народов, отпадающих от Бога.

— А что-нибудь из изречений отца Порфирия о молитве вам доводилось слышать?

Отец Агафадор уже поглядывал на меня нетерпеливо, показывая, что пора закругляться.

— О молитве он так говорил: если все наши действия, когда мы сидим, ходим, едим, спим или говорим, наполнить молитвой, то мы все непременно спасемся милостью Божией. Но для меня, грешного, — это высокая мера, очень высокая. К примеру, подобное изречение Старца: безмолвие — это когда монах един с единым Богом, мне, конечно, исполнить пока не по силам. Но, думаю, все это он не для меня говорил, потому что я не восшел все еще в такую меру…

— А о своем жизненном пути вы спрашивали у отца Порфирия, отче?

— Это для меня тогда был самый главный вопрос: податься в монастырь или просить себе келью на Афоне? Вот старец мне и сказал: «Твой путь- это монастырь. Держись его до конца, никуда не уходи!» Конечно, после стольких лет в монастыре иной раз тянет уйти на келью, но я не ухожу, помню слова батюшки… — Монах внимательно посмотрел на меня. — А как там у вас на Кавказе с молитвой? При отце Софронии тоже приезжал кавказский пустынник. С ним когда-то Силуан о молитвенном делании толковал…

— Если сказать кратко, начинали мы с богослужебного суточного круга по книгам — вечерня, повечерие, полунощница, утреня ночью, потом часы и ночная литургия по воскресеньям. А когда сердце разгорелось к молитве по четкам, то сначала вместо кафизм читали с благословения отца Кирилла, лаврского духовника, по три четки за каждую кафизму, а потом на канонах перешли на Иисусову молитву. Так потихоньку и привилась эта молитвенная практика… — поведал я монаху, который с любопытством слушал мое повествование.

— А Добротолюбие читаете? — вдруг спросил он.

— Конечно, все эти Отцы из Добротолюбия в пустыне для нас — великая опора!

На мои слова отец Лазарь внезапно предложил:

— Хочу вам, отец Симон, подарить старинное Добротолюбие на церковнославянском языке в переводе Паисия Величковского! В этой замечательной книге есть одна интересная глава преподобного Каллиста Ангеликуда. Читаю, чувствую, что очень сильно написано, а о чем — не пойму. Вот если бы кто перевел на русский… — Он протянул мне толстую старинную книгу. Когда я стал ее рассматривать, иеродиакон встревожился.

— Батюшка, с Афона нельзя вывозить старинные книги! Если поймают таможенники, то три года могут дать!

Я в растерянности держал Добротолюбие в руках.

— Но ведь это подарок с Афона, как я его оставлю? — Мой взгляд остановился на монахе Лазаре.

— Как знаете, отцы, как знаете… Я вам книгу подарил, а вы сами смотрите, что с ней делать…

Я решительно упрятал книгу в рюкзак.

— Буду в паломничестве читать, а там увидим, арестуют или нет…

Жарким утром, по предложению энергичного моего проводника и переводчика, мы вышли пешком в Карею, духовный и административный центр Афона, по пути решив зайти на старинную мельницу, где располагался храм святого пророка Илии. Здесь некогда проходил послушание преподобный Силуан. Мы застыли в стасидиях — трепетное чувство близости к святому подвижнику перед иконой Спасителя, где ему явился Господь, орошало благодатью наши сердца. Казалось, что в этом святом месте можно остаться на всю жизнь, забыв обо всем мире.

Но иеродиакон торопил меня двигаться дальше на перевал, чтобы засветло прийти в Карею, где находится чудотворная икона Матери Божией «Достойно есть», а затем переночевать в монастыре Кутлумуш. Жара стояла невыносимая. В толстом шерстяном подряснике и в теплой скуфье со мной чуть было не случился тепловой удар. Пот заливал лицо и глаза, тек по груди и спине. Буйная душная жара летнего дня оказалась мне не по силам.

— Вам, батюшка, нужно греческий подрясник купить, рясу и камилавку, а то в этом зимнем подряснике никуда не дойдете, — сострадая моему положению, советовал отец Агафодор.

На предперевальной развилке мы свернули в сторону. Над каштановым лесом возвышалась русская колокольня и выцветший купол старинного храма.

— Старый Руссик, батюшка! Здесь начинался Пантелеймонов монастырь.

Следуя за отцом Агафодором, я вышел к большому двухэтажному, очень ветхому зданию с башней на восточной стороне корпуса. После долгого стука в рассохшуюся дверь нам открыл старенький худенький монах с небольшой клиновидной бородкой — Иона.

— Из самой России, отцы? Надо же… давненько русских тут не видал! Значит, поехал народ на Афон? Хорошо, слава Тебе Господи!

В этой скромной обители вспомнилась история святого Саввы Сербского и его отца, преподобного Симеона Мироточивого. Сын Растко принял постриг монашеский в этом самом Руссике, затем основал на Святой Горе монастырь Хиландар, где к нему присоединился его отец Стефан, сподобившийся великой святости вместе со своим сыном. «Бывают же удивительные судьбы, Боже, которыми Ты спасаешь верных чад Своих! — молился я у иконы Спасителя. — Приведи и нас с моим отцом к спасению Твоему, если есть на это святая воля Твоя».

Помолившись у чудотворной иконы, мы зашли в лавки этого монашеского городка. С помощью моего друга я приобрел необходимую греческую одежду и, переодевшись под тенью оливы в каком-то саду, сразу почувствовал облегчение и наконец-то отдышался.

В Кутлумуше нас застала всенощная праздничная служба — Панигир.

Звон кадил, множество народу, благоухание ладана, сияние лампад и свечей смешались с тихим светом вечерней зари, потухающей в высоких церковных окнах. Служба все продолжалась, пение длилось беспрерывно, стройно и слаженно, затем оно перешло в тягучий монотонный напев, который не мешал, а даже усиливал молитву.

— Это терирем поют — Ангельские гласы, — шепнул иеродиакон.

На литургию на рассвете начали приглашать всех иеромонахов.

Я попытался укрыться за спинами паломников, но ко мне быстро подошел расторопный благочинный, выхватив меня из толпы.

— Иеромонах? — он воткнул в мою грудь указательный палец. Я кивнул головой.

— Идите, идите, батюшка, отказываться нельзя! — подсказал мне переводчик. В алтаре царила суматоха, но греки быстро распознали во мне новичка, помогли облачиться и поставить в шеренгу седобородых священников благочестивого вида. Вместе с игуменом, чей святоподобный лик внушал невольное уважение, возглавлял службу представительный архиерей. Никакого возгласа мне не досталось, хотя отец Агафодор и сунул мне в руку служебник. Причащение, пение, торжественный молебен, поздравления и заключительное переодевание окончательно смешались в моем сознании.

Ошалевший, с заплетающимся языком и ногами, вывалился я вместе с монахами во дворик монастыря. Яркие солнечные лучи заливали все пространство вокруг неестественным ослепительным светом. В груди, в голове и в ушах продолжали греметь греческие песнопения. Те же заботливые руки благочинного усадили меня с иеромонахами монастыря неподалеку от игумена — красивого седовласого старца, снова приковавшего мой взор прекрасным молитвенным лицом. Епископ произнес долгую речь, потом что-то еще и… все закончилось.


Глубоко удивляется душа моя: чем отличается земной сон жизни моей от сновидений? Лишь тем, что в земном сне властвуют законы: что посеем, то и пожнем, пожиная плоды своих действий и поступков. А в сновидении дух мой видит лишь носимые ветром воображения образы, подобные мысленным облакам. Но вор мой — невнимание — расхищает память о Тебе, и теряю я единство с Тобою, Боже мой. Стыдом покрывается лицо мое: Ты никогда на оставляешь меня ни на миг, а я — зная, что един с Тобою в Духе Святом, забываю о Тебе, увлекаясь земными сновидениями. О, как бы я хотел пробудиться однажды вместе со всеми, близкими и дальними, в Твой лучезарный мир Святой Истины, чтобы все мы единодушно возрадовались единению с Тобою и восхвалили Тебя в ликовании сердец наших, пребывающих неисходно в тихости священного безмолвия.



СТАРЕЦ ХАРАЛАМПИЙ


Есть смирение истинное, и есть лжесмирение. Истинное смирение говорит: «Отдам волю свою, душу, ум и сердце Тебе Единому, Господи, чтобы Ты стал для меня все во всем!» Ложное смирение, прячась за эгоизмом, изрекает: «Нет, это не для меня…» Лень и сластолюбие — корни лжесмирения, воздвигающего железную стену отчаяния между Богом и душой. Малодушие обманывает нас ложными домыслами, нашептывая: «Непрестанная молитва не для нас, грешных… Исихия не для нас, мы недостойны священного созерцания…» Не верь этим лукавым помыслам, душа моя, ибо все мы, во Христа крестившиеся, получили те же самые заповеди, что и святые апостолы. Святая Церковь всех призывает взойти на вершину Боговидения, дабы облечься во Христа, потому что Господь Иисус Христос вовеки не перестанет оделять этим даром молитвы и Богосозерцания всех последовавших Ему верою. Огнем любви Твоей, Боже, попали малодушие мое и отверзи мне врата Боговидения даром смирения Святого Твоего Духа.


Сильный щебет множества птиц на лесной тропе привел меня в чувство.

— Отец Агафодор, у меня просто шок… Нет слов, это даже не служба, а какое-то вселенское торжество! Все внутри словно улетает на небо, — поделился я восторгом со своим спутником.

— Ничего такого, отец Симон, обычный Панигир! Это вам с непривычки… Придем сейчас в Ивирон и отдохнем.

В маленьком храме у Иверской иконы Матери Божией монахи читали Акафист. Молящихся стояло довольно много. Я жадно рассматривал любимую икону: «Какой удивительный лик! Какие небесные, проникающие в душу глаза! Самый любимый, самый родной сердцу образ!» — Я что-то шептал еще, но слезы бежали сильней и сильней. Подошла моя очередь приложиться к святой иконе. Когда я приложился губами, а затем лбом к прохладному благоухающему стеклу, мне показалось, что я поцеловал живую руку Пресвятой Богородицы.

— Отче, Она — живая… Отче, Она — живая… — твердил я иеродиакону сквозь слезы, душившие меня. Отец Агафодор отвел меня в стасидию, где состояние сильного благоговения и горячей любви к Матери Божией начало быстро возрастать. Ноги будто онемели, а дыхание перехватило. Слезы безостановочно бежали по лицу, и я уже перестал вытирать их ладонями. Монахи стали поглядывать на меня с любопытством.

Мне внезапно стало ясно, что отсюда я никогда не уйду, что Матерь Божия не отпускает меня с Афона. «Пресвятая Богородица, Мамочка моя дорогая! Если Ты не желаешь, чтобы я уехал отсюда, останусь здесь до конца своей жизни, и будь что будет!» — «Да, да, оставайся, оставайся, — выговаривало мое сердце. — Оставайся здесь, и пусть никогда не заканчивается этот удивительный сладостный миг встречи с Той, Которую душа всегда жаждала увидеть и поцеловать Ее святой Лик…» Плач перешел в сильное беззвучное рыдание…

Мой друг тронул меня за рукав:

— Батюшка, пойдемте в трапезную. Монахи приглашают…

За столом напротив сидели строгие монахи-греки, смотревшие только в свои тарелки. Я пытался что-то есть, но слезы продолжали бежать. Приходилось глотать их вместе с хлебом и оливками. Ко мне начали приглядываться. Было страшно неудобно, но я ничего не мог поделать. Наконец мы оказались в архондарике, где нам отвели большую светлую комнату с пятью или шестью койками. Я упал на одну из коек и, ощущая на губах солоновато-сладкий вкус прикосновения к живой руке Пресвятой Богородицы, мгновенно уснул, словно провалившись в какие-то радужные цветные облака.

Ночью, под звонкий перестук в деревянное било, мы поднялись и отправились в соборный храм, старинный, благолепный, полный благоухания древности, с изумительными росписями и иконами. Негромкое монашеское пение не мешало молитве и даже не отвлекало, что для меня явилось открытием. На рассвете мы, вслед за монахами, пошли вновь приложиться к святой иконе Богородицы. Я вошел в храм с робостью: смогу ли я уйти от святой иконы? Но в этот раз все было по-другому.

Душа поняла, спокойно и несомненно, что Матерь Божия пока отпускает это тело на время, забрав навсегда мое сердце… В него пришли неземной покой и полная уверенность в благополучном завершении паломничества и в том, что отныне мое место — на Святой Горе. Тихим веянием нежного кроткого духа повеяло в сердце: «Сейчас можешь ехать в Россию, а потом вернешься сюда непременно…» Этот неслышимый небесный глас вновь вызвал рыдания, но это были уже слезы благодарности и счастья., Того, что произошло со мной в предыдущий день, уже не повторилось, но молитва, словно буравом, сверлила мое сердце, проникая в самые сокровенные его глубины. Тело словно прикипело к стасидии, ум погрузился в молитву…

Меня неожиданно кто-то тронул за рукав.

— Из России, отец?

Я открыл глаза. Передо мной стоял крепкий русский парень в подряснике, похоже, послушник.

— Из России.

— Паломничаешь?

— Паломничаю.

— А на Афоне хочешь остаться?

— Хочу. — Я не стал говорить, что решил вернуться на Святую Гору навсегда.

— А ты на какое время приехал?

— На месяц, вообще-то…

— Прости, что отрываю от молитвы, — продолжал говорить послушник. — Ищу себе напарника на келью. Игумен Василий ко мне хорошо относится, русских любит. Ты еще зайди в Ивирон, мы с тобой это дело обсудим. Мне думается, мы найдем общий язык. Меня зовут Владимир. Спросишь послушника Владимира, любой покажет. Так что приходи. Обещаешь?

Я пообещал непременно заглянуть в монастырь, когда останусь один.

В Дафни, главную афонскую пристань, с мелкими магазинчиками, торгующими всякой всячиной, от гвоздей до йогуртов, мы пришли пешком. Там мы отдохнули и снова двинулись дальше, теперь уже в монастырь Симонопетра, стоящий на высокой скале — монументальное сооружение древнего монастырского зодчества. Несмотря на его внушительность, свободных мест не оказалось.

— Не беда, батюшка, переночуем сегодня у бывшего лаврского иеромонаха. Он от монастыря келью получил, Кто келью имеет, тот называется геронда. Говорят, что здесь в ущелье, в пещерке, подвизался святитель Григорий Палама.

Отец Агафодор повел меня в узкое ущелье, выходящее к морю, где на берегу лежала опрокинутая на песке лодка. К моему удивлению, хозяином кельи оказался знакомый иеромонах, в келью которого когда-то вселил меня благочинный после отъезда всей первой группы монахов на Афон.

— Ого, лаврские отцы пожаловали! Милости прошу, — пригласил он радушно в старенькую небольшую келью. Иеромонах с гордостью показал нам небольшую пещеру под камнем, расположенную рядом со строящимся двухэтажным зданием.

— Здесь подвизался сам святитель Григорий Палама!

Мы преисполнились уважения к этому святому месту и самому хозяину.

— А здесь строится моя новая келья. Послушник присматривает за стройкой. Недавно лодочку купили, теперь к ней мотор нужно достать…

Из-за кирпичной кладки показался послушник — молодой голубоглазый парень в выпачканном известкой старом подряснике.

— Бывший спецназовец! — представил его Геронда. — Но характер, правда, у него ершистый…

Тот ничего не ответил, рассматривая нас.

— Ставь чай для гостей, послушниче!

Спецназовец не торопясь принялся готовить чай. За долгой беседой о лаврской и афонской жизни я утомился и начал клевать носом. Нас уложили отдыхать на веранде, куда заглядывали огромные звезды созвездия Скорпиона.

Монастырь Григориат прошли быстро. Совсем не запомнилось, что мы там осматривали. Потом долго и нудно тащились по унылым, удручающего бурого цвета скалам с запыленными и чахлыми кустиками, не дающими никакой тени. Воды с собой не взяли, и я совсем охрип. В горле саднило от жажды и пыли. Внизу плескалось о скалы море, освежая лишь глаза своей чудесной прохладной синевой.

— Переночуем в Дионисиате, отец? — прохрипел я. — Отдохнуть надо.

— Да, отец Симон. Потерпите чуть-чуть, немного осталось, — говорил иеродиакон, ловко лавируя впереди меня, спускаясь по узкой обрывистой тропинке. — Там у меня друг есть, монах и хороший иконописец Дионисий, чадо игумена старца Харалампия, ученика знаменитого афонского подвижника — исихаста Иосифа Спилиотиса, или Пещерника. Святой жизни был монах. Мы к нему заглянем потом на могилку, помолимся. Он в Новом Скиту в последние годы жил… — рассказывал мне отец Агафодор, когда мы подходили к монастырю, расположенному на скалистом обрыве над морем.

— А игумен сам какой, строгий? — осторожно спросил я.

— Ну что вы? Он по характеру совсем как ребенок! Чудный старец… Они всем братством вместе с Иосифом Исихастом крепко подвизались! Сначала жили в самом удаленном скиту святого Василия, а потом в пещере возле скита святой Анны…

Это сообщение меня заинтересовало:

— А со старцем можно будет поговорить?

— Попрошу отца Дионисия, он все устроит…

Такое радостное известие придало мне сил. Иеродиакон какими-то тайными ходами привел меня на кухню, где хозяйничал наш иконописец, худощавый монах лет тридцати с тонкими чертами лица, несший заодно послушание монастырского повара. Он гостеприимно усадил нас за стол, принес кофе и сладости. Поглядев на наши потные подрясники, поставил большую бутылку воды из холодильника. Когда мы отдохнули от жары и пришли в себя, я попытался деликатно перевести разговор между моим другом и поваром на старца Харалампия.

— Отец Агафодор, пожалуйста, спроси у монаха Дионисия, — попросил я иеродиакона, который бойко говорил и шутил по-гречески с иконописцем, — когда можно с Герондой встретиться.

Мой спутник обратился с вопросом отцу Дионисию, потом перевел его ответ.

— Сейчас уже вечерня начнется, потом повечерие, потом отбой. Завтра после литургии!

— Спасибо, отец Агафодор! — поблагодарил я, оставив друзей наслаждаться беседой.

Всю ночную службу я присматривался к игумену: невысокого роста, с кустистыми бровями, с очень добрым выражением старческого лица, коренастый и крепкий, он ходил вразвалочку, словно у себя дома. На литургии ко мне подошел старый монах и что-то сказал.

— Что он говорит? — наклонился я к моему переводчику.

— Просит, чтобы вы прочли Символ веры!

От волнения мне показалось, что я забыл все слова. Монахи и игумен смотрели на меня в ожидании.

— Отец Агафодор, подсказывай, если вдруг собьюсь! — попросил я умоляющим шепотом. Выйдя из стасидии и сглатывая от волнения комок в горле, прочитал до конца весь текст. «Слава Богу, не сбился!» — Вернувшись в стасидию, я вытер вспотевший лоб.

После литургии мы стояли у кельи старца Харалампия, откуда вскоре вышел седобородый монах внушительного вида, только что исповедовавшийся у игумена.

— Это монастырский отшельник, монах Феоктист! Живет в уединенной келье вверх по ущелью, всегда в затворе. Только иногда на исповедь в монастырь приходит…

Объяснения отца Агафодора прервал монах Дионисий, пригласивший нас в келью известного духовника и молитвенника, у которого мы сразу взяли благословение. Я смотрел в его доброе деревенское лицо и отдыхал, умиляясь душой. Из-под опущенных уголков его век смотрели молодые, как у юноши, светло-карие глаза. Небольшая бородка, простая матерчатая скуфья, старенький выцветший подрясник, натруженные крестьянские руки — весь его простой облик был необыкновенно симпатичен.

— Отец Симон, Геронда немного знает по-русски. Он жил когда-то под Краснодаром, где и вы! — негромко сказал иеродиакон, наклонившись к моему уху.

Старец услышал его слова и просиял:

— Краснодар? Как дела? Хорошо? — И засмеялся. Мне сразу стало легко и спокойно.

— Хорошо, очень хорошо, слава Богу! Евхаристо! — ответил я, поклонившись. — Спроси у игумена, отец Агафодор, можно ему задать несколько вопросов о молитвенной жизни.

— Эндакси, эндакси! — согласился старец.

— Говорите, батюшка, а я буду переводить… — шепотом подсказал переводчик.

— По благословению нашего духовного отца, Геронда, мы живем в уединении в лесном скиту на Кавказе… — начал я.

— Кавказ — хорошо! — подтвердил отец Харалампий, услышав знакомые слова, вызвав у нас улыбку. — Краснодар — хорошо! Я жил в Краснодар… — Он продолжал внимательно слушать.

— Поэтому мне очень важно знать, как бороться в уединении с помыслами? — закончил я свой вопрос. Мой друг перевел его Геронде. Старец отвечал по-гречески, а отец Агафодор негромко переводил слово за словом.

— Если бы за тобой охотился убийца на твоем Кавказе, что бы ты сделал? Убежал в лес! Так и ты убегай от мысленного врага глубоко в сердце… Тот, кто стяжал благодать, крепко стоит в сердечной глубине, облеченный в броню отречения от всего земного. Для монаха в миру нет дорог! Спасайся раньше, чем начнешь погибать.

— Уважаемый Геронда, как разобраться, какой помысел от Бога, а какой от врага?

— Без непрестанной молитвы будешь биться в помыслах, как рыба на горячем песке! Поэтому стяжание такой молитвы есть основная цель монашеской жизни. Но вообще не принимать никаких помыслов — это великая тайна, которую мало кто уразумевает.

— А что такое помыслы, отче?

— Помыслы — это бесы, демоническая энергия. Их логикой победить невозможно, поэтому никогда не вступай с ними в собеседование и не поддавайся их внушению, которым они увлекают за собой не имеющую рассуждения невежественную душу в самые бездны ада. Возражая им, ты лишь на время заставишь их умолкнуть, а затем они нападут на тебя с новой силой, пока не увлекут на грех, сначала мысленный, а потом и телесный. От того, кто носит в себе дурные помыслы, ангелы отбегают, как от ведра с помоями.

— А если противоречить им цитатами из Евангелия?

Старец слегка улыбнулся:

— Это не наша мера, а мера великих подвижников. Никогда не вступай в беседы с помыслами, как я сказал! Всякий помысел, приносящий в душу сомнения, — от лукавого. В Божественной благодати нет никаких сомнений — в чем ей сомневаться? Она видит все как есть. Старайся стяжать благодать — и тогда освободишься от рабства помыслов. Царство Небесное силою берется… (Мф. 11:12).

— А как же стяжать благодать, отец Харалампий?

— Основа основ молитвенной жизни — целомудрие, что значит целый здоровый ум, отринувший всякую связь с земными вожделениями. Только такой ум способен к духовной практике и стяжанию благодати. Духовная практика — это счастье! Поэтому практикующий всегда счастлив. Если нет духовной практики — откуда возьмется счастье? Без молитвенного делания нет и духовного рассуждения. «Чистый ум право смотрит на вещи», — говорил преподобный Максим Исповедник.

— Мой духовный отец в России дал мне наставление приблизиться к началам бесстрастия, но пока у меня ничего не получается…

— Это делание самое трудное, но возводящее душу к Божественному созерцанию, что есть великое совершенство и истинная духовная жизнь. Сразу этому не научишься. Нужны время и помощь благодати. Хорошо, что у тебя есть духовник: следует искать старца заранее, а не тогда, когда душа чувствует, что ей приходит конец. Послушание духовному отцу приносит смирение и духовное рассуждение. Послушание и есть истинная школа спасения, в которой овладевают навыками бесстрастия, а учитель — Божественная благодать, передающаяся в Православии от старца к верному послушнику.

— А что с нами совершает благодать, отец игумен? — Мне хотелось за эту встречу узнать как можно больше, не представляя, когда еще появится следующая возможность.

— В таком молитвенном непрестанном делании преображается все человеческое существо, и прежде всего ум. Многие думают, что непрестанная молитва — это когда человек постоянно молится. Но это еще молитва человеческая, по нашим усилиям совершаемая. Духодвижная молитва, когда сердце пробуждается благодатью и само воссылает Богу моления, — вот что такое непрестанная молитва! Когда твой ум полюбит радость пребывания со Христом, он уже не захочет отклоняться от памяти Божией даже на краткое время. А к памяти Божией приводит память смертная. Память смертная отсекает все временное как пустое и преходящее. Так сердце становится чистым.

— Что такое чистое сердце, отче?

— Чистое сердце — это есть духовная свобода, которая состоит в том, что сердце целиком пребывает во Христе, не уклоняясь в чуждые Православию учения и догмы. Люди запутаны, сбиты с толку помышлениями, не ведая, что сердце каждого человека есть маленькое солнце Божественной вечности, в котором сияет Христос. Чистое сердце, обретенное раз и навсегда, подобно немерцающей яркой лампаде, ясно светящей в ночи.

Чтобы стяжать такое сердце, никогда не становись приверженцем бессмысленной деятельности, подобно некоторым неразумным монахам. Старайся стяжать великую духовную цель — Христа, пребывающего в тебе самом. Тот, кто постиг Христа, постигает и Царство Его, «пришедшее в силе», — чистую невечернюю обитель света. Это есть состояние бесстрастия — совершенство духа человеческого в полноте святости. Для того, кто обрел подобное постижение, все является Отцом, Сыном и Святым Духом, Раем, наполненным святыми Ангелами. В этом непостоянстве, называемом нами жизнью, есть одна отрада, которая дает вздохнуть с облегчением, — неизменная Христова любовь, побеждающая даже смерть…

— Простите, Геронда, но заботы и попечения не дают даже передохнуть, чтобы ощутить такую любовь…

На мое замечание отец Харалампий негодующе покачал головой:

— Патерас, вы же иеромонахи! Какие молитвы мы читаем на литургии у Святого Престола? — «Всякое ныне житейское отложим попечение». Житейское — значит, мирское. А это нужно понимать так, что нам следует отложить всякое мирское попечение не только во время Литургии, но и во всех делах нашей жизни! А что означают слова священника: «Горе имеим сердца»? Они означают, патерас, что наши сердца должны быть обращены и устремлены к Богу на всяком месте и во всякое время. Вот чему учит нас священная литургия! Делайте так — и вовек не оскудеете в благодати…

Пока я сидел, погрузившись в смысл этих слов, высказанных отцом Харалампием, иеродиакон решил спросить кое-что и для себя.

— Геронда, а есть судьба у человека?

— Накопленные грехи — вот что люди называют судьбой. Это словно закон хлебороба — что посеял, то и пожнешь… — Старец засмеялся, найдя удачное слово. — Но это не безоговорочный фатальный закон, который не может быть изменен. То, какие мы есть, — это судьба. А то, какими мы можем стать, — это наша духовная практика. В чем она состоит? В том, чтобы сделать неразлучным ум с сердцем во Христе!

— А как это сделать, Геронда? Тело тоже требует о себе заботы…

Старец удивленно поднял седые взлохмаченные брови:

— Кто заботится больше всего о своем теле? Животные, а также те миряне, которые не имеют духовной цели спасения… «Ум, отступивший от Бога, становится или скотоподобным, или демоноподобным», по словам святителя Григория Паламы. Следи умом за сердцем, чтобы в нем не прерывалась молитва ни днем, ни ночью. Если для тебя это трудно, разбей сутки на часы молитвенной практики, соблюдай монашеский распорядок, как мы здесь говорим, программу. Если нет места для духовной жизни, живи умом во Христе. Если нет места для уединения, уединяйся в своем сердце. Кто соединяет в себе все это, тот и есть отшельник. Но сколько бы мы ни говорили, действительная жизнь духа невыразима словом. Истина всегда познается только духом благодати…

— Почему так происходит, отче, что даже среди монахов трудно спасаться? Столько скорбей в монастыре, еще больше, чем в миру! — Отец Агафодор, похоже, многое хотел выяснить, долго копя эти вопросы в себе.

— Так, так… Так и есть… — кивал головой игумен. — Некоторые люди, услышав о Христе, стоят перед Ним, отталкивая ближних локтями, не желая, чтобы другие пришли к спасению, — все это семена ада! — веско сказал старец. — Обучившись в монастыре послушанию, аще желаешь совершенства, подвизайся в уединении по совету с духовным отцом. Тогда Христос начинает сиять в душе, ум изменяется и просветляется благодатью. Такой человек полностью живет духом в ином мире — духоносном и блаженном мире Царства Божия…

— Отче святый, то, о чем Вы нам говорили, трудно понять умом, а тем более сделать! Что мне практически посоветуете? — спросил мой друг.

— Ты молитву Иисусову читаешь? — в упор задал вопрос отец Харалампий.

— Читаю по четкам.

— Тогда удерживай ум в словах молитвы, этого достаточно.

— А можно переменять слова Иисусовой молитвы? — Иеродиакон высказал свои наболевшие вопросы, спеша не утрудить старца затянувшейся беседой.

— Молитву не изменяй, а влагай в нее требуемый смысл в зависимости от обстоятельств: или покаянный, или благодарственный. И никогда не будь пленником своей головы! Понятно?

— Понятно, Геронда. Благословите! — Отец Агафодор благоговейно поцеловал руку старца. Я также с уважением приложился к натруженной руке старого монаха, и мы тихонько вышли из его кельи, неся в душах свет духовного рассуждения этого святого простеца и выдающегося подвижника.


Сыны человеческие, как нам очнуться от сна неведения? Как нам пробудиться от греховного усыпления? Нам должно взлететь на Небо духовного созерцания, где ожидает нас Человеколюбец Господь, а мы зарываемся на два метра в землю, словно это все, что нам уготовано. Еще глубже зарываемся мы в безжалостную, изматывающую души суету сует, строя царство «добра» на земле. Но не добро выходит из наших рук, а одно лишь зло. И деды наши, и прадеды, и отцы сложили головы свои, возводя царство земное, пуще зеницы ока они берегли его, и вот — не смогли уберечь даже себя от нагрянувшей на них смерти. Неправы, очень неправы оказались те, кто увидел в слепоте своей в суетных делах правду. Ныне же пора найти нам, сыны человеческие, истинную правоту — правоту стяжания небесной благодати, неоскудевающей, негибнущей, неумирающией. Ее покров — блаженная истина, ее одежды — Божественная мудрость, а сущность ее — священное пламя Богосозерцания, которым она земных рабов делает сынами Божиими, как было и как будет всегда.



СТАРЕЦ ЕФРЕМ


Господи Иисусе, я — самолюбив, а Ты — совершенная бескорыстная любовь, я — самодоволен, а Ты — всецелое безраздельное блаженство, я — полон сомнений, а ты — сверхнеобъятная святая истина. Если изберу из этого противоречия вновь то, что я представляю собой, — это наиглупейшая глупость, а когда на опыте постигаю Тебя в священном созерцании как Ты есть — это высочайшее Боговедение, которое есть сила ведения и знания вкупе, сила смирения и кротости в нераздельности, сила мудрости и любви в совершенном единении. Твой неусыпающий Ангел стоит у входа в сердце человеческое с пламенеющим мечом, ибо там врата рая, и поражает всякого желающего по дерзкому эгоистическому любопытству проникнуть во Святая святых Твоего бытия. Но этим же мечом — огнем отречения и бесстрастия Ангел Твой освобождает дух всякого человека, избравшего следование святой воле Твоей, от всевозможных злоухищрений духов злобы, прикинувшихся друзьями души и стремящихся удержать ее в суете земных дней. Дух мой сотворен Тобою созерцать Тебя, Боже, и, когда Ты очищаешь его благодатью любви Твоей, он уже не вопрошает: «Где Ты Господи? Где искать Тебя?», ибо зрит славу Твою лицом к лицу, Боже, — Преблагую, Пресветлую, Пресвятую Троицу, вступая с трепетом и благоговением в тихость милости Твоего Боговидения.


С широкого двора иконописец указал на крохотную келью далеко в верховьях ущелья.

— Видите домик с красной крышей? Там живет ученик старца, затворник отец Феоклит, настоящий афонский отшельник. Его никто не видит, кроме тех дней, когда он приходит к Геронде на исповедь. Вам повезло, что вы его сегодня встретили.

Полюбовавшись еще раз уединенной кельей отшельника, мы устремились по скалистой тропе к Новому Скиту. В обитель святого Павла, красиво расположенную у подножия Афона, мы заходить не стали, потому что путь предстоял неблизкий. Перейдя широкое каменистое устье долины, мы начали подниматься по пыльной тропе, круто забирающей вверх. Влево уходили узкие ущелья. На скальных уступах виднелись маленькие кельи, но людей не было заметно.

— В этих местах живет множество отшельников. — Мой проводник описал рукой широкий полукруг. — Их никто никогда не видит, только на Панигирах они все собираются. Зрелище тогда очень впечатляющее… Особенно на Панигире в Агиа Анне!

Мы долго спускались с крутизны в Новый Скит. Среди лабиринта каменных стен больших и маленьких келий тропа привела нас в чей-то дворик. Внутри в усыпальнице находилась мраморная плита с крестом и надписью по-гречески: монах Иосиф Спилиотис, и даты его жизни: 1898–1959. Мы приложлись к каменному кресту и с молитвой по четкам постояли у могилы великого старца, продолжателя исихазма на Святой Горе.

— О нем в России еще никто не знает, — рассказывал мне отец Агафодор. — Пока никто не перевел с греческого о нем книг. А греки его очень почитают. Хотя в Агиа Анне Иосифа Исихаста одно время даже считали прельщенным, так сильно он подвизался, что всех удивлял. Наложили на него как-то епитимью — покрасить стены соборного храма. Он смиренно покрасил храм и снова уединился. А теперь все признали в нем великого святого. Нелегкая жизнь у него была…

Мы уселись на скамью во дворе под густым кустом цветущего олеандра и выпили воды из своих бутылочек. Мой спутник продолжал:

— Кроме старца Харалампия, у Иосифа Исихаста и другие отцы стали известными подвижниками: Ефрем Катунакский, сейчас парализованный, очень больной, старец Иосиф Ватопедский, Ефрем Филофеевский, самый молодой из них. А брат Иосифа Исихаста — старец Арсений уже умер. Я с монахами из кельи отца Ефрема на Катунаках хорошо знаком, надо будет навестить старца… — Мой проводник осмотрелся. — А сейчас нужно где-то здесь заночевать. Попробуем у брата монаха Христодула с Карули попроситься на ночлег…

Нас устроили на ночь старички-монахи. На веранду выкатили в кресле Геронду — старого и белого как лунь монаха с парализованными ногами. Молодой иеромонах заботливо утер ему лицо и слезящиеся глаза полотенцем, аккуратно причесал старцу волосы и бережно подкатил к перилам, откуда с моря тек свежий вечерний воздух. Старый монах добродушно улыбался, принимая заботу и уход от своих чад. Меня поразила такая заботливость греческих монахов к своим старичкам — никакой брезгливости или отвращения. Наоборот, в глаза бросились непритворное участие и братская любовь к престарелым монахам. Я сидел на стуле рядом с молчащим старцем. Ветерок ласково перебирал его седые волосы. Яркая полоса моря волновалась вечерним бризом в лучах заходящего солнца, которое медленно опускалось за синий силуэт Олимпа на горизонте. Афон готовился к ночной молитве…

После Нового Скита потянулись серые, выжженные жарким солнцем скалы с невянущей полынью и в скудных пятнах сухой травы, с белыми венчиками легкого пуха. В скит Агиа Анны по страшной жаре мы доползли к вечеру. У чудотворной иконы святой праведной Анны поразило множество детских и младенческих фотографий — все эти дети родились по молитвам их отцов у этой иконы. На закате подошли последние паломники — греки. Некоторые мужчины ползли по обету на коленях со ступеньки на ступеньку с самой пристани! А оттуда подняться даже пешком нелегко…

Вечерню и утреню служил чередной иеромонах, скромно и чинно. Но литургия меня совершенно изумила! Голосистый священник пел все ектинии на особый глас вместе с подпевающими ему монахами-певчими. Такой удивительной мелодичной и молитвенной службы мне слышать до этих пор не приходилось. После литургии паломникам для поклонения вынесли мощи — стопу святой Анны. От прикосновения к ней душа и сердце словно омылись живой водой и заметно прибавилось сил.

Когда мы перевалили узкий хребетик, перед которым помолились иконе Матери Божией, установленной в скальной нише, с возжженной перед ней лампадкой, нашим глазам предстал удивительный скит на горной возвышенности — малая Агиа Анна, с кельей, называемой Герасимеи, по имени покойного старца отца Герасима — прославленного гимнотворца. Отстроенная добротно и внушительно, с уютным садом под высокими стенами — «бизюлями», она производила сильное впечатление. Теперь Герондой кельи состоял монах Спиридон, известный псалт, имеющий под собой насельников-иеромонахов. Монахи, проходящие мимо нас и занятые послушаниями, были приветливы, скромны и учтивы.

— Вот поведение монашеское, просто загляденье, — не удержался я. — Никакой развязности и рассеянности — можно любоваться!

Далее следовала келья не менее знаменитого псалта Святой Горы отца Фомы, и наконец большая келья так называемых псалтов-данилеев, по имени старца Даниила, великого подвижника и духовника. Окруженная оливами, среди которых паслись стреноженные мулы, она больше всех привлекла мое сердце удивительными монахами и чудесным храмом со старинными русскими иконами. Здесь жило много престарелых монахов величественного вида с лицами, внушающими невольное расположение. На воротах висела табличка: «С 10 до 16.00 вход не благословляется». Наш приход пришелся на утро, поэтому после литургии мы были приглашены на трапезу со всей братией представительным Герондой.

— Ну что, отец Симон, зайдем в келью старца Ефрема на Катунаках? У меня есть передача для монахов этого братства…

На предложение иеродиакона я с любопытством согласился. Солнце обжигало лица, и даже тропа среди серых глыб известняка казалась раскаленной. На очередном горном отроге она резко свернула вниз, миновав большую келью с огромной застекленной верандой.

— В этой келье старца Климента написали знаменитую чудотворную икону Иверской Матери Божией для благочестивого паломника Иосифа Муньоса, прославившуюся мироточением и многочисленными исцелениями, — по пути объяснял мне отец Агафодор.

— Здесь что ни скит, что ни келья, — одни чудеса! — восторгался я, спеша за быстро идущим по тропе проводником.

— Это все верно, батюшка, но вы поторапливайтесь! Нужно до вечерни успеть, а то потом времени не останется поговорить…

Мы ускорили шаг. Небольшое здание с огородиком и несколькими оливами открылось сразу. Келья, расположенная среди обступивших ее серых известняковых скал, представляла собой маленький оазис.

— Суровое место, отче! — сказал я, осматриваясь вокруг.

— Это еще что, — оглянулся отец Агафодор. — Посмотрите потом на Карулю, что еще скажете…

Моего спутника здесь знали — монахи приветствовали его радушно, на меня поглядывали с любопытством. Пока шел разговор, мне представилась возможность ознакомиться с жизнью келиотов: небольшие скромные комнаты, недорогие иконы, простой грубый стол, старые рассохшиеся скамьи. Нас проводили в маленькую церковь, где прежде служил ежедневно и неупустительно замечательный ученик Иосифа Исихаста — отец Ефрем. К моему большому сожалению, он уже полгода как слег после сильного инсульта, парализовавшего его тело.

Друг отца Агафодора, монах Неофит, остался с нами, угощая лукумом, кофе и сладостями. Мне он понравился с первого взгляда, и я тихонько шепнул моему другу спросить у монаха Неофита, нельзя ли мне хотя бы одним глазком поглядеть на старца. Тот, услышав мою просьбу, поначалу нахмурился, потом, встав, помолился на икону Пресвятой Богородицы.

— Только одну минуту… — предупредил он.

Стараясь не скрипнуть дверью, монах отворил ее: в затемненной комнате возлежал величественного вида старец Ефрем. Глаза его были закрыты, руки бессильно лежали по бокам. Это было существо небесного мира, настолько светлым выглядел его лик в полутемной комнате. Он казался духовным львом, нашедшим последний приют в горной пещере, или лучезарным ангелом, слетевшим из блаженных сфер на грешную землю… Когда впоследствии мне довелось прочитать очень полезную для меня книгу «Одна ночь в пустыне Святой Горы», то я поразился соответствию описания старца с тем чудесным светлым ликом, который я увидел… Хотя автор описывал в ней отца Софрония, тем на менее аналогия была полная.

Дверь тихонько затворилась, и монах Неофит повернулся к нам.

— Если есть вопросы, спрашивайте! — Он жестом показал на скамью у стола.

— Нам очень жаль, что Старец в таком болезненном состоянии. Надеемся, что Матерь Божия укрепит отца Ефрема в тяжелой болезни, а братство — в несении трудного послушания — ухода за больным Герондой… — начал я, но иеродиакон шепотом остановил меня.

— Отец Симон, пожалуйста, покороче, самое главное спросите, а то времени на беседу уже мало…

— Сколько лет монах Неофит живет со старцем?

Помощник Агафодор начал переводить.

— Двадцать лет, — последовал ответ на мой вопрос. — У меня есть много магнитофонных записей бесед старца с монахами. Нынешний Геронда кельи, иеромонах Иосиф, намерен со временем опубликовать часть из его бесед.

— А что запомнилось отцу Неофиту из слов старца Ефрема?

Надежда на то, чтобы услышать слова знаменитого духовника, не оставляла меня. Монах начал листать свою записную книжку, которую достал из нагрудного кармана подрясника.

— Мои записи не расположены по порядку, — сказал он, смущаясь. — Нет времени заняться ими, может быть тогда, когда Бог приведет пожить в уединении… — Он стал негромко читать свои записи.

«Велик тот, кто оказывает послушание брату своему, а наилучший тот, кто оказывает его своему старцу, каким бы он ни был.

Лишь пребывая в скорбях, учишься настоящей молитве. А пребывая в расслаблении, учишься лени и рассеянности.

Самый трудный подвиг для мирянина — когда он теряет свое имущество, а для монаха — когда его оставляет благодать.

Только Христос может научить духовной жизни, а учит он верного послушника через его старца.

Кто есть истинный монах? Кто удалился от всех и всех привлек в свое сердце молитвой.

Благодать не в подвигах, которые являются лишь средством очищения души, — благодать в следовании воле Божией.

Не иметь ни забот, ни помышлений о них и находиться в послушании — вот подлинное монашеское делание».

— Старец Иосиф Пещерник говорил нам: «Будь в сердце монах! Истинное монашество — в высоте духа, а высота духа — в уничижении и смирении. Царство Небесное — для детей по духу, простых и кротких, а не для взрослых — расчетливых и самолюбивых».

— Отец Неофит, а о молитве у вас есть какие-нибудь слова старца? — спросил я, видя, что монах заканчивает чтение изречений духовника.

— Есть, есть, сейчас поищу…

Он полистал книжку и прочитал:

«Духовная молитва есть чистая молитва, в которой ум, или сердце, становится чистым, то есть нагим от помыслов.

Чистая молитва тогда становится духовной, когда ее посещает Святой Дух.

Духовная молитва есть та, где прекращается словесная молитва, где Дух Святой молится „неизглаголанными воздыханиями“.

Преданность духовному отцу — опора в жизни, устранение всех препятствий в молитвенной жизни, ибо через его благословения мы входим в жизнь вечную, соединяясь со Христом».

— Ну, пока хватит, отцы. У нас скоро вечерня. Вы остаетесь или на Карулю пойдете? — Неофит захлопнул записную книжку и посмотрел на нас.

— Благословите, отче Неофите! Пойдем на Карулю. Там с нами паломники русские должны встретиться. Боимся разминуться… Спаси вас Господь! — Мой друг закинул рюкзак за спину, прощаясь с монахом.

— Слушай, отец Агафодор, поблагодари от меня монаха и спроси: от своего опыта он может нам что-нибудь сказать на прощание? — придержал я скорого на ноги иеродиакона. Он перевел мой вопрос монаху, выжидательно смотрящему на нас.

— Ничего, кроме послушания, старец нам не оставил, — кратко ответил он, прощаясь с нами поклоном. — Прошу ваших молитв…

Во дворике кельи нас обступили густые, быстро темнеющие сумерки.

— Ну, батюшка, мы влипли! Уже темнеет, а до Карули еще добраться по этим кручам нужно. У вас фонарик есть? — спросил отец Агафодор, включив свой фонарь.

— Нет, как-то об этом не подумал, — растерялся я.

— Тогда следите за светом моего фонаря на тропинке и не отставайте.

В кромешной темноте мы ползли куда-то по нескончаемым каменным ступеням. Было слышно, как глубоко внизу о камни плескалось море. Где-то во тьме справа призывно загорелись мелькающие огоньки.

— Кто там бродит? — по-русски крикнул нам чей-то голос из темноты.

— Иеродиакон Агафодор и иеромонах Симон! — прокричал в ответ мой товарищ по паломничеству.

— Идите сюда, отцы, мы вас ждем! Идем к вам навстречу…

Огоньки приблизились, и на крохотной площадке над обрывом произошла встреча.

— Осторожно, отцы, не свалитесь вниз, тут такая круча!

Встретившие привели нас в греческую келью к монаху Христодулу, еще не старому крепкому греку, с закатанными по локоть рукавами подрясника, бывшему полицейскому. После афонского чая из сушеных трав, отдающих непонятными душистыми запахами, нас уложили спать в маленьком дворике под непроглядно черным небом, закрытым облаками. Море все так же шумело и плескалось где-то глубоко внизу…

Утром мы как следует разглядели друг друга: русский протоиерей из-под Москвы, молодой двоюродный брат отца Агафодора и студент-академик из Троице-Сергиевой Лавры. Они восторженно рассказывали о своем восхождении на вершину Афона и спуске на Карулю.

— Вчера добрались сюда к вечеру, все ноги отломали! Но очень, очень благодатно! — наперебой описывали паломники свои впечатления. — Сегодня по карульским цепям полазаем, если вы не побоитесь…

— А кто нас поведет? — Отец Агафодор интересовался больше всего проводником. — Тут без местного «специалиста» не пройти…

— Сербы поведут… — ответил за всех протоиерей. Здесь целая община сербских монахов проживает. У них даже есть свой старец!

— Старэц, старэц! Авто инэ мегало Геронда! — вступил в наш разговор хозяин кельи.

Между монахом Христодулом, иеродиаконом и «академиком» началась оживленная беседа по-гречески, в заключение которой монах вынес из своей комнаты желтоватый череп — главу известного карульского старца, русского схиархимандрита Феодосия, ото-шедшего ко Господу в 1938 году. Мы с благоговением приложились к главе в руках отца Христодула.

Снаружи раздалась молитва по-гречески, и вошел средних лет сербский монах Серапион, согбенный и худой, с небольшой бородкой и в разбитых донельзя башмаках. Он неплохо говорил по-русски. Вся наша паломническая группа отправилась в его большую келью на краю скального уступа.

— Это русская келья в честь святителя Иннокентия Иркутского, и все в ней русское! — Серб указал на множество икон, висевших по всем стенам. — А это подарки от русских цариц! — Он достал из большого сундука искусно расшитые пелены и покрывала. — В этой келье русские отцы подвизались — это все их имущество… А теперь Бог дал, что я здесь спасаюсь по их святым молитвам… А сейчас мы посетим Старца схиархимандрита Стефана!

Мы прошли по узенькой дорожке, уставленной горшками с множеством цветущих растений: красные и белые розы, вьющаяся голубая глициния, синяя и желтая, свисающая с полок, бугенвиллия, гладиолусы, ромашки, эхинацеи. От их пестроты рябило в глазах, но это создавало особенную умилительную картину на фоне беленькой церкви и беспредельно синего моря. Сам старец сидел на скамейке внутри небольшого дворика и кормил птиц хлебными крошками, окруженный таким же беспорядком своего цветочного царства.

— Благословите, отец Стефан! — подали мы голос.

— Хотите, фокус покажу? — без предисловий отвечал старец. Он вытянул руку вверх ладонью, на которую сразу село несколько синичек. Старец подкинул их в воздух и рассмеялся. В его глазах и голосе было много детского радостного чувства. Он несколько пугал свалявшимися прядями своих буйных рыжеватых волос, выпиравших копной из-под поношенной шерстяной скуфьи и совсем спутавшейся в веревочки длинной бородой.

— Заходите в церковь, в церковь, приложитесь к святым мощам!

В маленьком храме на удивление царила чистота и во всем ощущался порядок. Отшельник налил всем воды в стаканы. Посмотрев их на свет, некоторые из нашей компании незаметно вылили воду в цветы — стаканы были очень грязными.

— Пейте, пейте, вода у нас своя, самая лучшая на Каруле! — Старец отворил дверь в довольно большую пещеру, внутри которой находился каменный бассейн, куда капала вода из подведенного к резервуару шланга. Приглядевшись, я увидел в емкости множество плавающих там рыбок.

— Я их тоже прикармливаю, — засмеялся отец Стефан. И воду отсюда же пью. — Он постучал себя кулаком по крепкой груди. — На здоровье не жалуюсь… Рассаживайтесь, где кому нравится!

Монах Христодул начал рассказывать:

— Сила у старца Стефана великая. Он помогал строиться русским подвижникам Феодосию и Никодиму. Повыше меня видели церковь Пресвятой Троицы? Так он брал сразу под мышки два мешка цемента и с пристани носил их наверх! Столько даже мулашке трудно тащить…

Мы с уважением посмотрели на смеющегося схиархимандрита.

— Скажите, отче, слово нам на пользу! — попросил протоиерей.

— Это так, это так… — не расслышал просьбу отец Стефан. — Всю эту землю, что вы видите во дворе, я принес сюда сверху от Данилеев своими руками! А камни таскал с моря, чтобы стенку выложить. Здоровье у меня ого-го, не жалуюсь! Но, чтобы не гордиться, вот, могилу себе приготовил…

Мы оглянулись: возле храма, накрытая плитой, находилась могила, на которой стоял деревянный крест с надписью «Схиархимандрит Стефан».

— Отче, жаждем услышать от вас слово на пользу душевную! — повторил протоиерей свою просьбу.

— Сейчас нужно говорить только одно слово — о конце света. Нужно всем к этому концу готовиться. Как готовиться? — Старец обвел всех прищуренным взглядом. — Каяться в своих грехах! Тогда все зло сгинет навеки. Какое зло? Те, кто грешат и не каются. А кто не кается? Америка не кается, не может покаяться из-за гордости своей. Ей конец уже назначен. А Россия и Сербия спасутся! И греки тоже, если за Россией пойдут…

Старец неожиданно высоким голосом запел:

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит.

В той степи глухой

Умирал ямщик.

И, набравшись сил,

Чуя смертный час,

Он товарищу

Отдает наказ:

«Ты, товарищ мой,

Не попомни зла,

Здесь, в степи глухой,

Схорони меня!»


Впечатление было сильное. Старец всех растрогал этой песней, которую оборвал на высокой ноте.

— Спаси Господи, отец Стефан! Растрогали нас… — Протоиерей смахнул слезу.

Отшельник, засмеявшись, ответил:

— Голос-то мой у меня Господь забрал, а дал детский. Так и пою от радости Богу! Вот, все вам сказал…

Мы тихонько вышли, поцеловав жилистую худую руку старца. Множество впечатлений не укладывалось в голове.

— Батюшка, знаете, в этой пещере до серба Стефана подвизался отец Софроний, — вполголоса сообщил мне иеродиакон. Это сообщение еще больше укрепило во мне уважение к Каруле и ее подвижникам.

— А теперь по цепям вниз! — скомандовал монах Христодул, карульский богатырь, больше похожий на кулачного бойца. Он ловко хватался за цепи, ведущие в голубую бездну, плескавшуюся глубоко внизу. За ним последовал серб Серапион в своих разваливающихся башмаках, одетых на босу ногу. В пещере, под цепями, лежали белые черепа. Монахи зажгли свечи и укрепили их на камнях возле присыпанных пылью глав.

— Это косточки русских подвижников! Помолимся о них, отцы и братья!

Мы все протянули по четке.

В длинной узкой келье на краю обрыва нас ожидал другой монах — серб Серафим, угостивший нас водой с лукумом — традиционным афонским угощением. Остальные кельи оказались сильно разрушенными и необитаемыми. После обратного перехода по обрывам и нагревшимся от солнца цепям мы отдыхали в домике монаха Христодула. Унылый удручающий вид желто-коричневых скал не портил благодатного впечатления от головокружительного путешествия по кручам Карули. Облака рассеялись, и день стоял пыльный, душный, а окрестности выглядели совершенно пустынными. Над нашими головами со свистом проносились дикие голуби, пикирующие, сложив крылья, к плещущемуся о причал прозрачному до камешков и водорослей на дне Средиземному морю. Во всем этом унылом пейзаже было что-то завораживающее…

— Наверное, здесь молиться хорошо, — шепнул я отцу Агафодору. — Настоящая пустыня.

— Еще бы, на Каруле такие старцы жили, которых даже греки почитали, — согласился мой друг.

Между тем во время прощального чаепития я заметил, что хозяин кельи, монах Христодул, время от времени бросал на нас изучающие взгляды, по-видимому, присматривался к нам, пока не спросил напрямую:

— Отцы, вы не хотели бы остаться на Каруле, чтобы продолжать русскую традицию? — Видя, что мы затрудняемся с ответом, он сделал великодушное предложение: — Если Бог еще раз приведет вас сюда, оставайтесь! А вопрос с кельей я улажу: у меня в Лавре хорошие отношения с Духовным Собором!

Мы с признательностью поблагодарили Геронду Христодула, приложив руку к сердцу.

Нашим паломникам предстояло возвращаться в Русский монастырь после героического подъема на пик к храму Преображения, и их компания распрощалась с нами.

— А на вершину мы пойдем, отец Агафодор? — не удержался я, слыша столько разговоров от паломников об удивительной благодати на вершине Афона.

— А вот жара спадет, и пойдем! — невозмутимо ответил он.

— Серьезно? А успеем спуститься до темноты?

— Там переночуем, в Панагии…


Не убойся, душа моя, страха перед злыми, а еще больше — гордого презрения их, ибо только смирение бесстрашно и только кротость не горда. Тогда злой потеряет зло свое, а грешный исправится от грехов своих. Злым смирение кажется трусостью, а грешным кротость видится слабостью. Но сила Божия, укрепляющая смирение, и благодать любви Христовой, пребывающая в кротости, постепенно, пядь за пядью, разрушают твердыни зла и греха, как весенняя молодая трава прорастает сквозь дорожный безжизненный асфальт. Злые и грешные мечутся по лицу земли: одни хотят мстить, а другие — убежать от мстителей. И не находят убежища себе, ибо не нашли Пастыря и Помощника, а в тщете своей понадеялись лишь на самих себя. Мучаются злые и грешные от погибели своей, потому что не познали Господа Вседержителя, но мучаются и те, кто обрел и Спасителя, и Защитника, ибо скорбят об участи братьев своих, лишивших самих себя Человеколюбца Христа. Но мучения одних и мучения других далеко отстоят друг от друга, как противоположные берега безбрежного океана. И благо первым, если они прибегнут к покаянию, и блаженство вторым, которые укрепятся в молитве за всех людей, ибо сверхблаженны они, познавшие Творца в священном безмолвии.



СТАРЕЦ ИСИДОР


Если меня закружит суета земная, нет преграды тому, чтобы не обнаружил меня взор Твой, Господи, и не посетил утешением сердце мое, если оно верно Тебе. И даже если выйду я на жизнь безмолвную, где обетование того, что Ты явишься мне, Христе, и вселишься в сердце мое? Предел молитвы — молиться за всех людей как за самого себя, а предел созерцания — забыть даже тело свое и дыхание и всеедино возвести ум в горняя. Как сочетать мне, Боже, дела и попечения земные и молитвенную жажду сердца моего? Передали нам святые отцы и наставники, что тело нужно целиком отдать трудам, а весь ум — единому Богу. И Ты Сам сказал, Господи (Мф. 6:21): Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Наполняются глаза мои и сердце мое жгучими слезами, Боже, ибо скорблю я ходить по земле сей, желая расстаться с телом и поселить дух в безмерной любви Твоей. Прошу милости ко мне, Господи, не ниспадать ни умом, ни сердцем из животворящих глубин благодати Твоей в тяжкий зной забот и попечений. Дай пройти мне по земле сей, чтобы ноги мои не касались праха земного, а дух мой, как свободная птица святых Небес Твоих, пребывал бы неразлучно в священной беспредельности Твоего созерцания.


К вечеру, среди неумолчно стрекочущих кузнечиков и терпкого запах чабреца, мы продолжали подниматься по узкой пыльной тропе среди густого кустарника. Ветра не было. Пот ливмя заливал лицо и грудь. Близость вершины манила своей свежестью и прохладой, но мы явно не успевали. Мне нелегко дался этот переход в душном воздухе от Карули до креста с источником на распутье троп. Легкие отказывались дышать соленым безветрием тяжелой морской дымки. Иеродиакон легко шел позади, не обгоняя меня из уважения. Наконец мы сделали привал.

— Далеко еще Панагия, отец? — прохрипел я, утоляя жажду из родника.

— Вон там, в соснах… — указал он рукой высоко вверх.

После родника посвежело. Корявое, изогнутое сосновое редколесье неведомо как росло на голых каменистых склонах. На небосклоне загорелись первые вечерние звезды, а в море отпечатался огромный конус Афона, отбрасываемый заходящим солнечным диском. Показалось приземистое здание небольшой церкви Матери Божией, называемой Панагия, с приютом для паломников. По преданию, сюда поднималась Пресвятая Богородица.

Внутри кто-то уже располагался на ночлег, позвякивая ведром. Через трубу в окне шел дым из очага. Малоразговорчивый грек-иерей обосновался на Панагии и жил здесь все лето, как выяснил мой спутник. Улегшись на старых пыльных подстилках и укрывшись такими же старыми одеялами, мы отдыхали после вечерних молитв. Потянуло сильным острым холодом, так что захотелось накрыться одеялом с головой.

Не спалось… Костер догорал, постреливая в темноту крошечными искрами. В углу ворочался грек, неразличимый в темноте, то ли укладываясь, то ли совершая поклоны. Удивительное очарование этого места, светя крошечными огоньками лампадок на иконостасе, неторопливо проникало в душу, уставшую от изобилия впечатлений. Это благодатное чувство успокоило возбужденный после перехода ум, умягчило сердце и умиротворило душу. Сладостное и нежное ощущение святости этого места овладело сердцем, не давая ему уснуть и наполняя молитву, текущую внутри, по-юношески бодрой и свежей силой. Так бы я и молился всю ночь, не смыкая глаз, потому что не хотелось уходить в сон, когда жизнь предстала более невероятной, чем самое прекрасное сновидение. Так, с молитвой в сердце, я незаметно уснул под не-прекращающийся шорох поклонов из темноты, где находилось ложе любителя уединения.

Утром подниматься совершенно не хотелось, но было стыдно валяться под одеялом перед иереем, который был примерно моих лет. Он бегло что-то читал и пел по книге, стоя перед аналоем. Иконостас представлял собой простую деревянную стену со скромными иконами. В круглой железной подсвечнице в песке теплилось несколько свечей. Пришлось вставать, с трудом двигая ногами: с непривычки они болели страшно. Выйдя из двери, я невольно остановился: с трех сторон скромное здание Панагии окружал неоглядный морской простор. Вдали в дымке угадывались острова, похожие на синие грезы. Молитвенное счастье затопило душу. Встав лицом к вершине, такой высокой и уже такой близкой, прорезавшей острым пиком быстро летящие и меняющие свои очертания облака, я молился, пока меня не позвал отец Агафодор.

Чай и печенье составили весь наш небольшой завтрак. Грек принес нам в банке тахини — пасту из размолотого кунжутного семени, которую мы смешали с медом, предложенным тем же молчаливым иереем.

— А по баночке тунца съедим на вершине, чтоб сил хватило вниз спускаться! — Промолвив эти слова, иеродиакон уже стоял, ожидая, когда я надену на плечи рюкзак, где лежала новая ряса, а также монашеская одежда, с которой я приехал на Афон.

Крутой подъем на сам пик дался мне значительно легче, чем утомительная тропа от Карули до Панагии. Растительности практически уже никакой не осталось, каменные сланцевые плитки позванивали под ногами. Тропа, зигзагом поднимающаяся по крутому склону, стала еще круче.

Первым на вершине открылся массивный железный крест, с погнутыми металлическими деталями от ударявших в него молний. На небольшой площадке находился низенький, словно вжавшийся в камни, храм Преображения Господня. Скромный иконостас украшали такие же скромные иконы. Мы зажгли свечи и поставили их в подсвечник перед иконостасом, помолясь о здравии всех наших близких. После молитв мы взобрались на вершинные скалы: на север, в синеющей под ногами пропасти, уходил зеленый полуостров Афона, во всех других направлениях горело и сверкало под солнцем море, без конца и края. Угадывались острова — Лимнос, Тассос, Самофраки и Имброс. Их мне указывал мой друг, протягивая руку в сияющую даль. Уходить вниз не хотелось, как, наверное, каждому, кто поднимался на вершину Афона.

Иеродиакон достал четки и сел в стороне на камень. Обернувшись на восток, я сложил на груди крест-накрест руки и закрыл глаза. Чувство огромного простора передалось душе, в которой в мгновение ока, вместе с утомлением, исчезли все границы тела, словно оно, как легкокрылый дух, обрело невиданную до сей поры свободу лететь в лучезарном небосклоне, сливаясь с ним и становясь светозарной невесомой птицей. «Господи, Иисусе Христе, помилуй мя!» — пела душа, и ей вторило сердце, вернее, то удивительное безбрежное пространство, которым оно стало, обретя в нем Христа…

На спуске, отдохнув у родника с крестом под тенью узловатых, крепко вросших в землю дубов, мы вспомнили о своих рыбных консервах. На вершине мысль о еде полностью вылетела из головы. Подкрепившись, мой провожатый повел меня в Кавсокаливию, где мы приложились к мощам преподобного Акакия и полюбовались древними фресками в соборном храме. По нижней тропе вдоль моря, блестевшего внизу утренней голубизной, мы отправились к пещере преподобного Нила Мироточивого. Подъем по крутой скале с каменными ступенями без перил оставил сильное впечатление. Вниз с шуршанием улетали камни из-под наших ног. Можно представить, по каким кручам пробирался преподобный, когда этих ступенек не было.

Трехсотметровая скала представляла собой вертикальный отвес до самой воды, где в крутые скалы врезалась узким языком рябая от поднявшегося ветра морская бирюза. По этой скале когда-то истекало священное миро от мощей угодника Божия. Деревянная шаткая лестница привела нас под полутемные своды просторной пещеры, где стоял простой иконостас из грубых досок с одними вратами. Он выглядел пределом простоты. Мне вспомнилось благословение отца Кирилла сооружать на Кавказе п