молитвенник, сборник молитв, молитвы на каждый день, молитвы против недугов, это должен знать каждый, православная литература, архив mp3, редкие молитвы, православные посты, просьбы о помощи, vjkbndtyybr, ghfdjckfdbt, православие

» » Птицы небесные часть четвертая

Птицы небесные часть четвертая

Птицы небесные

Птицы небесные

Часть четвертая

Священное безмолвие

Афонский монах Симеон





«СТРАШНАЯ» КАРУЛЯ


Поистине, Боже, да не будут купола наших земных храмов выше наших душ, сотворенных Тобою! Что станет с нами, если храмы земные станут просторны, а наши души — узки? Не устыдимся ли мы золота рукотворных домов молитвы, когда внутренность сердец наших останется в запустении? Когда в церквях наших свечей горящих будет много, а горящих благодатью душ не сможем найти днем с огнем? Истинно, — тогда лишь разбросанные камни храмов останутся на просторах земли, а Господь снова станет искать поклоняющихся Ему в духе и истине. Лишь чистый благоговейный ум непрестанно стоит перед светозарным ликом Твоим, Боже, и такое благоговейное созерцание и есть Твое Небесное Царство, пришедшее в силе на землю нашего сердца. Пусть же Твоим неизъяснимым даром обожения не стану я богом сам себе и другим, — да не будет этого! — но измени немощный дух мой предивным изменением Духа Святого, и стану я незрим и безвестен для людей, когда сотворенное Тобою преображенное сознание станет всецело богоподобным и соединенным с Тобою, Христе!


В Салониках мы с отцом Агафодором, теперь уже иеромонахом, пришли на автобусную остановку еще в темноте, в шесть часов утра, чтобы попасть на утренний паром в Уранополисе, пограничном городке Афона. Слегка накрапывал дождь. До приезда автобуса собралась порядочная толпа паломников, среди которых находился греческий иерей. Из-за угла пьяной походкой неожиданно вышел подвыпивший грек, что для греков — редкость, и, подходя к каждому из толпы отъезжающих, хриплым голосом просил денег. От него неприятно разило вином. Никто не подал ему ни драхмы. Все молчали. Пьянчужка остановился напротив меня:

— Патер, дай мне несколько драхм!

Я тоже молчал, не желая подавать пьяному милостыню. Он разошелся:

— Эх вы, богословы, академики, монахи! Все-то вы знаете, а дать бедному человеку несколько драхм жалеете!

Насколько я понял, нищий был очень обижен, поэтому я не знал что делать. Мой друг шепнул:

— Не надо, батюшка, не давайте ему! Пьяницам не подают…

Внезапно иерей, стоявший позади меня, подал просящему какие-то деньги.

Тот поблагодарил и тут же удалился в темноту, покачиваясь. Но что-то неприятным осадком осело в душе, словно я был виновником этой ситуации.

Рассвет застал нас в Уранополисе. Большой белый паром уже стоял у причала, откуда нам предстояло плыть в Русский монастырь святого великомученика Пантелеймона. Огромные фуры, одна за одной, неторопливо въезжали на палубу корабля. Несколько полицейских сдерживали толпу паломников, нетерпеливо пытавшихся попасть на паром.

— Паракало, перименэтэ, перименэтэ! — осаждали они сгрудившуюся у входа толпу людей. Среди них выделялась группа русских мужчин:

— Мы русские паломники! Едем помолиться святыням. Что вам еще нужно? — горячась, доказывали они вразнобой полицейским.

— Они же русского не знают, что вы им толкуете? — недоуменно обратился к ним кто-то из монахов, с сумкой через плечо, по-видимому, серб.

— Все они знают, только прикидываются, — отвечал ему бойкий парень с рыжеватой бородкой. — Документы у нас в порядке, чего задерживают?

Полиция, тщательно проверяя разрешения на въезд на Афон, начала пропускать пассажиров. С шумом и прибаутками русские паломники поднялись на паром и столпились у борта. Вслед за ними взошли на палубу и мы с отцом Агафодором.

— Красотища какая! Прямо рай! Хорошо им тут, монахам, молиться, под пальмами! — восторженно делился с друзьями рыжебородый паломник.

— Это для гостей рай, а для нас, монахов, куда ни кинь — одни искушения… — усмехнулся серб, стоявший чуть поодаль у борта. — Одно дело — паломничать, а другое — жить! Приезжающих много, а остающихся по пальцам можно пересчитать…

— Это точно, — оглянувшись, откликнулся кто-то из русских. — Оставаться здесь как-то боязно…

Потянулась полоса Афонского берега, то зеленая, в кудрявой поросли сосен, то серая, где вырубили каштаны, то бурая, со скальными лбами и ущельями, с разбежавшимися по ним низкорослыми вечнозелеными кустарниками — колючим каменным дубом. Периодически мимо проплывали светло-зеленые квадраты виноградников и серебристо-светлые прямоугольники оливковых плантаций.

По мере того как мир городской суеты оставался позади, сердце вновь ощутило, как оно постепенно вступает в чистый благодатный мир покаянной молитвы, послушания, целомудрия — всего того, что так трудно найти в миру. Благодать Святой Горы словно струилась вокруг корабля, приглашая всех, кто вырвался из уз мира и стоял теперь вдоль борта парома, насытить благодатью жаждущие души и глаза. Один за другим вставали и уходили назад величественные монастыри-крепости, возвышающиеся на берегу. Чайки, гортанно крича, парили белым клубящимся облаком за кораблем.

Вскоре внушительные постройки Русского монастыря приняли нас под свои прохладные каменные своды. Но первая же беседа с духовником монастыря повергла нас в уныние: никаких келий монастырь не дает даже своим монахам, тем более приезжим.

— Нужно вам искать место для келейного жилья у греков! У них полно келий, может, какую-нибудь и дадут, — так объяснил нам отец Меркурий.

— Батюшка, поедемте к отцу Христодулу! Помните, он обещал нас устроить? — вспомнил мой спутник по мытарствам, отец Агафодор.

Мы приплыли в Дафни, маленький портовый поселок примерно на половине пути от Уранополиса, где пересели на крошечный паром с симпатичной командой, которая запомнилась мне надолго — капитан Мастроянис и помощник капитана Костас. Началась самая замечательная часть Афонского полуострова-монастыри, начиная с Симонопетра, потом скиты — Новый Скит, Агиа Анна, малая Агия Анна. Суровые скалы заставляли задерживать дыхание.

Опять над головой затрепетало знакомое, словно выцветшее, небо с безводными легкими облачками, а у борта заплескалась темно-синяя зыблющая поверхность моря, увенчанная белыми шлейфами дневного крепкого бриза. По бетонному причалу, с гулко ударяющей об него волной, мы сошли на узкую каменистую полоску крутого скального берега. Минут десять затем мы стояли на причале и беспомощно озирались по сторонам. На берегу царила суматоха: албанцы-погонщики, вместе с седобородым монахом-греком навьючивали мулов, составлявших целый отряд, мешками с цементом, виднелись какие-то шланги и мешки с продуктами. Отдельно стояли ящики со свежим виноградом.

— Эла, эла! — угрожающе закричали погонщики на своих мулов, и мы тронулись за ними в путь, на самую Карулю.

Мулы, беспрестанно помахивая хвостами, шли мелким шажком со ступеньки на ступеньку, громыхая копытами. Мы двинулись сзади, обливаясь потом. Я с неприязнью вдыхал резкий запах аммиака от навоза, которым была густо покрыта бетонная тропа.

Монах Христодул встретил нас широко распростертыми объятиями и облобызал троекратно, по-русски. Этот грек представлял себя последователем старцев Феодосия и Никодима Карульских. Прибытие первых двух монахов из России он твердо считал для себя началом возрождения русского пустыннического поселения на Каруле, которая в прежние годы, после распада Российской империи, была заселена многочисленными подвижниками, нашедшими себе последний приют в ее суровых скалах и пещерах.

Отшельники, жившие в крохотных калибках, питались дикой капустой, растущей по щелям в камнях, и тем, что подавали им паломники и рыбаки, проплывавшие внизу на лодках. Это подаяние они поднимали наверх с помощью деревянной лебедки, или «катушки», — по-гречески «каруля». Отец Христодул с великим уважением рассказывал о русских монахах, многие из которых были бывшими военными царской армии.

— Стояли они, патерас, всю ночь на скале с воздетыми руками, как горящие свечи! Молитву имели такую, что бесы трепетали… Необыкновенные люди! И сейчас есть такой — «папа-Краль», да вы в прошлый раз видели его, схиархимандрит Стефан…

Нашу беседу прервал вошедший в дом сам карульский старец, как будто услышал, что мы говорим о нем:

— Русские приехали? Очень хорошо! Снова Каруля поднимется, здесь везде снова будут русские. Видите эти разрушенные церкви? Все отстроят, все заселят! — отец Стефан говорил с сильным воодушевлением.

Глядя туда, куда указывала его морщинистая старческая рука, с трудом в это верилось: разруха, пыль, безводные, сухие, горячие скалы кругом…

— Они дождевую воду со скал собирали, а благодать собирали с неба. Россия всех победит, как и раньше побеждала! Патер Христодул, забирай виноград!

Архимандрит вышел и затем внес в дом ящик винограда.

— Вот, паломники пожертвовали, а мне одному столько не надо.

Мы отведали вкусного винограда, остальное грек распределил сербам, жившим на внутренней Каруле. Этот удивительный обычай монах Христодул хранил всегда: когда рыбаки делились уловом, выставляя ящики с рыбой на причал, или появлялись продукты, присланные паломниками, — все это он раздавал по карульским кельям. И каждому насельнику доставалось неожиданное угощение, как небольшое утешение к церковным праздникам. Гостеприимный отшельник устроил нас на ночь у себя в келье:

— Отцы, сегодня у вас отдых, а завтра пойдем в Лавру к игумену, похлопочу за вас, чтобы вам на Каруле калибку дали.

Свежим осенним утром монах-богатырь, взяв в руку деревянный посох и вручив каждому по посоху, накинул на плечо старую шерстяную сумку на ремне и возглавил наш подъем по крутой тропе к кресту и дальше — в Лавру преподобного Афанасия. Эта тропа — от креста до обители, — навсегда осталась для меня самой лучшей и самой красивой из всех афонских дорог. Тенистая, с прекрасными видами на вершину и на морские острова на далеком горизонте, она радовала душу таинственными уединенными ущельями, наполненными нескончаемым посвистом птиц.

Игумен Филипп принял нас в канцелярии и внимательно выслушал слова монаха в нашу защиту, в которых он просил приютить на Каруле русских иеромонахов. Мы достали свои документы и справки на греческом. Старец внимательно прочитал их. Он поднял голову от бумаг и окинул нас внимательным взглядом. Светлое лицо его излучало доброту и участие.

— Знаете, кто на Святой Горе быстро находит и старца, и благодать? Послушный! Будьте в послушании у Лавры, приходите в монастырь на большие праздники и помогайте на Панигире. Вот ваше послушание. Слушайте отца Христодула, он знает хорошо Карулю и монашескую жизнь. В какую келью их поселим? — спросил игумен у нашего покровителя.

— Благословите, Геронда, им поселиться в калибке возле Троицкого храма. Ее, конечно, нужно подправить, а жить в ней можно, — ответил отец Христодул, видимо, давно державший это ветхое, но еще прочное помещение для русских монахов.

— Бог благословит! Лавра даст вам дрова на зиму, а продукты возьмите в монастырской лавке.

Игумен поднялся из-за стола и обнял нас по очереди.

— Пусть литургию служат на Каруле.

Потом обратился к нашему монаху: «Ты поговори с архимандритом, который владеет храмом. Надеюсь, он разрешит им служить в своей церкви».

Такого дружелюбного и отзывчивого отношения от настоятеля Лавры мы никак не ожидали, поэтому принялись горячо благодарить его. Загрузившись пачками вермишели и банками тахина из лавки, мы весь обратный путь говорили о доброте отца Филиппа. Монах Христодул остался на несколько дней в Лавре по своим делам.

В нашем благодетеле нам открылось много замечательных качеств: во-первых, он оказался талантливым фотографом. Его фотоальбом «Лики Афона» стал классикой Афонского фотоискусства. Живой проницательный ум, практическая сметка и жизненный опыт выделяли этого седовласого крепыша даже среди лаврских отцов. К нему относились с уважением и члены духовного собора монастыря и святогорская полиция. Тактично и не назойливо он начал обучать нас азам афонской жизни:

— По кельям без нужды не ходите. Ни о чем не любопытствуйте. Если будете прилежать к молитве и литургии, Бог вас обеспечит всем необходимым. Научитесь у отцов какому-нибудь рукоделию. К примеру, плетите четки, а сдавать их можете в магазинчики в Дафни…

Он особо чтил статус монаха:

— Монах — это святой чин в церковной иерархии. На монахе все стоит, не важно, батюшка он или нет. Главное, чтобы он был истинный монах, по совести, и ревнитель Православия.

Взгляды отца Христодула имели свои отличительные черты. Он принадлежал к афонским зилотам и, хотя помог нам с храмом, на наши литургии не ходил, а ездил причащаться куда-то на материк.

Церковью Пресвятой Троицы, в которой мы начали служить, владел архимандрит, которого назначили игуменом небольшого монастыря на острове Санторин. По просьбе отца Христодула он передал нам ключи от церкви.

Какое блаженство было войти под своды небольшого русского храма, основанного известными подвижниками Феодосием и Никодимом! Мы с умилением облобызали все русские иконы в иконостасе и помолились в старинных стасидиях. Затем принялись за уборку каливы. В ней давно никто не жил, и запущена она была страшно! По углам двух маленьких комнатушек лежали горы пыли и мусора. Воды в ней не оказалось, но обнаружилась большая подземная цистерна в виде кувшина глубиной метра четыре.

По лестнице мы спустились в нее. Емкость когда-то обросла водорослями, которые давно истлели. Железными щетками отец Агафодор и я принялись очищать стены цистерны. Поднялась жуткая пыль. Моим легким сразу пришел конец: появился кашель, затем и одышка. Здоровье после этой цистерны стало быстро уменьшаться: дышать на Каруле легкие отказались навсегда. Вдобавок сильный запах аммиака от проходившей рядом тропы словно разъедал внутренности.

Перед нами встал вопрос- чем жить и какому рукоделию обучиться, чтобы можно было хоть как-то существовать в этом суровом месте. Мой напарник быстро выучился у сербов плести маленькие четки на руку — «тридцаточки», но вырученных за них несколько драхм на жизнь не хватало. Мое зрение уже не различало мелких деталей плетения, и я занимался обустройством кельи: латал ржавую крышу, чинил рамы на окнах, ветхие двери. Наш заботливый сосед посоветовал попросить воду у кельи отца Ефрема на Катунаках, поскольку мы уже были знакомы с этим прекрасным братством. От монаха Христодула мы услышали печальную весть: во время нашего отсутствия скончался знаменитый старец Ефрем Катунакский.

С грустью и благоговением мы стояли у скромной могилки великого молитвенника. Иеромонах Иосиф, нынешний наследственный Геронда кельи, принес мне епитрахиль и попросил нас с отцом Агафодором отслужить литию старцу по-русски. Над каменным ущельем разнеслись негромким эхом трогательные слова молитвы: «Яко Ты еси воскресение, и живот, и покой усопшего раба Твоего схииеромонаха Ефрема, Христе Боже наш, и Тебе славу возсылаем со Безначальным Твоим Отцем, и Пресвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков!», — произнес я возглас литии. Кадильный дым смешался с горьким запахом полыни. «Вечная память», которую на высокой ноте проникновенно спел мой друг, вызвала слезы на глазах осиротевших чад известного Афонского духовника и подвижника. Один за одним начало уходить славное поколение великих старцев, столь много послуживших Богу и людям…

Отец Иосиф, узнав, что мы получили от Лавры благословение на каливу, пообещал от всего их братства помочь нам с водой. На свои средства они подвесили шланг на страшной крутизне, проведя его из своей цистерны. Вода заполнила наш «кувшин» и жизнь наладилась.

Периодически у нашей деревянной калитки мы начали находить большие пакеты с едой и даже кастрюльки с греческой пищей, недоумевая, кто стал нашим невидимым кормильцем. Спустя некоторое время выяснилось, что большая келья Данилеев, расположенная выше Карули, чьи мулы громыхали копытами каждое утро под нашими окнами, взялась поддерживать нас своими продуктами и изделиями келиотской кухни. Но, в основном, это были все те же вермишель и фасоль, за которые мы благодарили Матерь Божию и этих сострадательных монахов.

— Скоро, отец Симон, нам из вермишели можно будет стены строить! — шутил, бывало, иеромонах Агафодор, варя в кастрюльке очередную порцию вермишели с тахином. Он уже обучился у серба Серафима плетению больших четок — трехсотниц, которые стоили дороже, и у нас появились небольшие суммы денег, которые мы тратили на ладан и масло для лампад.

Здоровье мое продолжало ухудшаться: появился режущий кашель, начали выпадать волосы. Печей у нас не было: калива не отапливалась, мы приготовились терпением преодолевать холод. Дрова нам выгрузили с парома, еду мы готовили на костре во дворике. В основном досаждали зимние туманы и долгие дожди, во время которых пришлось подставлять ведра. Крыша текла, несмотря на все мои попытки залатать ее. Весна началась в феврале, порадовав нас нарциссами, растущими в скальных трещинах и единственным расцветшим деревцем миндаля… Вновь началась борьба с жарой и духотой. Однообразно жаркие дни потянулись сплошной полосой.

Однажды, убирая комнату и коридор, я обратил внимание на странных жуков: серые, плоские и круглые, размером с монету, они лежали в пыли, как будто безразличные ко всему. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил их ночью у себя на шее; оказалось что это кровососы, от которых оставались большие красные шишки, чесавшиеся невыносимо. Такими же кровососами оказались и «железные бабочки», как мы их называли, — крупные насекомые, которые залетали в келью на огонь свечи, стуча своими «железными» крыльями.

С собой я привез спальник и маленькую палатку из парашютного шелка. Тоска по горным высям пересилила мое закончившееся терпение.

— Изнемогаю, отец Агафодор! Без горного воздуха задыхаюсь. Пойду поживу в палатке в лесу, где-нибудь на склонах Афона…

Видя мои сборы, иеромонах встревожился:

— Отец Симон, если вас обнаружит полиция, то может арестовать. Нужно у игумена взять благословение! И мне тоже, простите, нужно знать, где вы поставите палатку: вдруг разболеетесь?

Я пообещал взять благословение в Лавре в ближайший праздник, которым оказался Панигир в честь преподобного Афанасия Афонского. А пока я засунул в рюкзак вермишель, лукум, бензиновую горелку и кастрюльку, так мне не терпелось очутиться в зеленом сосновом лесу у горного родника. Следом за мной отправился отец Агафодор, неся сухари и фасоль. По крутым каменным осыпям мы взобрались повыше от тропы, опасаясь полицейских и лесников. Иеромонах, подняв для меня продукты, спустился вниз. Сердце снова наслаждалось лесным одиночеством, и я жадно вдыхал живительный горный воздух. Изрядно поплутав в скалах, я с изумлением наткнулся на скрытые ходы, которые, словно окопы с высокими стенками (в человеческий рост) из выложенных рядами камней, тянулись вдоль крутого склона. Если идти по такой тропе, снизу человека ни за что не увидеть — такой вывод напрашивался сам собой. Подивившись искусному умению древних отцов скрываться от любопытных глаз, я устремился по этим ходам в глубь скал. На ровной площадке, куда привела заброшенная тропа, стоял гигантский валун, размером с дом, откуда открывался вид на скит Кавсокаливия и на безбрежное море с тающими в дымке далекими островами.

В углублении валуна, у самой земли, я увидел странный круглый камень, прислоненный к нему. Этот камень мне удалось отодвинуть в сторону, а за ним обнаружилось темное отверстие, ведущее под валун. Когда удалось пролезть внутрь и глаза привыкли к темноте, я не поверил своей удаче: внутреннее пространство представляло собой небольшую пещеру высотой в человеческий рост, с каменным ложем в углу и маленьким окошком-дырой, через которую проникал слабый свет.

В дальних углах виднелись мрачные расселины, уходящие глубоко в скальные массивы, откуда тянуло холодом. Я забросал их камнями для безопасности, после чего начал устраиваться: в трещины по стенам вбил деревянные колышки — сосновые сучки, на которые повесил свои пакеты с вермишелью, фасолью и сухарями. Оставалось найти воду, но в ближайших окрестностях ее не удалось обнаружить. Скрепя сердце, пришлось вновь спуститься со складной пластиковой канистрой к роднику у креста на тропе. С плещущейся за спиной водой, уже в сумерках, я наконец поднялся к своей пещере.

Солнце садилось за вершиной Афона, которая бросила в море огромную конусообразную тень. Один, среди полного безмолвия, я сидел на теплом, еще не остывшем от дневного зноя валуне и молился, пока совершенно не стемнело. Море смутно блестело вдали, отражая матовую лунную дорожку. Сердце замирало от счастья. Я смотрел в звездный купол и не знал, как благодарить Бога: слов не требовалось, — молитва заменяла все слова…

Из-за резкого холода пришлось в полной темноте лезть в пещеру, подсвечивая себе фонариком. На каменном ложе не спалось и я продолжал молитву. Вдруг послышался грохот сдвигаемых камней: при свете фонарика я увидел, как из завала, устроенного мною, одна за другой выбирались большие крысы. Пытаясь достать до пакетов с вермишелью, они прыгали на них, срывались со скользкой поверхности пластика и падали. Некоторые хитрецы влезали на скальную стенку и с небольшого выступа пытались допрыгнуть до продуктов, но тоже не могли удержаться. Чтобы прогнать этих ночных разбойников, я замахнулся на них рукой. Некоторые разъяренные животные прыгнули в мою сторону, злобно блестя маленькими глазками. Поняв, что борьба будет долгой, я выбрался на холодный воздух и там заснул на камне, повесив еду на ветке дерева. Утром, заложив как следует все щели большими камнями, приготовил на газовой горелке фасолевый суп, не опасаясь незваных гостей. Ночью, как крысы ни пытались сдвинуть камни, они не смогли этого сделать, и я успокоился. Наконец все смолкло, и остальные ночные молитвы прошли без помех.

В один из прекрасных летних вечеров я сидел на обрыве в облюбованных мной скалах и молился. Морской простор окрашивался закатным пурпуром. Сильное жжение во всем теле побудило меня осмотреться: все ноги и тело были покрыты шевелящимися блохами. Укусы горели и болезненно ныли, а от их количества стало подташнивать. До слез в глазах я мучился всю ночь, не желая расчесывать места укусов, так как тогда расчесанные места словно жгло огнем. Лишь под утро я забылся в каком-то кошмаре. Но прошло и это. Неделя за неделей ум все погружался в молитву и невероятно жалко было вот так просто взять и уйти вниз, в душную жаркую Карулю.

Когда я спустился в нашу каливу, то заждавшийся иеромонах объявил, что нам пора идти помогать монахам Лавры на Панигире, потому что это наше послушание. Вся Лавра и весь ее двор заполнились множеством паломников, числом более трех тысяч, по утверждениям монахов. Рядом со своей койкой я внезапно увидел того самого пьянчужку, которому не подал милостыню на автобусной остановке в Салониках. Стыд и смущение охватили меня. Я подошел к этому человеку, раскладывавшему на своей койке матрас, и попросил прощения за то, что когда-то не дал ему денег, изъясняясь на ломаном греческом. Он узнал меня и засмеялся:

— Охи, патер, охи, теперь мне твои деньги не нужны! Я здесь в Лавре работу получил и комнату. Нужно тогда было дать, когда я просил… Эвхаристо, патер, эвхаристо!

Этот случай стал для меня хорошим уроком, и впредь я всегда старался посильно помочь просящим у нас денег, невзирая на их вид, если представлялся такой случай. С тех пор в отношении милостыни сердце обрело покой.


***


Не летай в облаках,

А терпи и молчи,

Чтоб открылись в душе

Золотые ключи.

Золотые ключи

Благодати и слез.

Ты терпи и молчи

И в жару и в мороз.

Когда дождь на плеча

Выпадает из туч,

На спеши сгоряча

Думать — ты невезуч.

Если нету огня

В твоей ветхой печи,

Не спеши осуждать,

А терпи и молчи.

Никого ни о чем

Не проси, не тревожь.

Если надо, пойди

Под топор и под нож.

И в болезни терпи,

И в лишеньях молчи,

Чтоб из сердца текли

Золотые ключи.


Зло сеется на земле в сердца людей, подобно бурьянному семени. Но есть сердца верные Тебе, Боже, которые открыты лишь сеянию Святого Духа и закрыты для греховного посева. Праведны и чисты сердца и души таких людей, Господи, и вот что удивительно: если даже небо упадет на них, то не причинит им зла, но самолюбивых и горделивых пожжет молниями и побьет градом; если земля расступится под ногами кротких, не сможет поглотить их, а поглотит лишь неправедных и зловредных. Добролюбивое сердце никто познать не может, кроме Творца и Зиждителя, а оно знает всех живущих и даже после того, как оставят они свои тела, видит ясно их участь. Распял Тебя мир, Господи Иисусе, но этим лишь явил свое зловерие.

На Кресте Ты обнял весь мир, Боже, и каждое сердце, Человеколюбие Христе, и этим явил Свою Небесную сладчайшую любовь! И сердца праведных, Отче Святый, познают Тебя таким, как Ты есть, зря Тебя в нетварном свете и причащаясь Святого Твоего Духа!



ПОИСКИ ДУХОВНИКА


Прославлю чистоту одиночества пути Твоего, Господи Иисусе, ибо оно полно небесного достоинства и величия! Созданные по образу несказанной любви Твоей, Боже, ищем мы в себе Ее и не находим, а если что и видим, то лишь искаженный грехом собственный лик. Потому свидетельства святых и разумение наше говорят нам, что все поколения святых спаслись во Христе сугубым покаянием и через священное имя Твое обрели неувядаемую жизнь, ибо Ты, Христе, сказал нам: «Просите во имя Мое». И Ты не мерою даруешь нам возможность молиться не только непрестанной молитвой, но даже и самодвижной молитвой, горящей в сердцах наших, пожигающей огнем своим всякий грех; и не только во мгновенном единократном явлении видеть Тебя, Боже, но и беспрестанно созерцать Тебя на протяжении всей жизни нашей и по исходе из нее, ибо Ты заповедал: «Вечная жизнь в том, чтобы знали Тебя, Бога Отца, и Кого Ты послал в мир, Иисуса Христа».


Весь день шла подготовка к празднику. На огромной сковороде диаметром метра три, на разложенном во дворе костре, отец Христодул тушил с травами морского окуня-«руфос» — самое важное послушание на Афонском Панигире. Он оторвался от работы, передав огромную ложку, которой перемешивал подливу, своему помощнику и отвел иеромонаха и меня к благочинному. Тот узнал нас и направил в трапезную накрывать столы, а после ужина мыть посуду в посудомойке.

Пока мы расставляли посуду на длинных мраморных столах, я присматривался к монахам. Они ловко и расторопно исполняли свои послушания, по-дружески перешучиваясь друг с другом. Слыша вокруг лишь греческую речь и пытаясь отвечать на расспросы, я запоминал слова и понемногу начал понимать их разговор, насколько это было возможно, больше догадываясь о его смысле, чем воспринимая дословно сказанное.

Вновь необыкновенная греческая всенощная, продолжавшаяся около двенадцати часов, потрясла меня. На клиросах пели лучшие певцы-псалты Афона и даже какая-то знаменитость из Афин. Безупречное древнее пение кружило голову и перехватывало дух. На всенощной не возбранялось выйти во двор и посидеть на теплых камнях рядом с храмом под огромными ночными звездами. Двор периодически поливали водой из-за духоты, а монахи в приемной игумена раздавали прохладительные напитки и ломти холодных сладких арбузов.

Во время долгого пения тэрирэма монахи искусно раскачивали хорос — огромное паникадило под куполом в центре храма. Другие монахи с помощью длинных шестов, с прикрепленными на конце тонкими свечами, зажигали большие свечи на хоросе. С удивлением я увидел отца Агафодора с таким же шестом и разволновался — удастся ли ему зажечь свечи, потому что сотни глаз следили за его движениями. Но он имел талант ловко управляться с любыми послушаниями.

Народ к концу ночного богослужения заметно поредел. Многие отправились спать, но к ранней литургии в храм и в прилегающий к нему двор собрались все паломники. Огромный храм не смог вместить всех желающих, поэтому большинство людей стояло вне его, заполнив пространство большого двора. К утру в голове стоял звон от кадил, в ушах — шум от непрерывного пения, тело не чувствовало ног.

На литургию собрали всех иеромонахов, в том числе пригласили и нас с отцом Агафодором.

— Отче, если благословят мне сказать возглас, я могу не вспомнить, ты подсказывай мне! — волнуясь, попросил я своего друга.

— Батюшка, тут столько служащих священников, что вряд ли нам придется что-то говорить. Просто следите, что делают остальные иеромонахи, то же делайте и вы…

Возглавлял службу какой-то представительный архиерей. Игумен Филипп следовал за отцом Василием, игуменом Ивирона, который на Панигире Лавры исполнял по древней традиции должность почетного Лаврского игумена. После Причащения и заключительного водосвятного молебна все торжественно пошли в трапезную.

Вот тут-то нам и пришлось побегать: на всех паломников мест не хватило и каждую тысячу человек пришлось кормить отдельно. Каждый раз следовало мытье посуды, новое раскладывание по столам тарелок и приборов и снова посудомойка…

После пространного слова митрополита, обладавшего несомненным даром красноречия, поднялся игумен Филипп. Что он говорил, я не понял, потому что мы слушали его речь из посудомойки. Но то, что настоятель при этом непрестанно плакал, поразило меня. Голос его, тихий и кроткий, словно буравом, пронзал сердце.

— Что он говорит, отец Агафодор? — спросил я своего помощника, слушавшего игумена, раскрыв рот.

— О послушании, в основном. Это древнегреческий, я сам с трудом понимаю, но говорит старец очень проникновенно, да еще плачет…

Три дня пролетели в один миг. В полдень третьего дня все келиоты, помогавшие в Лавре на Панигире, стояли в очереди возле приемной игумена. Каждый получил по конверту с тремястами драхмами и серебряную в позолоте икону преподобного Афанасия. Такие же подарки получили и мы, поцеловав руку игумена.

— Как ваша жизнь на Каруле? Чем Лавра может вам помочь? — заботливо спросил отец Филипп.

От нас двоих отвечал иеромонах Агафодор:

— У нас все — слава Богу, отец игумен, благословите! Из кельи отца Ефрема на Катунаках нам провели воду из цистерны. Продуктами нам помогают монахи из кельи Данилеев, — поведал он.

— А какое же у вас рукоделие? Нужно обязательно иметь свое рукоделие! — игумен дотошно вникал во все наши дела.

— Четки плетем и сдаем в лавки в Дафни (мой друг включил в это рукоделие и меня).

— Четки — это хорошо, но нужно научиться чему-то серьезному. Келиоты обычно делают ладан. Вот и вы обучитесь этому рукоделию.

— Благословите, Геронда, — ответил с поклоном иеромонах.

Затем, посмотрев на меня, мой друг сказал:

— Еще патер Симон просит благословение у вас, чтобы в лесах Лавры иногда жить и молиться в палатке.

При его словах иеромонахи, сидевшие за столом в кабинете, стали внимательно меня разглядывать.

— А почему он на Каруле не молится? — спросил настоятель монастыря.

— Отец Симон всю жизнь молился в горах, а на Каруле задыхается: легкие плохо дышат, — объяснил отец Агафодор, тщательно подбирая слова.

— Ну что же, если хочет молиться в лесу, пусть молится, это хорошо. Бог благословит! Удивительно, что еще есть такие монахи, ревнующие о молитве… Молись и обо мне, грешном, и обо всех Лаврских отцах — отец Филипп прямо обратился ко мне. — Не будь голоден к миру, будь голоден к Богу. Единственное правило монаха и основа всей его духовной жизни — искреннее покаяние. На Афоне, когда монах берет в руки четки, он в сердце берет пожизненное покаяние. Так жили и освятились все Афонские отцы, так живем и мы — в покаянии до конца жизни…

Мой друг шепотом переводил мне слова Геронды, которого я полюбил всей душой, найдя в нем облик дорогого мне старца, оставшегося в далекой России, но не оставившего моего сердца — архимандрита Кирилла.

— А теперь идите в монастырскую лавку и возьмите столько продуктов, сколько унесете. Только все не берите, нам тоже оставьте…

Иеромонахи, внимательно слушавшие слова игумена, заулыбались.

— Благословите, Геронда! — поклонились мы и, поцеловав руку игумена, отправились в монастырский магазинчик.

Выйдя из канцелярии, мы столкнулись с послушником Николаем. Он был одет в рясу и выглядел очень чинно:

— Отцы, благословите! Правильно, что вы на Панагир пришли, нужно Лавре помогать. А меня взяли в Лавру послушником и дали келью, слава Богу за все! — поделился с нами своими впечатлениями наш знакомый по Каруле. — Я теперь исповедуюсь у игумена. Он говорит, что исповедь — лучшее средство для очищения души и устранения всех препятствий в духовной жизни. Я это всей душой чувствую в его присутствии!

— А какое у тебя послушание? — спросил я.

— Присматриваю за лаврским молитвенником, отцом Евфимием. Великой жизни старец. Пойдемте, познакомлю с ним.

Мы последовали за послушником на второй этаж монашеского корпуса. В большой светлой келье лежал на койке почти высохший монах, очень худой, но глаза его светились живым светом любви. Он безостановочно передвигал пальцами руки длинные четки, укрепленные на блоке под потолком. Губы его шевелились в такт молитве.

— Отец Евфимий, слышь, отец Евфимий, русские монахи к тебе пришли! Помолись о них тоже: Симон и Агафодор!

Монах Евфимий кивнул головой, не переставая молиться.

— Ну что? Видели, как Афонские монахи Иисусову молитву читают? Старец за весь мир молится, никогда не перестает, даже ночью! А я рядышком с ним, такая от него благодать…

Взяв благословение у молитвенника, мы медленно шли, нагруженные продуктами, по лесной тропе, провожаемые мелодичным колокольным звоном. В Лавре преподобного Афанасия начиналась вечерня, а отец Евфимий молился за весь мир. Незабываемая чудесная пора знакомства с афонской жизнью…

Геронда из Катунак, из кельи старца Ефрема, симпатичный, еще не седой грек, навестил нашу каливу и осмотрел помещения. Затем вышел во дворик, глянул наверх и покачал головой:

— Крыша очень ржавая, будет сильно в дождь протекать. Нужно герметиком заклеить дыры и покрасить.

Состояние нашего жилища явно вызвало в нем жалость.

— Простите, течет, патер Иосиф, а что делать? Денег нет… — мой друг, как бы извиняясь, пожал плечами.

— А рукоделие есть? — спросил сострадательный грек.

— Четочки делаем и в Дафни сдаем…

— Приходите к нам как-нибудь, научим ладан делать и дадим все что нужно, — ответил Геронда и удалился, провожаемый нашими благодарениями.

Заглянул к нам и старец Даниил, седовласый представительный монах, знаменитый псалт из верхней одноименной кельи, чье послушание состояло в перевозке грузов и строительных материалов от причала на страшную крутизну, где стояла добротная келья с разросшимся ухоженным садом. Почти каждое ранее утро под моим оконцем раздавался грохот копыт и перезвон колокольчиков его мулов, на одном из которых восседал сам старец Даниил, неизменно спокойный и доброжелательный. Когда я падал духом, мулы казались мне подобными бесам, а крики албанских погонщиков — воплями из ада, которые словно специально нарушали безмятежную тишину афонского утра. После ночной молитвы эти звуки представлялись иногда невыносимыми.

— Ну что, отцы, кушать есть что-нибудь? — с участием спросил монах.

— Вермишелью живем и тахином, Геронда, — ответил, улыбаясь отец Агафодор.

— Вот вам «утешение» с нашего праздничного стола!

Монах вытащил из большого пакета кастрюльки с ароматными блюдами: рыбу с приправами и осьминогов, которые первое время во мне вызывали сильное неприятие. В другом пакете оказалась куча греческих сладостей. Так вот кто был все время нашим невидимым благодетелем!

— Если нужда возникает, приходите к нам, всегда поможем. Вы литургию служите? — спросил грек.

Иеромонах посмотрел на меня и ответил:

— По воскресеньям, патер Даниил.

— Почему так редко?

— Денег нет на вино, Геронда, — замялся отец Агнафодор.

— Вино вам дадим. Служите каждый день. Будете служить литургию каждый день, все у вас появится. Здесь у нас такое правило: кто хорошо молится, тому Бог откроется! — гость широко улыбнулся в белую бороду. — Живите тихо, без дела по Афону не бродите. Поминайте всех о здравии, а покойников — о упокоении: тогда келиоты будут вас любить и в духовной жизни все наладится…

Его старческое лицо приветливо лучилось добротой и святостью. Этот монах мне очень понравился. Мы с почтением поцеловали его натруженную руку. Как и где брал он силы несколько раз в неделю спускаться по кручам с десятком мулов, а затем подниматься наверх, — и в жару, и в зимние пронизывающие ветра, — оставаясь неизменно благожелательным? Мы только диву давались. Должно быть, силы в свои преклонные года он черпал в безукоризненном послушании. Я очень укорял себя за неприязнь к мулам из-за грохота их копыт под окнами, но теперь их погонщик представлялся мне святым человеком, а его мулы стали как бы нашими друзьями.

Нравился мне и строгий отец Фома с иконописным ликом из кельи Фомадосов, находящейся повыше Данилеев. Их братство тоже состояло из певцов, а зычный голос Геронды разносился по Каруле с самого причала. Когда он со своими мулами проезжал мимо нашего дворика, то всегда оставлял нам ящик или два фруктов: яблок или бананов, которыми мы делились с отцом Христодулом и с сербами. Еще одна известная келья Герасимеев тоже не оставляла нас своим вниманием и ее старец, монах Спиридон, даже пытался продлить нам визы, когда у нас они закончились, но, к сожалению, безрезультатно, хотя он и очень старался.

К этому времени от русских паломников пришла удивительная новость: отец Херувим с братьями приехали на Афон и Русский монастырь дал им место в самом начале Святой Горы, называемом Новая Фиваида, — метох монастыря, находившийся в страшном запустении.

— Вот к кому будем ездить на исповедь, отче! — решительно сказал я своему другу.

— Благословите, отец Симон! Как скажете, — проявил полное послушание отец Агафодор. — Только денег нет у нас туда добираться.

Поневоле пришлось отложить эту встречу.

Жара понемногу начала спадать, но для моих легких застойный воздух Карули оказался убийственным. Неприятный душный ветер нес снизу горячее дыхание прокаленных солнцем скал. Красно-коричневые нависающие над каливой уступы, покрытые редкими белесыми кустарниками и тощими веничками полыни, перекрывали всякое движение прохладного воздуха с высокогорий. Одышка развивалась все больше. В поисках благоприятного места для молитвы, которое бы обдувалось свежим воздухом, я облазил все разрушенные кельи и каливы Карули, привыкнув не глядя ходить по цепям. Но такого места для себя не обнаружил: везде было душно, жарко и пыльно. В разрушенной келье Иверской Матери Божией мне посчастливилось найти старую пожелтевшую записную книжку с расплывшимися чернилами. Стряхнув с нее пыль, я разобрал на оставшихся листках тронувшие меня записи. Неизвестный русский монах записал следующее:

«Скорби пустынника. Я скорблю оттого, что прямое постижение истины заслоняет мои собственные размышления. Я скорблю оттого, что не обретаю в сердце Христа из-за своего собственного самомнения. Я скорблю оттого, что Христос и все добродетели не переходят в мою душу через священные книги и буквы. Я скорблю оттого, что лишь умом понимаю, что Христос неотделим от моего сердца, но это понимание не становится его живым опытом, ибо оно гордо и похотливо. Но я знаю, что Господь Сам охотно является тем душам, которые каются, которые смиренны и кротки, и это дает мне веру и надежду». Выписав эти строки на листке бумаги, я прикрепил его у себя в комнате в головах.

Летом температура в келье поднималась иногда до сорока градусов. Однообразные часы летнего зноя изматывали душу. Иной раз, когда я сидел с четками, мне становилось дурно: все расплывалось перед глазами и сознание куда-то проваливалось. Только глубокой ночью становилось чуть свежее и тогда мы с отцом Агафодором выходили во дворик и прохаживались с молитвой вдоль обрывов. На краю отвесной скалы я поставил старую стасидию и в ней проводил ночи, стараясь беспрерывно молиться. Но здоровье становилось все хуже и хуже.

С благословения Лавры я начал все чаще уходить в скалы и на кручи Афона. Отец Агафодор, сострадая мне, помогал заносить продукты в высокогорье. Исследовать гору я начал с круч над скитом Агиа Анна, ища места для молитвы, осматривая попадающиеся гроты и пещеры. В некоторых гротах я находил следы некогда живших там аскетов: ветхие доски, служившие когда-то ложем для их натруженных тел, или остатки одежды и кухонной утвари: черепки глиняных кувшинов, деревянные ложки, кресты из грубо сколоченных дощечек, разрушенные дождевые цистерны.

На одном остром скальном выступе с грандиозным видом через залив до самого Олимпа я поставил палатку. Воду, проливая ее за шиворот, принес в канистре снизу, от самого креста, скользя и спотыкаясь на каменных осыпях. По ночам мерцающие огоньки Ситонии (другого полуострова Халкидики) смешивались с огромным созвездием Скорпиона, которое плавно опускалось за далекий горизонт. Тогда я уходил в палатку, спасаясь от ночного холода. В одну из безлунных ночей вдали послышался глухой перезвон колокольчиков: это поднимались мулы. «Неужели кто-то поднимается по тропе в кромешную ночь?» — удивился я. Звук приближался все ближе и ближе. «Господи, сюда прямо, что ли, едут? Здесь же кругом обрывы!»

Страх закрался в мою грудь. Пугающие рассказы греков об албанцах, которые все наркоманы и грабят келиотов, пришли мне на память. Послышался треск кустов, мулы остановились рядом с палаткой. «Все, нашли-таки меня…», — в отчаянии пронзила сердце чудовищная мысль. Однако человеческих голосов не было слышно. Перекрестившись и взяв фонарик, я осторожно вылез из своего укрытия: два мула мирно стояли в кустах неподалеку, позвякивая колокольчиками. Как они нашли ночью мою палатку и для чего пришли, так и осталось непонятным. Стараясь не шуметь, я отогнал мулов подальше, на тропу, где их утром забрали албанцы-погонщики. Мою палатку они не заметили.

В одну из ночей разразился жуткий ураган. Ветер что есть мочи трепал и рвал мое тонкое сооружение, но парашютный шелк выдерживал его сокрушительные порывы. Послышался треск рвущихся веревочных креплений. Я выполз наружу: рев и свист шторма обрушились на меня. Снова связав стропы и привалив их камнями, я забрался внутрь палатки, хлопающей полотнищами, словно подстреленная птица. Ураган, не стихая, рвал и скручивал ее. Нейлоновые веревки вновь порвались с гулким треском. Опасаясь, как бы ветер не сбросил меня в пропасть, я схватил руками бьющиеся в воздухе стены моего убежища, чувствуя, как временами меня приподнимает от земли вместе с палаткой. До самого рассвета пришлось сражаться со штормом, крича во весь голос молитву и удерживая руками свое хрупкое укрытие. Под утро ветер немного утих и мне удалось забыться тяжелым сном.

Когда я спустился в каливу, отец Агафодор уже делал вручную ладан из кедровой смолы и ароматных масел. Я попробовал встать с ним рядом за работу, но сильный запах масел и взвесь талька, висевшая в воздухе, вызвали во мне судорожный кашель.

— Одевайте, батюшка, маску! — посоветовал мне ладанный мастер.

Но даже в маске я задыхался: легкие не выдерживали подобного истязания.

— Ладно, отец Симон, оставьте. Может, мы придумаем вам другое рукоделие, — успокоил он меня.

Несмотря на некоторые успехи в обустройстве нашей отшельнической жизни, жить без совета с опытным духовником-греком среди незнакомых афонских традиций представлялось нам затруднительным. Отец Агафодор вспомнил о знакомом ему игумене маленького монастыря под Фивами, архимандрите Нектарии. Он занимал и официальную должность — духовника всей епархии. Это для меня было внове. Отец Агафодор заметил мое недоумение.

— У греков духовником может быть лишь тот монах, которого назначит епископ. Обычно это очень мудрый опытный батюшка с сильным даром рассуждения. Он периодически ездит по епархии и посещает приходы, где исповедует людей. Другие священники без подобного благословения не могут быть духовниками…

Это меня заинтересовало. Понимая, насколько важно для нас иметь близкого и доверенного духовника, иеромонах вспомнил еще одного знакомого в Салониках, архимандрита Илиодора.

— Вы, батюшка, можете повидать обоих. Кто из них вам будет больше по душе, к тому и будем ездить.

Я согласился. Отец Илиодор оказался очень симпатичным добродушным монахом, окруженным множеством приехавших к нему чад. Он тут же заставил всех, старых и молодых, поцеловать нам руки, запретив мне уклоняться от этого обряда.

— Люди целуют не твою руку, патер, а лобызают десницу Самого Христа!

Исповедовал он людей в канцелярии, сидя за столом, в то время как кающийся излагал ему свои грехи и проблемы в свободной беседе. Узнав, что мы хотим добраться до Фив, он снабдил нас деньгами на дорогу и, в придачу, положил в наши рюкзаки бутылки с вином для литургии.

Патер Нектарий встретил нас на своем мини-джипе: седовласый, умный, эрудированный, он с первого взгляда производил сильное впечатление. К тому же он оказался еще духовным писателем и серьезным почитателем святителя Луки, о котором написал несколько книг и сделал цикл передач на телевидении. После отдыха в монастыре, расположенном на вершине горы, он активно начал нас знакомить со всеми святынями — от Фив до Пелопоннеса. Столько святынь сразу я не видел никогда. К ночи они все смешались в моей голове. Помню вечерний мелкий дождик. Мы стоим в полной темноте и архимандрит, указывая рукою куда-то вверх, произносит:

— Если бы сейчас было светло, вы бы увидели в огромной пещере один из известнейших монастырей Греции — Мега Спилео. Но вы можете представить его в своем воображении…

Он великодушно полностью оплатил нам обратный путь и посадил в автобус, следующий в Салоники. Расстались мы с ним, как с давним другом.

— Отцы, если понадобится помощь с визами, обращайтесь ко мне, у меня знакомый консулом в Москве работает… — на прощание сообщил он.

И с отцом Нектарием, и с отцом Илиодором пришлось встретиться еще не раз, и они всегда помогали нам словом и делом, укрепляя в афонской непростой жизни. Прекрасные, замечательные люди, спаси их всех Господь!

— Ну, как ваши впечатления, батюшка? Правда хорошие духовники? — мой друг сделал все возможное для меня и ожидал ответа.

— Конечно хорошие, даже очень! — согласился я. — Но к отцу Нектарию далеко ездить, а у отца Илиодора полно мирян, особенно женщин. Будем искать духовников на Афоне.

Мы опять направились в Лавру к игумену Филиппу. Поднимаясь по ступенькам в канцелярию, я наставлял иеромонаха:

— Отец, спроси у Геронды, как нам быть? Старец Ефрем Катунакский, которого мы очень почитали, умер, а посоветоваться о духовной жизни не с кем. Что скажет отец Филипп?

Мой друг перевел настоятелю эти слова.

— У нас в Лавре старцем является игумен. Если есть вопросы о монастырской жизни, спрашивайте. А о том, как молиться — в келье или в палатке на вершине Афона, ничего не могу сказать, — заговорил, после некоторого молчания отец Филипп, по-доброму смотря на нас. — Такое делание мне неизвестно. Пока исповедуйтесь друг другу. На исповеди считайте грехом не только явные прегрешения, но даже и добрые дела за нечистоту их исполнения. На совершенной исповеди вся жизнь видится как неправда, и это рождает у монаха плач не только за себя, но и за весь мир. А что касается старца, скажу одно: у нас всегда имеется под рукой Святое Евангелие. Но есть в духовной жизни один секрет: не оставляющий молитвенного правила и стяжавший даже малую благодать находит в ней своего учителя. Если старец действительно необходим, Бог обязательно откроет его для нуждающейся души…


Беспрерывное возбуждение считал я жизнью, Господи, но был мертв, ибо необузданное возбуждение, смешанное с воображением, умертвляло душу мою. Изменил я сердце свое и вручил его навеки Тебе, и Ты мгновенно оживил его, снова вдохнул в него благодатное дыхание жизни, утерянное мною в пустых наслаждениях, ибо благодать Духа Святого дарует нескончаемое блаженство лишь тихому и умиротворенному сердцу. Подобно тому, как в неоглядном море отражается утреннее солнце, так Ты, Христе мой, отражаешь Свой чудный лик в сердце моем, чтобы неописуемой радостью озарилось оно до самых сокровенных глубин его. Потому и прилепился к Тебе всем дыханием своим и каждым биением сердца, ибо Ты — единственный, Кто воскрешает мертвых, подобных мне. Господь пробуждает уснувших навеки и разыскивает их по всему лицу земли, чтобы сказать им слово пробуждения: «Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей».



«ОСТРИЕ ИГЛЫ»


Наполнись, душа моя, красотой возлюбленного Господа, а Его Небесные очи да светят прямо в сердце твое, и мудростью Его да исполнится твой ум, чтобы ты не дремала в сонном забытье этой жизни, зная, что в тебе пребывает Господь Вседержитель. Все горячие искания твои да соединятся в предельной цели всех нескончаемых поисков и устремлений: совершенно уподобиться Святой Троице, — не в дерзости, не в горделивом помышлении, душа моя, а в смирении и кротости Святого Духа, в излиянии беcчисленных потоков покаянных слез и воздыханий, не ведая — в теле ты или вне тела созерцаешь это пресветлое диво Божие по слову Христову: «Да будут все едино, как Я и Отец едино суть». И ныне желаешь ты сказать, душа моя, что исполнилось упование твое и исповедание, когда ты говорила: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века». Поистине, теперь исполнилось оно и воскресла ты в иную жизнь, неведомую на земле, но ведомую в вечности на непреходящих и немеркнущих Небесах Святого Духа.


Возвращаясь из Лавры, мы зашли для совета на Катунаки, в келью старца Ефрема. На стук вышел келейник почившего Геронды.

После молитв у могилки старца мы уселись на лавочке возле кельи с монахом Неофитом. Услышав о наших поисках духовника, он посоветовал:

— Не ломайте себе головы, патерас. Наш Геронда Ефрем служил литургии ежедневно и так обрел дары великой благодати и слезного плача. Он всегда нам говорил: «Сокровище духовной жизни и спасения для монаха — это послушание и ежедневная литургия!» Послушание игумену Лавры вы исполняете, теперь начинайте каждый день служить литургии — вот вам мой совет!

Звонить батюшке Кириллу мы с отцом Агафодором поднимались к келье Данилеев, где стоял единственный телефон-автомат. Путь неблизкий, но нужно было звонить и отцу: я переживал за него, жившего в тесноте с двумя послушницами и мальчиком. Голос у моего старичка был бодрый:

— Здоровье хорошее, послушницы не мешают, а помогают. Приезжали проведать дочь с мужем на месяц. Пока все нормально. Знаешь, Симон, какая самая нужная часть обуви? Подошва. Так и я…

А вот разговор с отцом Кириллом встревожил меня. Мой друг, архимандрит Пимен, сообщил нам новый номер телефона батюшки, не объяснив в чем дело, и это обеcпокоило меня. Старец рассказал, что его перевели в Переделкино, в Патриаршую резиденцию, и братию монастыря он уже не видит, за исключением тех, кто приезжает в его келью, расположенную в одном из корпусов резиденции. Голос батюшки мягко дребезжал в телефонной трубке:

— Старайтесь на Афоне служить литургии, по возможности, каждый день, отец Симон, слышишь? Помни, что широкий путь — это когда мы ищем счастье для себя одного, а узкий путь- это когда мы ищем счастье для других! Передавай поклон отцу Херувиму, если увидишь…

Я шел вниз по тропе вслед за отцом Агафодором, понимая, что у старца начались сложные времена и его отделяют от братства Свято-Троицкой Лавры неспроста… Слова батюшки произвели на меня впечатление: «Вот путь, который, возможно, станет моей жизнью на Афоне — ежедневная литургия, как у Ефрема Катунакского…»

Мне очень хотелось подражать его углубленному и самоотверженному литургическому служению.

— Отец Агафодор, ты согласен помогать мне служить в Троицком храме литургии каждый день? Можем служить по очереди, если хочешь, — предложил я моему другу.

— Служите вы, батюшка, а я, по Афонской традиции, пока опасаюсь предстоять у Престола каждый день… Здесь рукополагают в священнослужители только после тридцати лет! — ответил он, явно смущенный таким поворотом в нашей жизни. — А помогать буду охотно, как благословите…

— Знаешь, отче, я решил брать записки о поминовении от паломников и молиться о всех этих людях на наших литургиях. Это и будет моим рукоделием и к тому же на хлеб заработаем… Как ты думаешь? — обратился я к иеромонаху. Он повторил свои слова:

— Как благословите!

Выбрав время, мы отправились на Новую Фиваиду, уплатив, по нашим понятиям, немалые деньги морскому такси, курсирующему между Дафни и Уранополисом. Огромный метох находился в плачевном состоянии, но братству удалось привести в относительный порядок нижний храм святых апостолов Петра и Павла и восстановить несколько келий. После исповеди мы разговорились с отцом Херувимом. Он, благодушно посматривая на нас, ворковал тихим голоском:

— Я, отец Симон, постоянно благодарю Господа, что попал на Афон. Батюшку, конечно, пришлось умолять, чтобы отпустил меня сюда. Вот Бог и привел нас встретиться… Видел, Симон, в иконостасе нашего храма икону Матери Божией «Отрада»? Прямо настоящее обретение этой иконы получилось! Всё отсюда вывезли, а кое-что, может, и разграбили, как Мамай прошел… Полез один наш брат на чердак и обрел икону — целехонькой! Благословение Самой Матери Божией… — духовник приумолк, молясь и перебирая четки. Я с умилением смотрел на его милое детское лицо со множеством морщинок у глаз. — Но бывают сильные искушения, хоть и Афон, а враг работает вовсю! Сижу я как-то здесь, в своей келье, ночью, и молюсь. Лампадка в углу горит. Смотрю, а ручка в двери тихонечко поворачивается. Я сильно испугался: «Кто там? — говорю. — Вы, отцы?» Молчание… Я быстренько — раз! И ключ в двери повернул. А дверная ручка медленно на свое место вернулась. Утром наших спрашиваю: «Отцы и братия, кто из вас ночью ко мне приходил?» А мне все говорят: «Аввочка, мы вас ночью не дерзаем тревожить! У вас днем все время исповеди, вам ночью молиться надо…» Так-то, отец Симон. Мы теперь каждый вечер с крестом вокруг корпуса ходим с тропарем Честному Кресту, чтобы врага отогнать…

— Батюшка, можно к вам на исповедь приезжать? — спросил я напоследок.

— Приезжай, приезжай, это с Карули-то? Не близко. Я там ни разу не был…

— А вы к нам приезжайте, батюшка! Все вам покажем…

Отец Херувим задумался:

— Ждите, постараюсь приехать. А как там наш старец поживает? У нас здесь нет никакой связи…

— Говорит, жив и здоров, слава Богу! Передает вам поклон. Только у него возникли искушения: его перевели в Переделкино. Он там сейчас людей принимает, — с печалью в голосе промолвил я.

— Вот оно что… Значит старец опасен стал, потому что о печатях антихриста говорит. За это его и удалили из Лавры. Нужно будет в Дафни съездить, поговорить с аввою…

Мы оставили духовника в тревожном состоянии. Это чувство передалось и мне: как теперь видеться с отцом Кириллом и когда это станет возможным?

На Каруле мы с иеромонахом начали каждый день служить литургии в Троицком храме. Пел мой друг прекрасно и даже всю литургию мог петь по-гречески. Затемно, в четыре часа утра, я шел в храм и начинал проскомидию. Теперь мы брали записки от паломников о поминовении, с которыми они передавали также и деньги, кто сколько даст. Стало жить несколько легче, тем более, что наш ладан брали в лавках Дафни и сразу же выплачивали за него драхмы.

От литургии к литургии благодать возрастала в душе, а потому все душевные переживания сопровождались ощущением блаженства. Так, в упоении ежедневными богослужениями, шел месяц за месяцем, пока я не заметил, к своему огорчению, что, хотя душа и пребывает в блаженном состоянии, тем не менее, ум мой расслабился, и появилась леность к Иисусовой молитве. Мое сердце легко пропускало всякие помыслы; меня раздражало все, что мешало служить в уединении, — и ранние крики погонщиков, и постоянный запах мочи и навоза от мулов с проходящей рядом тропы, и множество мух на нашей кухне. Русские паломники, узнав о том, что на Каруле служат два иеромонаха из России, стали беcпокоить нас частыми визитами. Я попробовал навесить на калитку замок, но ревностные посетители предпочли тогда другой путь — через каменную стену. Пришлось убегать в расщелины скал или прятаться в крохотную пещерку под тропой, со стороны обрыва. Духовное состояние мое представлялось плачевным: усилились различные мечтания, помыслы о мире и об оставленном отце свободно проникали в мой ум даже на литургии — и все это не могло не вызывать тревогу.

— Отец Агафодор, а игумен Харалампий еще жив? — как-то за обедом спросил я.

— Жив, но только он не игумен теперь. Игуменство он отдал своему чаду, который начал менять в монастыре устав старца. Отец Харалампий теперь часто сидит на пристани, рыбу ловит…

Сообщение моего напарника опечалило меня, но, тем не менее, помогло сделать простой вывод: значит, у духовника есть время, чтобы побольше поговорить с ним.

— Отче, поедем в Дионисиат, нужно у старца совета спросить о молитвенной жизни!

— Хорошо, благословите! — как всегда ответил послушный иеромонах.

Бывшего игумена мы действительно увидели на причале: в выцветшем добела подряснике и в большой соломенной шляпе, он сидел на низкой скамеечке у воды с удочкой в руках.

— Геронда, патер Симон просит разрешения задать вам свои вопросы, благословите? — отец Агафодор сделал попытку обратить на нас внимание.

Старец повернул голову в нашу сторону, затем молча взял скамеечку и, не торопясь смотав удилище, перешел в тень под стены монастыря. Мы поцеловали его крупную, в больших раздувшихся венах, крестьянскую руку.

— Геронда, помыслы одолевают меня на каждой литургии, раздражаюсь на всякие мелочи, молитвенная практика моя ослабела, хотя вот уже год ежедневно служу литургии в церкви на Каруле. Подскажите, где я ошибаюсь и что мне делать?

Старец, прищурясь, посмотрел на меня из-под края широкополой шляпы:

— Патер, молитва, как и литургия, без внимания — это утомительный и напрасный труд. Многие священники, пренебрегая вниманием и молитвой, полагают, что литургия сделает все за них. Охи, патер, охи… Само собой ничего не бывает!

— А что делать с помыслами, Геронда?

— Не отрекайся от одних мыслей с помощью последующих мыслей. Так ты будешь множить их бесконечно: просто не имей их, и они оставят тебя. К суетной деятельности ума человек привыкает быстро, а к духовной молитве и отсечению помыслов — тяжело. «Господи, просвети тьму мою!» — так молился святитель Григорий Палама.

Мой друг старался негромко переводить слова дионисиатского молитвенника. От волнения отец Агафодор даже вспотел.

— Отче Харалампие, у нас особой суеты нет. Но всегда нужно что-то делать: зима на носу, с деньгами проблема, а нам еще ремонт крыши необходимо сделать, вот помыслы и идут… — продолжал я.

— А вы поступайте так: есть деньги — делайте ремонт, нет денег — оставьте помыслы о ремонте, пребывайте в покое и молитесь, — невозмутимо отвечал духовник. — Но всегда помните: «Земля и все дела на ней сгорят». Никогда не поддавайтесь духу нескончаемой деятельности, пожирающей время молитвенной практики.

— Понятно, Геронда. Но у меня получается так: ремонта нет, а помыслы о ремонте лезут в голову!

— Ум нужно всегда держать чистым, в Боге, — это главное правило всякого монаха. Сделай свой ум свободным от всякого помысла и представления о чем — либо земном и даже небесном, — спокойно и рассудительно отвечал старец.

Он снял соломенную шляпу и с удовольствием подставил голову под легкий морской бриз.

— Разве нужно совершенно все помыслы отбросить, даже не греховные? — мне это не было понятно до конца.

— А какая у них разница, если они отвлекают от молитвы? Стань для всех помыслов, как глухой и немой ко всему внешнему! Грехопадение человека разделило ум и сердце, но молитва Иисусова вновь соединяет их, делая цельным естество человека, которое уже не нуждается ни в каких помышлениях. Оно всецело живет смирением и через него стяжает благодать. Смиришься до земли, окажешься на Небе. Осознаешь себя недостойным Бога, постигнешь Его, как Он есть. Потому что покой Божий, где нет никаких помышлений, есть сверхмысленное благо. Это нужно понять и накрепко усвоить. Любой помысел — это проявление несмирения. Отсеки в себе всякое сопротивление смирению и быстро стяжешь благодать!

— Благословите, отче Харалампие! У меня с молодости есть старец в России. Но теперь он далеко, а вопросов накопилось много, и я вынужден искать совета у Афонских отцов. Правильно ли я поступаю?

— Советников духовных может быть много, а старец всегда один. Старец — это врата к постижению истины.

— Грехи мои не дают мне прямо постичь ее, Геронда. Даже на Афоне совершаю мысленные грехи… — с огорчением сказал я.

— Накопленные грехи подобны густой тьме вокруг нас, но стоит нам зажечь свечу, как вся тьма исчезает. Вот что значит: «Постигните истину и она освободит вас», как сказал Господь Иисус Христос. «Освободит» — значит сделает зрячим духовно. Чистое и простое сердце узрит мгновенно чистого и простого Бога, Который сияет ярче полуденного солнца…

— Таким Господь явится душе в раю, Геронда?

— Стремись не в рай, стремись к спасению, которое пребывает за пределами райских обителей- это Сам Христос! Познаешь Христа, и все остальное приложится к этому… — старец многозначительно посмотрел мне в глаза. — То сердце приходит к духовной свободе, к совершенной свободе от помыслов, которое во Христе делает себя свободным от всяких помышлений о вещах мира сего. Какие там ремонты, какие там заботы и попечения и тому подобное? Бог Сам все устроит, а ты молись и делай! Ум, не имеющий никаких мыслей, и сердце, не имеющее никаких привязанностей, сливаются воедино и обретают Христа с помощью Святого Духа. Поистине, патерас, думать о вещах мира сего — неблагодарный труд… Вспоминая огонь, не согреешься, потому что это огонь мира сего, пустой, привременный. Вспоминая Бога, сердце все становится огнем, ибо это огонь Небесной Любви, огонь Небес и попаляет в душе все мирское…

Мы помолчали. Морской ветер крутил и разбрасывал по причалу сухие листья платана.

— Геронда, меня временами борют страсти, и я рассеиваюсь, как ни собираю себя в молитве.

Я ждал слово молитвенника, и оно оказалось строгим:

— Если мы, молясь, то и дело впадаем в страсти и в отвлечения ума, то этим самым предаем Бога, и тогда не помогут ни поклоны, ни четки! Даже если мы будем молиться тысячу лет, но невнимательно и впадая в страсти, ничего не достигнем… Любой помысел, любая страсть — это коготь сатаны, крючок смертного мира, который затягивает нас в греховное состояние.

— А как же помысел о Боге? — спросил я, запутавшись в понимании точного смысла его слов, переведенных отцом Агафодором. — Разве он не ведет к Нему?

— Помысел о Боге — это не Бог, это дьявольский подлог. Можно сколько угодно думать о Боге и это нисколько не приблизит нас к Нему. Покаянная молитва — вот путь к Богу, патер! Внимание в молитве означает устойчивость этого молитвенного покаяния. Ум постоянно соскальзывает со внимательного сосредоточения в молитве, как железный шар с острия иглы. Возвращать его туда снова и снова — это путь его обуздания и спасения во Христе. Восковой шар прочно держится на острие иглы и уже не падает. Так и ум, умягченный благодатью покаяния и слез, уже никогда не покидает Христа, никогда не теряет внимания…

Уже не дожидаясь моих вопросов, старец продолжал:

— В евангельских заповедях мы противодействуем грехам, не позволяя себе совершать их, размышляя о дурных последствиях подобных поступков- это дело новоначальных в вере. В стяжании непрестанной молитвы: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», что является духовной практикой опытных монахов, мы преображаем наши греховные состояния в добродетели, замещая дурные душевные состояния прямо противоположными: гнев преображается в любовь, чревоугодие — в воздержание, сребролюбие — в щедрость, похоть — в целомудрие. В непрестанной же молитве мы стяжаем благодать, а с нею — бесстрастие, через которое приходим к священному безмолвию — исихии. Это есть дело совершенных, возводящих душу в «горняя, где Христос сидит одесную Бога».

— А как мы узнаем, преодолели мы рассеянность ума или нет, Геронда? — в заключении спросил я, взглянув на моего друга.

Тот взмок от напряжения, стараясь быстро переводить вслед за старцем.

— Проверка своего молитвенного состояния в период молитвы состоит в том, что ум становится подобен спокойному морю во время штиля, а в период после молитвы — в том, порабощают ли наш ум помыслы или нет. Как Господь усмирил Галилейское море, сказав: «Умолкни, перестань!» — и сделалась великая тишина, так и благодать умиротворяет бунтующий ум и смиряет его.

— Благословите, отче Харалампие, и простите, что утомил вас вопросами! — попросил я прощения у старца, видя, что он утомлен. — Можно к вам еще приходить, если это возможно?

— Ничего, ничего, главное, чтобы вы исполняли то, что говорит духовник, — усмехнулся Геронда и надел свою старую шляпу. — А приходить, приходите, Бог благословит! Только всех своих «товарищей» оставь навсегда за порогом кельи, патер!

— Каких товарищей, отче? — не понял я.

— Помыслы, говорю, помыслы оставь, понимаешь?

— Теперь понял, Геронда! Благословите, — я наклонился, целуя его натруженную руку.

— Отче Харалампие, а если, к примеру, ум ленится на Иисусову молитву, что делать? — последний вопрос задал отец Агафодор, помогая старцу подняться и подавая ему скамеечку и удилище.

— Держи молитвенное правило по книгам, пока сердце не согреется, а потом переходи на четки…

Мы попрощались с духовником, который старческой походкой вошел в ворота монастыря. Щедрый и гостеприимный монах Дионисий, чадо старца Харалампия, нагрузил нас продуктами в монастырской кухне и поделился за чаем своими скорбями, наш друг-иконописец был печален: порядки в монастыре менялись на суету и попечения, невзирая на молитвенный устав, учрежденный старцем. На Карулю мы отправились пешком. Монах долго смотрел нам вслед, как мы уходим по тропе: нас сопровождали распростертые в синеве крылья парящих чаек — непременная принадлежность афонских морских просторов.


Все образы мира сего, что видели глаза мои, — где они? Не смогло зрение мое ни удержать их, ни насытиться ими. Все звуки, что слышали уши мои, исчезли, словно пролетающий ветер, не напитав слух мой. Все запахи цветов луговых, что вдыхал я, лишь дразнили мое обоняние и тут же исчезали, ничего мне не оставив. Все ощущения и остальное, чего касался я и прижимал к сердцу, прошли, словно туман, сквозь мои пальцы и утекли в никуда. Те страсти, что я пережил, желания, к которым устремлялся, и помыслы, которые придумал, — оказались пустышками моего ума: пробудился я, и вот, — где все это? Но Ты, единственный Боже, пребывающий со мной с первого вдоха и до сего момента, никогда не оставляешь меня, неразумного, и не только не оставляешь меня, но и заботишься неусыпно обо мне: питаешь тело мое Хлебом живым и Небесною Твоею Кровью и животворишь душу Святым Твоим Духом. Это тело мое, душу, ум и сердце Ты воскресил из небытия, затем из мира теней вывел в нетварный свет Царства Истины и возложил на главу духа моего драгоценный венец духовного блаженства — нескончаемого созерцания Божественных Твоих Тайн и неколебимого Царства Твоего.



НЕВИДИМЫЕ СТАРЦЫ


Тело ищет кусок хлеба и, найдя, удовлетворяется им. Но никогда не видел я, чтобы душа устремлялась к земной пище! Устремлялись пожелания и помыслы, но душа никогда не помышляла о насыщении прахом земным, ибо ее питание — Дух Святой, сходящий с Небес. И Его, только Его она ищет день и ночь, плача и рыдая о Нем, и не сравнить эти страдания души ни с каким голодом земным. Испытал и я голод земной, тяжко телу без плодов земных, но что дальше? Насытилось оно, обленилось и в довольстве своем возжаждало утех и наслаждений, а принятые им пища и питье не пошли впрок. Не так, не так желал бы я поступить с телом своим, видя в нем только похотливое животное; даже это бренное тело Бог преобразует в свет и благодать, когда исполнятся сроки. И дал Ты узреть, Господи, что душа преображается в нетленный свет благодати и становится Небесным духом, сияющим, как луч Божественного Солнца. И тогда тело мое и дух мой становятся выше естества, выше времени и пространства, ибо они служители духа моего, соединившегося с Тобою, Христе, соединением неизреченным, а через Тебя — и со Пресвятой Троицей. Славлю Тебя, Господи Неба и земли: «Да будет во всем святая воля Твоя непреложно во веки веков!»


С полной устремленностью души и сердца жить священной литургией взялся я за собирание рассеянного ума во время богослужения. Молитвенное правило мы совершали по кельям, невзирая на духоту и жару. В нем я старался собрать ум целиком в сердце, чтобы служить литургию собранно и сосредоточенно, не уклоняясь ни в один помысел, стоя перед престолом Божиим. Со временем это принесло свои плоды: слезы заливали мое лицо, когда приходилось выходить со Святыми Дарами из Царских врат. Во время чтения Евангелия трудно было видеть текст из-за обильных слез. Каждение приходилось совершать, вытирая слезы платком, держа его в левой руке. Такие литургии всегда сопровождало сильное умиление.

Из-за ночной жары и духоты мы стояли в храме босиком, не зная, благочестиво это или нет. Пришедший к нам на службу паломник сделал несколько фотографий нашей литургии, и мне показалось, что босые ноги не приличествуют благоговейной службе. С тех пор я всегда служил в обуви. Однажды мне захотелось послужить по греческому служебнику, но мое произношение не воспринял тонкий слух отца Агафодора. Заметив это, я вернулся к служению на церковнославянском языке. Но мне очень нравилось, когда он молитвенно пел литургию по-гречески; это как-то соответствовало всей окружающей обстановке, в которой происходили наши богослужения.

Лунная ночь… Все вокруг словно дремлет. Невозмутимая тишина Карули как бы стоит в воздухе. Барашковые облачка тянутся с моря, закрывая нарождающийся месяц. Иногда раздаются глухие всхлипывания совы, пробуждая на мгновение спящую окрестность. Из раскрытого настежь окна храма ласково и нежно веет морской бриз. Темные силуэты лодок неподвижны на матовой глади. Горячее неудержимое чувство любви к Богу и Святой Горе заливает грудь, источая из глаз обильные сладкие слезы. Если бы это было возможно, то прижал бы к ней всю Афонскую Гору, со всеми ее обитателями, родную и знакомую до каждого белесого кустика полыни.

Литургия заканчивается, когда начинают гаснуть звезды. При последних песнопениях светлеет край неба. Еще совсем рано, когда мы выходим из храма на маленький балкон дворика. Синеватые облачка медленно тают над Горой. Широкая спокойная гладь моря еще не проснулась. Многочисленные рыбацкие лодки как будто спят на воде. С голубоватыми огоньками на мачтах они похожи на спящих чаек. Всё словно молится: «Господи, Иисусе Христе, помилуй всех нас…»

Незаметно подошло время окончания годовых греческих виз и тревога охватила наши сердца; опасениями мы поделились с отцом Христодулом, бывшим полицейским и нашим благодетелем.

— Не беда, помочь можно! — решительно заявил он, закатывая рукава подрясника и огромными волосатыми руками начиная разделывать рыбу на кухне — подаяние от рыбаков в знак удачного лова в бухте Карули. — Сейчас угощу вас рыбкой и поедем в Фессалоники к моему знакомому!

Он с кем-то вечером созвонился, и утром мы очутились в офисе его друга, представительного адвоката, который предложил нам для ночлега в кабинете два кожаных дивана.

— Вот здесь будете спать. Гостиницы для вас дороговаты, поэтому ночуйте в офисе. К восьми утра будьте готовы!

Постоянный шум машин под окнами кабинета и грохот мотоциклов так и не дали нам уснуть. Утром наши благодетели — монах и адвокат — отвезли меня и отца Агафодора к какому-то офицеру из контрразведки. Оформление документов завершилось за двадцать минут. Не веря своему счастью, мы вышли из служебного здания на шумную улицу города: эти визы позволили нам еще год прожить на Афоне, не выезжая в Россию. В то время город был чист и опрятен и нравился мне своей уютностью и великими православными святынями: благодатными реликвиями святого великомученика Димитрия Солунского, мощами святителя Григория Паламы, преподобного Давида Солунского и преподобной Феодоры.

Расставшись с отцом Христодулом, который отправился на встречу с друзьями, мы поехали в пригород Салоник — женский монастырь в Суроти, где покоятся мощи старца Паисия. Благодатное место его упокоения проникло в душу каким-то особым умилением. Мне стал близок этот удивительный старец, поэтому первые переводы книг о нем, которые нам подарили в Русском монастыре, я читал с восторгом, как откровения великого святого. У его могилы мы пробыли до полудня, не желая расстаться с этим удивительным местом.

В районе рынка мы неожиданно встретились лицом к лицу с игуменом Свято-Пантелеимонового монастыря престарелым отцом Иеремией и иеромонахом Константином из монастырской канцелярии. Великодушно они предложили нам место для ночлега на своем подворье. Игумен прекрасно запомнил меня, что удивляло в его почтенном возрасте. Он всегда разговаривал со мной с доброй усмешкой на приветливом благообразном лице:

— Что, отец Симон, приготовишь нам салат? Помнишь как я тебя учил?

Наблюдая за тем, как я нарезаю помидоры, он поправлял:

— Не так, не так режешь! Разрезай помидор таким образом, чтобы середка не вываливалась… гляди!

Он ловко снова показал, как нужно готовить помидоры для салата.

— Понял? Ну, вот так… Как говорится, был сталеваром, стал поваром!

На Каруле, в этом пустынном месте, наше общение происходило в основном с отцом Христодулом. В минуты откровения он рассказал нам о редкостной встрече с одним из невидимых старцев.

По преданию Афона, невидимых старцев двенадцать человек, и живут они не по плоти, а по духу. Их не страшит ни жара, ни холод, ибо они превзошли все земные условности. Затаив дыхание, слушали мы рассказ монаха:

— Иду я как-то поздней осенью из Лавры, снега уже подсыпало по щиколотку. Возле креста присел отдохнуть. Вижу, по лесу старец идет. Волосы длинные, белые, весь обнаженный. Я ему: «Патер, патер!» Он оглянулся и начал медленно подниматься к Панагии. Я кинулся за ним, а догнать не могу. Снег вверху уже глубокий, по колено, а старец словно плывет по нему…

— А следы на снегу были? — спросил я, вспомнив из книг, что бесы следов не оставляют.

— Следы на снегу остались, глубокие, как борозды! Потом в скалах, где снега меньше, пропали… Очень близко я этого монаха своими глазами видел — настоящий, живой!

— А они причащаются? — поинтересовался отец Агафодор.

— Утверждают, что иногда они спускались в келью Яннокопуло, под Лаврой, это очень уединенное место. Там святой старец подвизался, отец Христофор. Он их причащал и общался с ними. В Лаврских документах записано…

Мы молчали, потрясенные услышанным. С тех пор мои походы по Афону соединились с сильным желанием увидеть невидимых старцев. Без всякого извещения о своем приезде внезапно на Каруле появился послушник Илья, помощник архимандрита Пимена по Ермоловскому скиту. Приехав в паломническую поездку на две недели, он категорически отказался уезжать — Афон пленил его душу. Монах Христодул оказал ему необыкновенное радушие: сам отвел его в полуразрушенную калибку, размерами полтора на два метра, стоящую на обрыве неподалеку от нас, обеспечил стройматериалами и продуктами. Мы тоже стали помогать и за несколько дней убогое его жилище стало пригодным для жизни.

Теперь у нас в храме прибавился певчий на клиросе, у послушника оказался прекрасно поставленный голос (он учился раньше в школе-студии при МХАТе). Контактный, обаятельный и смышленый, подучив греческий, он быстро снискал расположение у греков. Сам отец Христодул расположился к нему. Иеромонах Агафодор передал ему секреты производства ладана, и наше Карульское братство стало подниматься на ноги.

Ближайший сосед по келье, монах и покровитель отец Христодул, начал неоднократно намекать, чтобы мы стали его послушниками. Мы уважали его как незаурядного человека и монаха-аскета, тем не менее, наши сердца отказывались принимать его зилотство . Он пытался поговорить со мной наедине, но увидев безуспешность этого разговора, махнул рукой:

— Учи язык, патер, учи язык! А то с тобой по душам не поговоришь…

Периодически у нас возникали споры, в которых участвовал, как переводчик, и иеромонах Агафодор. Эти противоречия углубляли расхождение между нами.

— Кто были родоначальники бесчисленных ересей? — начинал монах Христодул. — Церковные иерархи, вот кто! В древности монахи предупреждали друг друга — бойся связи с женщиной и близких общений с епископом! — утверждал он твердым голосом, не допускавшим противоречий.

Я пытался было рассказать о достойных епископах в России, но монах находил другой довод.

— Ну, там, в России, — все другое… А вы в Греции живете, поэтому здесь нужно держать ухо востро, особенно в отношении Константинополя!

Некоторые его замечания были весьма существенны. Когда мой друг стал ссылаться на то, что говорят о сотворении мира различные ученые и вообще наука, то отец Христодул строго оборвал его:

— У нас один есть авторитет — Священное Писание. Как в нем написано, это и должно считать основой нашего мировоззрения! А ученые рано или поздно придут к тому, что все их теории — обычные выдумки тщеславного безбожного ума. А все, что сказано в Библии, — несокрушимая истина!

Были у нашего благодетеля и другие ревностные суждения — он сильно превозносил монашество и считал его выше священства:

— Возьмите, например, первые века монашества, патерас: в монашеских общинах вообще не существовало иереев! Они все являлись приходящими священниками, потому что служили по субботним и воскресным дням, а также праздникам, и уходили. Даже сейчас на Афоне есть кельи, скажем, Герасимеев, в которой Герондой является монах, а послушники у него — иеромонахи. У священников больше шансов поскользнуться и лишиться чина, а монашеского чина никто не может лишить!

Несмотря на наше уважение к отцу Христодулу, отношения между нами продолжали ухудшаться. Особенно после поездки в Дивеево с отцом Агафодором, которого он взял в качестве своего переводчика. Там их разногласия достигли крайней степени и они вернулись из России полностью поссорившимися. На Каруле они положили друг перед другом земные поклоны, вслед за ними трижды сделал земные поклоны отцу Христодулу и я, пытаясь их примирить. Наш сосед даже троекратно облобызал меня в знак полного примирения, но больше дружеских отношений у нас уже не было. Охлаждение между нами стало настолько заметным, что монах уже не приходил к нам в гости и не звал к себе на беседы.

За время их отсутствия мы с Ильей залепили герметиком швы на ржавой крыше нашей каливы и, купив зеленую краску, покрасили ее. Этой же ночью поднялся такой ураган, что у нас сорвало несколько листов и даже толстое старинное железо на калибке послушника завернуло в рулон. Пришлось снова чинить обе крыши и придавливать их тяжелыми камнями. Тем временем известие о том, что трое русских поселились на Каруле достигло и Кавказа. На Афон паломником приехал помощник и послушник игумена Прохора из Ново-Афонского монастыря. Он прожил у нас неделю, попросившись переночевать, ютясь в тесной комнатке у отца Агафодора. Затем стал располагаться у него надолго, пока тот не взмолился, прося его, в свою очередь, подыскать себе другое место из-за тесноты и духоты в нашей маленькой каливе. Пытаясь подсказать послушнику правильное решение, я принялся говорить ему о воле Божией, которую сначала нужно узнать через старца. Он вспылил:

— Да это я и без вас знаю и сам могу любому рассказать! Что вы меня учите? Я сам вас всех научу!

Побродив по Афону, он вернулся на Карулю и с благословения отца Христодула занял одну из разрушенных келий на внутренней Каруле. Впоследствии он принял постриг где-то у зилотов-раскольников в греческом монастыре на материке.

Самым неожиданным оказался приезд архимандрита Пимена с друзьями — русским генералом и московским предпринимателем Крутовым. Подивившись нашей скудости и бедности, они поддержали нас деньгами. На эти средства мы купили смолу и ароматные масла для ладана, а мне — крепкую палатку для гор. В утренних беседах за чаем мы ближе узнавали друг друга. Предприниматель, которого звали Сергей, делился своими переживаниями.

— Понимаете, батюшка, вот что удивительно: когда я лежал в реанимации, а врачи изрезали меня всего, чувствовал, что умираю. А молитва во мне была такая, что той благодати, которую я тогда ощущал, до сих пор даже самой малости не чувствую, хотя много молюсь и причащаюсь…

— Это точно! — подтвердил генерал. — В самых-то передрягах и вспоминаешь о Боге!

— Теперь и деньги появились, достаток во всем, а чего-то все равно не хватает… — продолжал Сергей. — Говорят мне батюшки: надо, мол, пожертвования делать! Я согласен, надо жертвовать. Но вот что вижу… Жертвую много, а радости и благодати не ощущаю…

— А на что вы жертвуете, Сергей? — спросил я.

— На разные церковные программы для народа, на восстановление монастырей и храмов…

— А если просто помочь какому-нибудь больному или бездомному?

Мой вопрос озадачил его.

— Так это же нужно с ними возиться! А так я отчислил деньги в какой-нибудь фонд — и спокоен…

Генерал с предпринимателем уехали затем в Русский монастырь, а отец Пимен остался на Каруле, желая разделить с нами постническое житие и устроившись в моей комнате. Уединение и тишина ночных молитв в стасидии над обрывом восхитили его. А литургии в Троицком храме, построенном русскими монахами Феодосием и Никодимом, привели его к идее: издать рукописи этих подвижников об Иисусовой молитве, которые неведомыми путями попали в его руки в монастыре, где он нес свое послушание:

— Издадим их записи небольшой книжечкой для вашей кельи! Пусть будут у вас книги для благословения паломников…

Но его опасения насчет жизни на Афоне насторожили меня:

— Слышал, Симон, что на Афоне грабят кельи? Нет? А мне рассказывали: тут и наркоманы живут, и даже бандиты, особенно албанцы! — доверительно сообщил мой друг.

— Ну, это не новость! — ответил я. — Хотя сам не знаю такого, вроде бы все спокойно… Правда, наверху у Данилеев полно албанцев. Иногда они спускаются к морю своей компанией, ловят рыбу и жарят ее на костре на берегу, — рассказал я отцу Пимену все, что знал об албанцах.

— Вот-вот, а там среди них и наркотики распространены. Ты берегись, отец! — предостерег он.

Во время ночного молитвенного правила мой старый товарищ позвал меня:

— Симон, давай прогуляемся по тропе. Ночь лунная, такая красота кругом…

Мы неторопливо пошли по каменным ступеням, любуясь спокойным морем. Небольшие облачка наплывали на луну, бросая на водную гладь и на скалы скользящие тени. На берегу мы заметили ярко пылающий костер, черные силуэты людей возле него и услышали их хриплые голоса.

— Гляди, отец Симон, албанцы! — дернул меня за руку взволнованный друг. — Награбили, теперь добычу делят…

— Похоже, это именно они… — подтвердил я.

Один из сидевших у костра услышал наши голоса и поднял голову. Мы быстрыми шагами, прыгая через две ступеньки, устремились в свою каливу и заперлись. Под окнами, топоча ногами, пробежало несколько человек.

— Ух, бандитье! — разволновался отец Пимен. — Может, полицию вызовем? Чего им за нами гнаться?

Посовещавшись, мы решили тихонько лечь спать, тем более что больше беготни под окнами не было.

Утром, после посещения нами кельи Данилеев, все разъяснилось: албанцы спокойно жарили себе рыбу на берегу. Увидев на тропе темные фигуры, они приняли их за ночных воров, промышляющих по кельям, и погнались за ними. Когда выяснилось, что ни таинственных воров, ни бандитов, делящих награбленное, не было, — раздался смех. Албанцы пожали нам руки. Они все оказались простыми деревенскими парнями-христианами, приехавшими на заработки.

По телефону-автомату из кельи Данилеев мы поговорили с отцом Кириллом, справившись о его здоровье. Я рассказал батюшке о получении годовой визы и о возможности моего приезда в Россию, когда срок проживания по ней закончится. После этого я долго дозванивался до моего Федора Алексеевича — связь была не очень хорошая.

— Так это вы сюда, на такую кручу, ходите звонить каждый раз? — ужаснулся игумен. — Тебе нужно всегда быть со мной на связи, если ты в Москву собираешься. Я тебе куплю мобильный телефон!

Тогда такие телефоны только появились и были редкостной новинкой. Я воспротивился.

— Ничего, ничего страшного! — заверил меня архимандрит. — Это же не ересь! Слушай, покажешь мне келью Иосифа Исихаста напоследок? — попросил он.

— А мы давно собирались и сами это сделать! — не сдержал я своей радости.

Втроем мы посетили вначале самую уединенную в скиту келью святого Василия, где подивились аскетизму старца и его братства — холодно, голодно и очень высоко над морем. Сколько усилий затратили отцы на то, чтобы построиться и носить сюда с пристани грузы, — один Бог знает!

Исцарапавшись о колючки, мы с трудом отыскали спрятанную за скальным гребнем бедную каливу старца Иосифа, построенную из прутьев, обмазанных глиной. В это очень уединенное место братство перешло впоследствии. Рядом с каливой в гроте находился крохотный храм в честь святого Иоанна Предтечи. Мой друг снова попросил меня позировать — «для масштаба»! — на завалинке церкви и возле осыпающейся ветхой кельи, которая через несколько лет упала.

— Симон, присядь у храма, для размера, я тебя сниму! Симон, стань рядом с кельей, для фона!

Опять повторилась та же знакомая ситуация с фотографированием из далекой юности, когда на всех фотографиях я был запечатлен «для масштаба». В этом уединенном и давно не видевшем людей монашеском убежище мы все с благоговением протянули по нескольку четок и пропели тропарь святому Предтече. Эти посещения оставили в наших душах глубокое уважение к Иосифу Исихасту и его братству, а также удивление чрезмерностью аскетических усилий великого старца, просиявшего в подвигах, подобно одному из древних отцов.

Проводив отца Пимена с генералом и предпринимателем, отец Агафодор и я отправились в Лавру просить другую келью, поближе к Горе. Здоровье мое продолжало ухудшаться и мой напарник всерьез начал опасаться, что я могу сильно разболеться. Игумен, выслушав нашу просьбу, пообещал поговорить с членами Духовного Собора. Нас разместили в одной из больших комнат архондарика , где стояло шесть коек. Вслед за нами в ней расположились двое румын-иеромонахов, паломников по Афону. О нашем приходе в Лавру узнал наш знакомый, бывший послушник Николай, а теперь монах Антоний. Он пригласил нас осмотреть его новую келью, сияя от радости.

— Игумен сам постриг меня, хотя не все греки были довольны, что русского постригают. Я его очень люблю, как отца родного! Вы старайтесь не опаздывать на ночную службу, если хотите келью просить. На шестопсалмии патер Филипп обходит всех монахов со свечой для проверки — все ли пришли? Чтобы никто не ленился и не пропускал службы. Такая традиция… Вы уж не проспите! Он сам, хоть и больной, на всех службах — как штык!

В кромешной осенней темноте мы отправились в храм. Румыны, устав с дороги, остались спать до литургии. При слабом свете свечей, льющемся из окон храма, мы увидели тщедушную фигурку игумена, спешившего на полунощницу. Порывы ветра качали его, настолько он был слаб. Мы встали в стасидии в темном углу и углубились в молитву. На шестопсалмии утрени слабый огонек свечи, прикрываемый прозрачной старческой рукой, похожей на детскую, приблизился к нам. Это игумен, следуя Лаврской традиции, проверял — все ли монахи на месте, о чем предупреждал наш благодетель. Лицо настоятеля, освещенное трепещущим золотистым светом, казалось лицом Ангела.

После обхода игумена к нам неслышно подбежал взволнованный монах Антоний.

— Отцы, вы что же? Проспали? Я вас нигде не видел!

— Мы здесь с самой полунощницы стоим, и игумен нас видел, когда на утрене со свечой подходил! — объяснил иеромонах Агафодор.

— Ага, вот как! Это хорошо, что он вас заметил. Так кого же я тогда в вашей комнате с коек стягивал? — оторопел наш заботливый друг.

— Наверное, паломников-румын, которые спать остались… — пояснил я шепотом.

Смеяться в храме не положено, поэтому мы с большим усилием сохранили серьезность.

— Ну, вы, отцы, даете! Ладно, тогда тоже попрошу за вас игумена…

Монах Антоний отошел в сторону и растворился в темноте храма. Мы углубились в молитву. После литургии на общих переговорах в канцелярии между членами Собора отец Филипп уговорил их предоставить нам пустующую келью с храмом преподобного Афанасия Афонского на Керасьях, что по тем временам было неслыханно. Нам было предложено осмотреть ее, а потом сказать свое решение. Из старых монахов мне понравился духовник отец Василий с лицом доброго русского крестьянина. Грубоватый на вид, он в действительности был любвеобилен и заботлив, а его мудрые суждения всегда попадали в точку, что свидетельствовало о его большом жизненном опыте. Его приветливое и полное любви отношение к незнакомым русским монахам трогало душу. Но и остальные старцы привлекали наше внимание. Тактичные, сдержанные и умудренные жизнью седобородые монахи невольно внушали уважение. Пока же, после ангелоподобного игумена, мы сблизились с еще одним духовником, отцом Евстафием. На собраниях Духовного Собора его рассудительный голос всегда перевешивал. Советы этого умудренного монаха всегда помогали нам найти правильное решение. Поэтому за советом я тогда предпочитал обращаться к этому спокойному и рассудительному человеку, который взвешивал каждое слово. Он покорил меня своим даром рассуждения.

Вообще, нужно отметить, что греки в общении выказывали большой духовный и житейский опыт, но когда я сравнивал с ними моего любимого батюшку, отца Кирилла, то все более убеждался — будь он на Афоне я вновь и вновь выбрал бы только его. Так подсказывало сердце…

Перед уходом из Лавры нас окликнул монах Антоний.

— Знаете, отцы, вы меня удивили!

— А в чем дело, отче? — спросил иеромонах.

— На литургии, когда светло стало, старцы вас издали рассматривали. И вот что сказали: «У русских иеромонахов молитва есть! Особенно — у этого!» Отец Антоний указал пальцем на моего друга. Тот опустил задумчиво голову.

Время не ждало и мы поспешили исполнить данное нам на Соборе благословение: осмотреть келью преподобного Афанасия Афонского. По дороге к ней мой друг горестно вздохнул:

— Вот это и есть скорбь, когда внешний вид далек от внутреннего состояния…

Осенний ветер мел листву под ноги, выжимая из глаз слезы своей пронзительной сыростью. Мы торопились в нашу первую уже не каливу, а настоящую келью со старинным храмом. Сердце замирало от волнения — какой-то она будет?


Истина никогда не вооружается и ничем себя не защищает. Против кого ей вооружаться, если помимо нее ничто иное не имеет самостоятельного существования? От кого ей защищаться, если сильнее истины нет ничего? Плоть истаивает, как снег в пламени костра, вооружаясь на нее. Помышления рассеиваются, как туман при восходящем солнце, приближаясь к ней. Ум трепещет, зря ее незапятнанную чистоту, сам будучи мертвецом, источенным червями греховных пожеланий. Но когда плоть устремляется под защиту несокрушимой истины, она сама становится несокрушимой. Когда ум возжелает найти исцеление от лихорадки помыслов, он находит в истине свое истинное успокоение и полное преображение. И лишь одно сердце никогда не отходит от самосущей истины, всецело пребывая в ней, будучи с истиной одним целым.

Христе, Свете высочайшей истины, утверди сердце мое навеки в необъятности Твоей святой истины, в которой просвещение его и жизнь вечная, которая есть Божественная любовь.



АФОНСКИЕ БРАНИ


Что есть познание истины Твоей, Боже? Возвышение духа человеческого до познания Бога, в Троице Единого; соединение сердца человеческого с благостью Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного, вплоть до всецелого уподобления Ему в любви, мудрости и блаженстве; совершенное вселение души в Царство света, иже от Отца исходящего, в Царство бесконечной жизни, через священное безмолвие и созерцание. Познав истину Твою, Господи Иисусе, дай нам и жить ею, являя ее богоугодными молитвами, чувствованиями и делами. Что же есть тогда отсутствие познания Бога? Смерть вечная духа человеческого. Что же представляет собой отвержение Христа? Смерть душевная в ненависти, в невежестве и отчаянии. Что же есть восстание на Духа Святого? Истязание сердца адскими помышлениями и терзаниями. Поистине, познание истины есть рождение духа в жизни нескончаемой, исполненной Христова благоухания, а отказ от истины — тлетворный и убийственный запах окончательного нетления неродившегося духа человеческого. Дай же нам всем, Христе, войти в познание истины Твоей, чтобы безвременно царствовать с Тобою.


Мы летели к келье словно на крыльях, полные радостных надежд, но увиденное привело нас в уныние: большое запущенное строение, где прежде жили два старичка-монаха, скорее походило на столярную мастерскую, чем на келью. Обилие столярных станков с кожаными приводными ремнями, и верстаков, с древними изношенными инструментами, говорило о том, что эти простые и непритязательные монахи почти все время проводили в мастерской, а их крохотные кельи, подобные узким гробам, ибо в них не было даже окон, предназначались лишь для кратковременного забытья от трудов дневных, поскольку в таких помещениях невозможно было сделать даже поклон.

— Аскеты! — уважительно отозвался отец Агафодор за моей спиной, когда я осматривал кельи одну за другой.

Но не эта разруха побудила нас отказаться от кельи: полное отсутствие воды, для которой предстояло протянуть не меньше километра шланга, а о том, чтобы завезти на мулах на эту высоту рулоны шлангов и строительные материалы, нельзя было и мечтать — у нас не было таких денег.

Хотя расположение оказалось замечательным: впереди синело море, без конца и края, справа над лесным массивом возвышалась гора пророка Илии с церковью наверху, позади вздымалась вершина Афона, рощица верб окружала церковь и здание кельи, храм преподобного Афанасия сиял старинной позолотой древних икон и выглядел благолепно, но уныние овладело нашими сердцами. Помолясь с умилением в церкви, с глубокими вздохами мы покинули это место. Спустя некоторое время новый владелец кельи, предприимчивый архимандрит с братством (откуда-то с материка), оказался счастливее нас — за полгода он отремонтировал келью и подвел воду.

С печалью мы поведали отцу Филиппу о своем положении.

— Понятно, понятно, патерас. Что же, есть еще в лесу уединенная келья преподобного Антония Великого. Вот она, кстати, не нуждается в ремонте. Жизнь там суровая, но зато вода есть. Нужно, правда, с ее хозяином переговорить, он спустился пониже и теперь живет в Кавсокаливии. Пишите прошение на Духовный Собор.

Такое отношение игумена к нашей жизни трогало до слез…

Здоровье мое тем временем продолжало все больше ухудшаться. Я попросил своего верного друга помочь мне подняться с продуктами и водой в свою пещерку под большим камнем. Но, оставшись в ней один, вспомнил о крысах, которые, как я заметил, все-таки проложили новые ходы наверх, и в несколько переходов перетащил свой скарб подальше, на небольшую зеленую полянку среди сосен, окруженных громадными каменными глыбами. Посреди поляны непонятно как росло большое ореховое дерево.

Ночь прошла спокойно, но когда я вышел с четками погреться на утреннем солнышке, передо мною внезапно возникла монашеская фигура, недоуменно взирающая на меня. Старик-монах, по виду — грек, пришел собирать грецкие орехи и наткнулся на меня. Мы поприветствовали друг друга. Затем я повернулся и ушел в палатку, а старик, все время оглядываясь, скрылся в кустах. Не мешкая я перенес свое укрытие и вещи повыше, под большую сосну, ветви которой опускались до земли, образуя густой зеленый шатер. Через полчаса из кустов вынырнул знакомый старик-монах и двое послушников. Вначале они не могли понять, куда я делся, а потом принялись громко кричать во все стороны:

— Патер! Патер! — но я не откликался, укрытый густой хвоей.

Поорав до хрипоты, они собрали упавшие орехи в мешок и ушли. Наконец-то я смог выбраться из палатки и посидеть на теплом камне с четками в руках. В сумерках в кустах вновь послышался треск. Бежать уже было поздно и я, предполагая, что вновь вернулись монахи, остался на камне, перебирая четки. Но вместо монахов на поляну выскочил взрослый кабан-секач и принялся рыть ее, работая, словно бульдозер. Поскольку я сидел немного повыше и не шевелился, он не замечал меня, находясь совсем рядом. Но когда ветер подул в сторону зверя, он, понюхав воздух, сердито фыркнул и уставился на меня, шевеля пятачком. Потом, словно осознав что-то, с треском вломился в заросли и ушел вниз по склону. Вслед за ним загромыхали камни, потревоженные его движением.

Стояла прекрасная теплая осень, серебряной паутиной опутывая леса, хотя ночи уже были холодные. В утренние часы, желая согреться на поднимающемся из-за моря пока еще горячем солнце, я взбирался с четками в руках на высокий камень, стоящий среди колючих кустов каменного дуба. Стоя на краю внушительной глыбы, я молился на восток, в направлении кельи преподобного Петра Афонского. Внизу громоздились такие же острые глыбы и каменные обломки. Внезапно тело мое ощутило легкий толчок в плечо. Взмахнув руками, мне удалось кое-как выпрямиться, но последовал еще один толчок, затем другой. Тело не смогло удержаться и полетело с высоты прямо на острия камней. Падая вниз, так ничего и не поняв, я успел в последнем усилии оттолкнуться от гранитной глыбы и с размаху обрушился в колючки, порвав подрясник. Но ни ран, ни порезов, ни ушибов на теле не оказалось, совершенно ничего, хотя смерть пронеслась совсем рядом! Тогда мне стало понятно, как люди разбиваются в горах, когда самонадеянно лезут в глухие места. Бог показал мне на этом примере, каким образом это происходит и как мог погибнуть и я от злобы духов, если бы ни милость Божия.

Наступившие сумерки ужаснули меня. Стоя на коврике у входа в палатку, я решил, что грежу: все обозримое пространство вокруг палатки шевелилось. Огромные полчища крыс собрались на камнях, траве и на кустах молодого дубняка. Серая шевелящаяся масса постепенно сжималась вокруг меня. Я быстро нырнул внутрь палатки, закрыл ее и, перекрестясь, приготовился к решительной обороне.

Атака крыс не замедлила: вначале они пытались прогрызть углы палатки, но ударами ног изнутри я отбрасывал их в стороны. Тогда крысы, словно посовещавшись, пошли на яростный штурм. Они начали прыгать на палатку, но, не удерживаясь на ней, с шуршанием съезжали по скользкой ткани. К тому же я «помогал» им изнутри кулаками. Не знаю, сколько это длилось, но устал я страшно, ни на мгновение не имея отдыха. В какой-то час, перед рассветом, как если бы прокричал петух, нападения прекратились и все стихло. Лишь тогда я перевел дух.

К вечеру следующего дня до моего слуха донесся негромкий человеческий голос. Я прислушался: как будто кто-то быстро молился вслух или читал Псалтирь. Кто мог это делать в лесных дебрях на такой высоте и в стороне от всяких троп? Я перекрестил все стороны света, но монотонное усыпляющее чтение продолжалось. Ни одного слова я не мог разобрать и решил, что это очередное наваждение. Так и шла наша молитва: я тянул четки, а в темном лесу кто-то читал и читал — то ли молитвы, то ли заклинания на непонятном языке.

Рано утром, когда я еще лежал в спальнике, до меня донеслись слабые звуки, словно кто-то очень далеко звал меня по имени: «С-и-и-м-о-н! С-и-и-м-о-н!» — «Ну, меня не проведете!» — решил я и, не понимая с какой стороны идут крики, отраженные скалами, остался в палатке. Вскоре все смолкло.

Следующие дни прошли в тишине и молитве. Я попытался молиться предельно чисто, как мог. Но к своему огорчению понял, что тонкие незаметные помыслы время от времени отвлекали меня, несмотря на непрестанную молитву. Итак, пришлось сделать печальный вывод: непрестанная молитва, звучащая в сердце, делается слабей, когда я отвлекаюсь. Этого я не ожидал. Значит, отвлекаясь незаметными помыслами, я сам себе наношу урон! Прежде я не видел в помыслах большой опасности, считая, что непрестанная молитва все сделает за меня. Но оказалось, что мою молитву беспрестанно обкрадывают тонкие скрытые помышления. Следовательно, — сделал я для себя вывод, — отсекать все помыслы, вплоть до «сереньких», должен я сам, исправляя собственные ошибки, потому что смотрел на них без особого внимания, попуская им скрытно присутствовать в моем уме. Но то, что они тайком долгое время окрадывали меня, сильно огорчило мое сердце.

Вспомнив старца Харалампия, я отныне твердо решил отказаться полностью от всех помыслов, чтобы непрестанная молитва не слабела и стала более чистой. Это мне более или менее удавалось, когда я совершал молитвенное правило. Но лишь только, устав, я залез в спальник, помыслы вновь стали изводить меня. Горькое открытие, которое пришлось сделать, состояло в следующем: оказывается, я привык, сам того не замечая, засыпать с тонкими мечтаниями, которые текли параллельно с молитвой. Я попробовал не впадать в мечтательные помыслы, но они вновь и вновь, вследствие устойчивой дурной привычки, уводили мое внимание. Я вертелся в спальнике с боку на бок и уже устал им сопротивляться — привычка поддаваться им брала верх. Пришлось молиться о помощи Божией, чтобы не прекращать внимательную молитвенную практику даже засыпая. Но как ни старался я, это мне не удавалось — ум изнемогал от пребывания в одной непрестанной молитве и тайком, снова и снова, уклонялся в мечтания.

«Боже, зачем я привык все обдумывать, впуская в себя помыслы? Какая непростительная глупость!» — укорял я себя, ворочаясь в палатке. Спать я не мог, а ум устал от беспрерывного стремления уклоняться от молитвы. «Господи, ну и запустил я себя! — стыдил я сам себя вслух. — Как я мог глупо предположить, что частое Причащение само очистит ум и сердце и освятит их? Нет, нужно непременно, собрав воедино все свое внимание, целиком обратить его на то, чтобы полностью очистить ум от мельчайших помыслов! Должно быть, — рассуждал я, — благодать литургии дает духовные силы к серьезной молитвенной практике очищения ума и сердца от помыслов и укрепляет душу святым Причащением, а работать над своей чистотой должен все-таки я сам! Нужно обязательно спросить об этом у отца Харалампия…» Как только эта идея родилась в сердце, сразу пришел долгожданный сон, в котором я вновь воевал и боролся с помыслами. Сильно устав от пережитых ночей в неослабной борьбе за внимание в отсечении помыслов и мечтаний, я выбрался на тропу. За своей спиной я услышал торопливые шаги: меня догонял отец Агафодор, возвращающийся из Лавры.

— Батюшка, игумен Филипп умер! Я ходил с другими монахами с Карули и Катунак на его погребение…

Скорбь охватила мою душу:

— Как же теперь мы без него будем жить?

— Да, святой был старец! — с печалью отозвался идущий позади меня мой друг. — Можно сказать, осиротели… Специально за вами зашел на старое место, чтобы вместе пойти попрощаться с Герондой, но вас нигде не смог отыскать! Звал, звал, так и не дозвался…

— Прости, отче, пришлось перебраться в другое место, потому что меня обнаружили монахи-греки. Начали кричать: «Патер, патер!», ну, я и спрятался. А когда услышал, что кто-то кричит «Симон, Симон!», решил, что это искушение какое-то…

Мы продолжали ежедневные литургии в Троицком храме. В гости на Карулю приехал архимандрит — грек с острова Санторин, владелец кельи Русских старцев. Он, вместе с отцом Христодулом, побывал у нас в каливе и вышел оттуда сильно смущенный нашей бедностью. Разрешив ночевать в его келье и доверив нам все свои ключи, он уехал на свой остров. Особенно ему понравился послушник Илья, который перебрался в греческую келью и пообещал непременно приехать на Санторин, что и исполнил впоследствии, привезя оттуда чудесное вино для литургии.

Меня по-прежнему осаждали недоумения и вопросы, измучившие душу и сердце в горном уединении. Их я решил доверить старцу Харалампию, и мы пришли в Дионисиат. Духовник был очень нездоров и лежал на топчане в подряснике в своей келье, но монахов принимал. Затем принял и нас, вспомнив несколько русских слов:

— Как жизнь? Хорошо? — спросил отец Харалампий слабым голосом, но с улыбкой на лице.

— Благословите, Геронда, задать вам всего два вопроса? — перевел мои слова мой верный переводчик.

— Почему два? — старец приподнялся на подушках. — Можно и больше…

— Геронда, продолжаю служить ежедневно литургии на Каруле. Эти ночные богослужения вызывают сильные слезы и очень меня утешают. Но мне совершенно непонятно, почему после таких утешительных слез я снова совершаю мысленные грехи: то и дело впадаю в мечтания и рассеиваюсь. Раньше мне казалось, что с приходом слез наступит бесстрастие, но этого почему-то не произошло…

Отец Агафодор переводил, старец внимательно слушал, затем сказал:

— Вот, что, патер, если не ищешь глубочайший смысл вещей, теряешь мир ума, а с таким умом теряешь и саму жизнь. Молитвенное переживание не путай с бесстрастием и спасением, ибо переживания проходят, а спасение нет! Понял в чем разница? Переживания и слезы могут усиливаться и ослабевать, а спасение, как и бесстрастие, неизменно. Только «Божественный свет постоянен», — учил Григорий Палама. Что такое слезы в духовной практике? Признак очищения сердца. В телесных бранях с нашими страстями есть слезы покаянные. Ощущение первого обильного прихода в сердце благодати вызывает слезы утешительные. Чем больше душа утверждается в благодати Святого Духа, тем больше она пребывает в благодарном плаче, и это слезы благодарственные. От избытка благодати душа проливает слезы сострадательные о тех, кто еще не сподобился принятия милости Божией, и это слезы истинной любви. Но в состоянии Божественного изумления все эти слезы прекращаются, ибо вся душа охвачена неизреченным сиянием Святого Духа. Чистое и кроткое сердце обнажено от страстей и потому обретает мир душевный и так приходит к бесстрастию, «перестраивая свой умный облик в богоподобный вид», по слову святителя Григория Паламы. Чистота или ясность ума — это есть обнажение его от всех помышлений и представлений, а также и мечтаний, о которых ты говоришь, патер, как у тебя случается. Когда ум отсечет все это, он просвещается Святым Духом…

— Отче Харалампие, благословите и объясните, — сказал я, когда старец умолк. — Какие бывают брани? Я от них сильно устаю, когда пытаюсь молиться внимательной и чистой молитвой!

— Для того, чтобы стойко претерпевать брани, патерас, нужно так разочароваться в мире, как жена в муже-пьянице! Брани духовные имеют свои отличия: на первой стадии, когда тело из плоти и крови кажется вечным, а Бог не существующим, мы только укрепляемся в намерении бороться за чистоту сердца, хотя наша борьба всегда оканчивается поражением, поскольку мы все еще пленники греха. Тот же, кто не отчаивается в поражениях, а укрепляется в решимости бороться до конца, незаметно для себя получает помощь Божию и приходит ко второй стадии, для которой свойственно то, что наши брани иногда увенчиваются победой, а иногда приходится испытать и горечь поражения. На третьей стадии монах совершенно укрепляется благодатью, незыблемо утверждается в бесстрастии, покоряет рассеянность ума, вызываемую его дурными привычками и демонами, и постигает, что есть свобода духа, исполненного благодати. Здесь подвижник обретает начатки Божественной любви, которая возогревается в нем молитвой, становящейся самодвижной и нерассеянной. Только овладев бесстрастием, монах может приступить к совершенному утверждению во Святом Духе, в нерассеянности ума и стяжании священного созерцания или исихии…

В дверь постучали. Старцу принесли травяной чай и, пока он пил, я попытался уразуметь сказанные им слова.

— Благодарю вас, Геронда, от всей души. Но теперь еще второй вопрос: почему ежедневное Причащение на литургии не очищает мое сердце, как я ожидал? Хотя я ощущаю после литургии сильную благодать, но ум все равно впадает то в мечтания, то в раздражения, и от этого я сильно унываю…

— Ох, патер, ты спрашиваешь о многом, — вздохнул отец Харалампий. — Царство Небесное или тайна чистого сердца есть замечательный путь, проповеданный Христом; все это останется несокрушимо сиять до последних времен, приглашая стремящихся к спасению обрести его даже в одиннадцатый час. Мышление никогда не достигает покоя. Оставьте мышление и найдете покой душам вашим во Христе. Тот, кто судит и пересуживает, теряет ум, вслед за ним теряет и себя, и Бога. Как он может стоять у Престола Божия и воздевать свои руки, если его ум занят помышлениями? Благодать бежит от такого ума, как от непотребной вони…

В келье наступило молчание. Я терпеливо ждал продолжения слов старца.

— От Причащения сами собой не исчезнут греховные навыки и не разовьются добродетели. Необходимо приложить и собственные усилия, чтобы начала действовать благодать: плач, сокрушение и покаянную молитву. «Прииди, свете истинный! Прииди, жизнь вечная!» — так молился преподобный Симеон Новый Богослов. Если бы мы обладали совершенной чистотой сердца, то просвещение его и великое осияние духа нашего наитием Божественного Духа происходило бы одновременно во время Причастия. Значит, когда с нами этого не происходит, или же происходит в слабой степени, а благодать, приобретенная нами, теряется сразу же после Причащения, то все силы души и тела необходимо употребить на подготовку к литургии. Такая подготовка должна стать нашей пожизненной духовной практикой. Если не постичь Бога, беспокойство ума никогда не прекратится. Когда ум направлен вовне, он рассеивается и запутывается во внешних вещах, и это, к сожалению, происходит у многих иереев даже на литургии. А когда он направлен внутрь, он обретает богопознание. Вот это направление ума внутрь сердца и должно стать твоей непрерывной практикой и во время служения литургии, и во время молитвенного правила!

Немного помолчав, духовник неожиданно спросил:

— Что здесь нужно делать монаху? — он, прищурясь, поглядел на каждого из нас, мы молчали.

— Ох, патерас! — Игумен поднял указательный палец в артритных шишках. — Одно важное делание сохраняет трезвение ума — постоянно спрашивайте себя: «Что я сейчас делаю?», потому что житейские заботы сродни пьянству, как говорит Христос. Это пробудит вас из духовного усыпления и поможет пребывать в непрестанной внимательной молитве и в воздержании от греха в любых его видах: в помышлениях, в словах и в поступках. Всегда совершайте лишь такие дела, в которых обретаете благодать и так придете к бесстрастию!

Старец совсем по-русски маленькими глотками отпивал мятный чай и продолжал говорить:

— Какие бы мысли ни возникали, в благодати они все исчезают и мы обретаем свободу Духа Святого. Поэтому необходимо идти напрямую и успеть стяжать благодать прежде, чем дыхание покинет наши уста. В духовной жизни нет «завтра». Когда человек говорит «завтра», то бесы веселятся. А когда думает: «Сделаю то-то и то-то на следующий год!» — у них праздник. «Это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская», — так учит апостол Иаков. Совершать мысленные грехи и думать — «потом покаюсь», не давая Богу твердого обещания не повторять их, равносильно самоубийству. Заниматься Иисусовой молитвой, особенно, если обрел непрестанную молитву, и продолжать грешить, значит, не получить никакой благодати — ни малой, ни средней, ни высшей. Если не будешь задерживаться ни на одном греховном помысле, как учил нас старец Иосиф Спилиотис, а все помыслы — греховны, они станут подобны следу от лодки в море и скоро исчезнут. Если же медлить в греховном помышлении, это словно высекать из камня идола в своем уме. Необходимо, патерас, твердо решить в своей душе: «Не опущусь на колени перед грехом даже под угрозой смерти!». Таково должно быть спасительное духовное устроение и именно так обоживается душа во Святом Духе. Чем сильнее скорби, вызываемые бранями со страстями и помышлениями, тем крепче, полнее и чище будет богопостижение, возникающее на основе преодоления скорбей, совершенного освобождения от них! Мера новоначальных монахов в борьбе с грехом — сопротивляться ему, средняя мера — бороться и побеждать, высшая мера монашеской практики — непрестанной молитвой отсекать греховный помысел немедленно, не давая ему укорениться. Привыкнув к такому умному трезвению, дух человеческий возводится милостию Божией в духовное созерцание…

— Прошу вас, объясните нам, что такое созерцание, Геронда, поскольку ничего о нем не знаю? Простите, что спрашиваю…

Мне казалось, что прошло всего несколько минут, но отец Агафодор глазами показывал на часы — пора уходить!

— Что такое Божественное созерцание, отцы? Это значит — стоять умом в сердце и безвидно видеть Бога. Все обстоятельства для постигшего истину — каждое искушение, каждое уничижение, каждая скорбь, — становятся непрерывным потоком чистой благоговейной молитвы и священного созерцания. «Созерцание есть продолжение молитвы чистой, ниспосылаемой Духом Святым», — так писал преподобный Исаак Сирин. Желающий непрестанной молитвы ищет покоя ума, то есть бесстрастия. Желающий созерцания ищет безмолвия ума и бездействия тела. Без бесстрастия невозможно никакое духовное созерцание. Созерцательное видение ума — это не мечтательность, монахи, нет! Оно происходит в без-видном свете, когда ум замирает, прекращает свою деятельность. В свете бесстрастия душа изумляется своей первозданной красоте, входя в неописуемый свет Божественной благодати. В священном созерцании молитва становится молчанием ума, не прерываясь ни на миг. Умное безмолвие есть глубокое погружение молчащего ума в светозарность Святого Духа. «Иное дело — молитва, и иное дело — созерцание в молитве. Хотя молитва и созерцание заимствуют себе начало друг в друге», — говорит Исаак Сирин.

— Отче Харалампие, простите, мне непонятно: а как же тогда мир и все остальное, чем живут все люди? Он что — исчезает совершенно? — взволновавшись, задал я последний вопрос.

— В Божественном созерцании, патер, ум забывает обо всем, что не является Богом. И даже выйдя из созерцания, не желает отходить от Бога ни на мгновение. В духовном восхищении или изумлении ум человеческий забывает весь мир, объятый священным безмолвием Христовой любви. «Безмолвники пылающее желание свое к Богу насыщают безмолвием ненасытно и порождают в себе огонь огнем, усердие усердием и вожделение вожделением». Ох, как хорошо сказано у преподобного Иоанна Синайского! — покачал головой отец Харалампий. — Так вот, иеромонаше, тогда просвещенное сердце зрит напрямую славу Божию. Но сущность просвещенного сердца останется вне каких-либо умозаключений. Когда нет слов, тогда и достигается созерцание. В нем теряется ощущение тела и ума, не говоря уже о прочем. Когда такое состояние Божественного созерцания достигнуто, его необходимо поддерживать непрерывно… Можно говорить весь день, дорогие мои, но истина не достигается словами, она достигается практикой! Делать надо, патерас, делать… На этом священном изумлении перед Богом умолкают все духовные проповедники, умолкаю и я…

В дверь раздался стук: пришел доктор, чтобы обследовать старца. Когда мы прощались с ним, он сказал по-русски:

— До свиданя, до свиданя…

Отец Агафодор и я тихо вышли, осторожно прикрыв дверь, не ведая, что видим старца в последний раз. В январе он скончался. Его духовные чада разошлись из монастыря по скитам и кельям. Я очень полюбил этого старца и люблю до сих пор. Господь через отца Харалампия приблизил нас к Афонской традиции, за что я ему сердечно благодарен.


Господи, что есть зло?.. Любовь к себе и ненависть к людям. Иисусе, что есть благо? Ты — истинное и единственное благо, в Котором я ненавижу грехи мои, ибо они не дают душе моей соединиться с Тобою, чтобы в Тебе и через Тебя любить всех людей. Ты сияешь из глаз их, измученных скорбями и горестями, поскольку все они — сыны Божии, но не все познали это так, как те, кто очистил молитвами омраченное грехами сердце свое, омыл слезами замутненные образами мира очи свои, отворил к слышанию уши свои, запечатанные грехом, и ум, порабощенный помыслами, обратил к разумению премудрых словес Твоих. Одних любить, а других ненавидеть — правило мира сего, но любить всех, а наипаче врагов своих, сострадая им в их крайнем невежестве и желая вразумления — заповедь святая Твоя, всеведущий Иисусе, Премудрость Божия. Желаю победить, Господи, всех врагов, которые были или будут, впрочем, не считая их врагами, а благодетелями. Но не тем, что сокрушу их позором или заклеймлю словом, нет, Спасителю мой, но желаю победить их чудесной любовью Твоей, повелевающей сострадать всем людям, печалиться о них и желать им исправления и спасения Божия, ибо это есть единственные врата к восхождению души к Твоим Божественным созерцаниям.



ПОЖАРЫ


Господь Вседержитель, Ты не презрел яслей земных и родился в них, во исполнение пророчеств, где пеленала Тебя, Беспредельного, Пресвятая Матерь Твоя, пеленала и прижимала, любя, к благоговейному чистому сердцу Своему. Умоляю Тебя, не презри сердца моего, этого самого низкого места на земле, в котором прежде находилось стойло дурных помышлений, а ныне я приготовил и прибрал его для Тебя, Высочайшего, и убрал его, словно цветами, молитвой и слезами — для Тебя, Чистейший, дабы Ты родился в нем и возрастал в премудрости и любви Небесной! Смиренно склоняюсь перед Тобою, Владыка, ибо Ты — величайший разум и бесконечная любовь! Словно навоз из стойла, выбросил я из яслей сердца моего грех и смерть, и устлал каменное ложе сердечное нежными побегами веры и упования моего, дабы воссиял Ты во мне во всем величии Твоем, не гнушаясь убожества моего и тесноты моей, сверхнеобъятный Боже! Утешь, молю, истомленный взор мой созерцанием чудеснейшего лика Твоего в глубинах сердечного вертепа моего, сделав его пресветлым чертогом для вечного пребывания Твоего!


Литургия следовала за литургией, составляя основу нашей жизни на Каруле. К нам начали заходить русские паломники, исповедуясь и оставляя поминальные записки с деньгами. Некоторые исповеди выбивали меня из молитвенной колеи на несколько дней. Похоже, паломники смущались исповедовать в России свои грехи и отводили душу на Афоне, разыскивая батюшек, которым они могли бы открыть терзающие их грехи. Но к этим тяжелым исповедям добавилось сильное искушение.

Хотя от ежедневного Причащения душа словно обрела крылья, но исподволь начала ощущаться какая-то сильная сердечная тяжесть, которая стала проявляться в различных телесных недомоганиях. На столике у жертвенника собралась гора поминальных записок от паломников. Читать их приходилось при свечах и бывало на проскомидию и поминовение имен у меня уходило три часа, а сама литургия занимала два часа. Недоумений набиралось все больше и, несмотря на то, что наше финансовое положение улучшилось, благодаря денежным пожертвованиям от паломников, от их исповедей на душе было тревожно и как-то не по себе, словно я взвалил себе на плечи огромный груз, а тащить его не в состоянии. Все это я отложил до встречи с отцом Кириллом, надеясь, что он, как духовник, разрешит этот непонятный тупик, в который я попал.

Зимой я сильно простудился и слег с высокой температурой. Лекарств у нас никаких не было, кроме аспирина, который принес отец Христодул. К тому же, словно одна напасть за другой, ночью от продолжительных ливней в крыше образовалась сильная течь. Вода потоком лилась с потолка в комнату. Штукатурка на стене намокла и обвалилась, залив глиной подрясник и рясу, висевшую на гвозде. У меня не нашлось сил, чтобы подняться и устранить течь. В комнате стоял жуткий холод, поскольку печей у нас в каливе не было. Отец Агафодор подставил под течь на чердаке ведра и побежал в келью старца Ефрема на Катунаки. Оттуда он принес тяжелую железную печь, которую установил у меня в комнате. После этого здоровье мое пошло на поправку.

Я лежал, ослабевший, на койке, когда глубокой ночью на Святках меня разбудили крики за окном по-сербски: «Пожар, пожар! Отец Симон, отец Агафодор, на помощь!» Это кричал серб Симеон. В окне полыхало зарево: горела келья архимандрита Стефана. Пламя над кельей, раздуваемое ветром, бушевало сильное. Начали взрываться газовые баллоны, улетая далеко в море. Мы кинулись к горящей церкви. Мой друг решительно разбил узенькое оконце в алтаре и, изогнувшись, боком умудрился пролезть вовнутрь. Он передал мне мощевик, сосуды для литургии, напрестольное Евангелие и крест. Иконы в окно вытащить не удалось и иеромонах вылез обратно. Церковь тут же полностью охватило огнем.

— Где патер Стефан? Где патер Стефан? — раздались крики сбежавшихся греков во главе с монахом Христодулом. — Патер, беги на пристань, посмотри, может старец туда пошел? Не сгорел же он, — крикнул он сверху, поливая из шланга занявшиеся огнем кусты, стараясь, чтобы огонь не подошел снизу к его келье и не распространился по горе. Держа в руках крест, которым крестил пожар, я кинулся на причал. Там спокойно ходил взад-вперед наш карульский подвижник с посохом на плече. На посохе болталась «авоська» с тремя луковицами.

— Отец Стефан, ваша келья горит! Там вас люди ищут, — закричал я, предполагая, что старец в шоке и не слышит.

— Келья горит? Нет, у меня ничего не горит, — спокойно ответил «папа-Краль» и начал насвистывать какую-то мелодию.

— Мы спасли из церкви мощевик, он у отца Агафодора! А вот крест из вашего храма, возьмите…

Я протянул ему церковную святыню. Серб благоговейно взял его и поцеловал.

— Простите, иконы не смогли спасти, окошко очень узенькое…

Отец Стефан словно не расслышал мои объяснения:

— Хорошо, хорошо. Скажи, что я сейчас приду…

Мы продолжали до утра баграми и ломами растаскивать горящие балки и деревянный остов кельи, поливая его водой, которая слабой струей бежала из подведенного сверху шланга, так как вода в бассейне отца Христодула почти закончилась. К четырем часам утра к пристани причалило пожарное судно. Пожарники протянули с моря толстый рукав и залили пожар.

Утром нас, не выспавшихся, разбудил наш сосед-грек.

— Отцы, надо соорудить старцу келью, а то холода начинаются!

Он раздал нам молотки и гвозди, сам взял пилу и рулон толстой пленки. Из остатков несгоревших балок и железных листов мы соорудили крохотную комнатку, вставив в нее окно и дверь, которые привезли сверху монахи из кельи Данилеев. Отец Христодул отдал старцу свою железную печь. Тот устроился в келье и, кажется, остался доволен. Еще надели две было спокойно. Часов в одиннадцать ночи, когда мы, придя из Лавры с праздника Крещения Господня, собирались немного отдохнуть, вновь раздались отчаянные крики:

— Пожар! Пожар! Горю! Люди добрые, помогите! — судя по голосу, это снова звал на помощь отец Симеон.

— Не может быть! — недоуменно воскликнул мой друг. — Огня вроде не видно…

Я принюхался:

— Нет, дымом откуда-то снова тянет!

Мы выскочили наружу. Над крышей большой кельи монаха Симеона вырывались первые языки багрового пламени и валил густой дым.

— Отец Симеон и вправду горит!

Агафодор стремглав заспешил вниз, прыгая через три ступеньки. Вслед за ним кинулся и я. Вбежав во двор, мы увидели монаха, поливающего огонь водой со двора из двухлитровой консервной банки из-под томатов.

— Отцы, помогайте! Тушите, тушите скорее огонь! Вон там в углу стоят банки с водой! Берите банки и заливайте пламя! — отчаянно кричал он, бегая босиком по двору, освещенному страшным заревом. — Ботинки мои сгорели, вот беда…

Мы схватили банки и несколько раз плеснули воду в дверной проем, где бушевал сильный огонь. Но вскоре увидели, что этими каплями разрастающееся и гудящее пламя уже не остановить.

— Отец Симеон, бросьте ерундой заниматься! Огонь уже все равно не погасить! Нужно святыни спасать…

С этими словами иеромонах смело кинулся внутрь через другую дверь, прямо в горящее здание. Он хватал со стен иконы и передавал мне. Серб продолжал поливать огонь водой, защищаясь от жара рукавом подрясника. Он словно сошел с ума. Мой напарник вытаскивал богослужебные книги, литургические сосуды и изо всех сил старался спасти из церкви, что можно. Иногда поглядывая вверх, мы видели в зареве пожарища наверху отца Христодула и слышали крики греков: они гасили горящие кусты, которые разом вспыхивали, словно порох, забрасывали их землей и рубили горящие деревья. Огонь уже стоял стеной. В руках у меня осталась икона Божией Матери, у отца Агафодора — какие-то ценные книги. Серб стоял с опущенными руками, безвольно глядя в огонь. Я оглянулся, пламя уже вихрилось с трех сторон: сухие кустарники вспыхивали сразу на несколько метров, как будто их поливали из огнемета, отрезая нам пути к отступлению. Лишь со стороны моря справа огня не было, там зияла пропасть.

— Отец Агафодор, нужно уходить! Чего зря стоять? — крикнул я ему.

Он попытался героически еще что-то вынести из горящей кельи, но языки пламени опалили ему бороду. Мне попалась на глаза узкая дорожка с пылающими углями вдоль обрыва, где полыхали кустарники.

— Здесь можно пробежать, если быстро! — указал я на тропинку, окаймленную пламенем.

Мой друг медлил:

— Но там же огонь…

— Вокруг везде огонь! А в этом направлении все же поменьше… Отец Симеон, не стойте, бегите за нами! — крикнул я оторопевшему монаху.

Место, где мы стояли, заволокло клубами дыма и дышать уже было нечем. Молясь Пресвятой Богородице, я побежал с иконой в огонь, мой друг, подхватив связку книг, кинулся за мной. Бедный серб, шипя от боли, босиком побежал по горящим углям. Опаленные, мы выскочили из пожарища и еле отдышались. Волосы на голове и бороде у нас обгорели. У отца Симеона на подошвах ног вздулись пузыри. Агафодор снял свои ботинки и великодушно предложил их погорельцу.

— Надевайте, отче Симеоне!

Тот, кряхтя, послушно надел их на свои израненные ноги и побрел вверх, убитый горем, в келью к отцу Христодулу. Он был совершенно измотан пережитым. Сильный треск и шипение огня раздалось справа, повыше горящей кельи серба Симеона; словно политая бензином вспыхнула новопостроенная келейка «папы-Краля». Он невозмутимо вышел из огня и встал рядом с нами.

— Батюшка, вы второй раз горите! — обернулся я к нему, освещенному ярким заревом пожара.

— Нет, нет, я не горю! У меня же ничего нет, кроме Господа! Чему там гореть?

Он напевал про себя какую-то сербскую песенку. Кто-то из греков сказал присутствующим:

— Отец Стефан тронулся умом!

Подвижник услышал и разгневался:

— Кто тронулся? Я тронулся? Я с Господом живу, как я могу тронуться?

— Патер, патер, успокойся! Это он пошутил… — успокаивали серба монахи, сбежавшиеся из окрестных келий.

Общим советом все решили вскладчину построить старцу новую келью, но отец Стефан предпочел другое место для своего жительства. Он перешел жить в свою пещеру, и страшно было смотреть на его ночное ложе. Из крупных плоских камней аскет соорудил себе помост. На нем по вечерам он разжигал большой костер, а когда он прогорал, старец убирал угли в сторону и, кинув на горячие камни какое-то тряпье, устраивался там на ночлег. Так он и прожил до тех пор, пока его не увезли почитатели-сербы на родину, где он скончался.

Приближался Панигир в скиту Агиа Анна. Давно зная, что в окрестностях скита обитает наибольшее число монахов-подвижников, которых редко кто видит выходящими из своих келий, я возгорелся духом увидеть святых отцов и преподобных Афонской Горы. Увиденное превзошло все мои ожидания: столько благолепных ликов и почтенных старцев, собранных вместе, я не видел никогда! Куда бы ни обращал я свой взор, повсюду их светлые лица источали смирение и кротость. Словно древние отцы давно ушедших времен молились и праздновали песнопениями святую праведную Анну и праведного Иоакима. На клиросе пело братство Герасимеев из скита Малая Анна, одни из лучших псалтов Святой Горы. Тэрирэм в их исполнении окончательно поверг меня в священный трепет: затаив дыхание, я слушал это ангельское пение не шевелясь. Хотелось, чтобы эти небесные мелодии никогда не заканчивались…

На заре мы возвращались в Карулю, находясь под сильным впечатлением от Панигира. Если празднование в Лавре поражало своей торжественностью, то праздник в скиту Агиа Анна запомнился как самый молитвенный и самый монашеский, поскольку монахов, пришедших в храм, было гораздо больше, чем паломников. И, конечно же, отличительной чертой этого Панигира был аскетизм: столько аскетов, собранных воедино, я не видел ни разу.

Из Русского монастыря нам передали новые книги о старце Паисии, очень коряво переведенные, но, тем не менее, не утратившие глубины помещенных в них высказываний известного старца. Его проникновенные слова и изречения западали в душу, исподволь рождая в ней удивительное ощущение, что роднее и ближе из святых отцов современного Афона я еще не встречал.

В один из зимних дней на Каруле сердце мое ощутило дух старца с какой-то особенной силой. Это благодатное ощущение глубоко умиротворило сердце и изгнало из него все помыслы, оставив яркое переживание присутствия самого старца в нашей келье. Полагая, что это минутное преходящее переживание, я не обращал на него внимания. Трое суток я находился в этом состоянии соединения с духом чтимого мною наставника Святой Горы, а затем исповедал это происшествие иеромонаху Агафодору, опасаясь, не вражеское ли это приражение? После трех дней это реальное переживание присутствия старца стало слабеть и более не повторялось.

Сильно утешенный высказываниями отца Паисия, я начал делать выписки из его книг: «Не отдавайте сердце суете, но посвящайте его Богу». «В основе Евангелия лежит любовь. В основе здравого смысла заложена выгода». «Тот, кто что-то берет, принимает радость человеческую. Тот, кто дает, принимает Божественную радость». «В сострадании сокрыта любовь такой силы, что она больше обычной любви». «Любовь неотделима от смирения. В любви ты находишь смирение и в смирении находишь любовь». «Чтобы любовь возрастала, нужно ее отдавать». Много позже мне довелось найти в высказываниях старца некоторую склонность к политике, как иногда водится у греков, но это не поколебало мою увлеченность личностью отца Паисия.

Вскоре появились переводы книг о старце Порфирии, который мне показался небесным гостем на нашей земле, утвердившим сердце мое своими советами в цельном и возвышенном постижении Бога: «Не делай душу местом скорби, сделай ее священной обителью радости во Святом Духе». «Любовь к Богу выражается прежде всего во внимательности к своему внутреннему устроению». «Если вы живете в добре, то зло не причинит вам вреда! Чем оно сможет вам повредить? Ведь добро непобедимо. Можно научиться зло не видеть и оно исчезнет. Великое искусство заключается в том, чтобы презреть зло, не видеть его, как будто его и нет. Потому что в действительности его и нет: зло — это небытие, и существует только в нашем сознании. А мир — добр. Зло не заденет вас, потому что вас будет наполнять благодать. Вы не видите зло, и оно не может причинить вам никакого вреда. Вот так это будет!» Спасибо тебе, преподобие отче Порфирие!

Отношения монаха Христодула с иеромонахом Агафодором окончательно испортились. Он даже не разговаривал с моим другом. Меня наш благодетель тоже начал избегать. Лишь послушник Илья блаженствовал в греческой келье, делал ладан и прекрасно ладил с начальником Карули.

Отец Агафодор получил письмо от своего друга по академии в Троице-Сергиевой Лавре, иеромонаха Диодора, в котором тот написал, что получил келью от монастыря Ставро-Никита в Карее и живет там уже полгода. Мы поспешили встретиться с ним, обрадованные появлением еще одного русского келиота. Суетливая шумная Карея осталась позади, когда мы поднялись к небольшому домику над дорогой, где нас встретил иеромонах Диодор, молодой парень ученого вида в круглых очках, отлично говоривший, как и мой товарищ, по-гречески. Он в то время с большим энтузиазмом взялся за перевод книг о старце Паисии, издавая в России том за томом.

Теперь мы смогли воспользоваться для чтения его рукописями. Мы зачитывались отлично сделанным переводом бесед и высказываний старца. Приметив во мне особенную любовь к отцу Паисию, новый знакомый предложил мне попроситься в духовные чада к известному духовнику на Афоне, ученику старца Паисия, отцу Исааку Ливаносу. Два раза мы втроем ходили в его келью в Карее, но каждый раз этот монах был в отъезде, исповедуя духовных чад.

— Видно, не судьба, отец Диодор! — сказал я с грустью иеромонаху, когда мы в очередной раз нашли замок на двери кельи.

Тот пожал плечами и ничего не сказал.

— Есть еще один опытный в молитве монах, чадо отца Паисия. Его тоже зовут Паисий. — дал мне совет отец Агафодор. — Если хотите, можно к нему зайти!

Чернобородый, с легкой сединой и живыми черными глазами духовник принял нас на веранде своей кельи. Я попытался через переводчиков поговорить с ним о молитве. Монах долго отнекивался, ссылаясь на свои немощи и неразумие. В конце концов, он все же сказал:

— Наш старец Паисий говорил, что если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, у него нет помощи Божией в спасении. Думаю, вы читали, патерас, высказывание святителя Епифания Кипрского: «Истинному монаху подобает непрестанно молиться и петь в своем сердце» Если монах делает это неленостно в уединении и по мере сил в монастыре, то они равны. Я келиот и поэтому мне ближе уединение. Больше мне нечего вам сказать…

Мы вышли от монаха в молчании. Отец Агафодор спросил:

— Ну, как впечатление, отче?

— Мне кажется с ним легко не поговоришь, больше отмалчивается. Вообще как-то разговор не клеился. Наверно, не хотел открываться, — с грустью высказал я свои предположения.

— Монахи говорят, что он большой молчун. А духовник хороший, — заметил отец Диодор.

Следует сказать, что русскому монаху непросто найти духовника на Афоне, вследствие определенной закрытости монашеских общин, объединившихся вокруг какого-нибудь опытного духовника. Если же старец становится известен на Афоне и за его пределами, то стать его учеником еще сложнее. Когда на Святой Горе увеличилось число искателей молитвы из России, нередко приходилось в Дафни или в Карее слышать среди них такие разговоры:

— Отцы, видели в Кавсокалвии старца? Говорят, еще где-то, то ли в Агиа Анне есть скрытый старец, то ли на Капсале, — басил кто-то из компании русских батюшек.

— Недавно пришли братья с Ватопеда, там возле монастыря живет хороший старец. А то слышно, что у румын есть один древний старец, — тоненьким голоском сообщал молоденький послушник, который, похоже, обегал уже весь Афон. Удивительно, что такие же лица и точно такие же беседы доводилось встречать на Афоне и через пять лет, и через десять…

Весьма кстати в тот период появились первые переводы книг святой жизни удивительного монаха и подвижника старца Иосифа-исихаста. Переводы издал в Троице-Сергиевой Лавре наш давний друг, отец Анастасий, директор известного Лаврского издательства. Они произвели на всех почитателей молитвы, в том числе и на меня, самое сильное впечатление: неудержимо ревностный и мужественный дух великого подвижника воодушевлял к сугубой молитве и горячей ревности к спасению души. Его устав всенощных бдений по четкам с поклонами захватил нас своей строгой устремленностью. То, что в нашей молитвенной жизни до сей поры нащупывалось интуитивно, теперь, благодаря книгам старца Иосифа Исихаста, стало ясным и конкретным. Книги оказали нам огромную поддержку в нашем совместном распорядке и открыли богатый опыт Афонской аскетики и молитвы. На Каруле Господь помог нам встать на ноги в духовной жизни, поведя наши души к молитвенному восхождению со ступеньки на ступеньку великой Небесной лестницы.


Ты служил, Господи, обратившемуся к Тебе народу Божию, возвещая ему спасение, ибо Ты- свет, который явился в мир. А я — тьма, сам себя сделавший тьмою, устремившись безоглядно в мир теней и тьмы. Омой и очисти грехи мои, скрывающие непорочность духа моего, призванного Тобою обрести свободу сынов Божиих и жить ею в Духе Святом и стоять в ней непоколебимо, ибо эта свобода — святой дар Твой заблудшим сынам человеческим, среди которых блуждаю и я, заблудший, со своим замутненным сердцем и взором. Отныне устремлюсь же я, дитя Царства Небесного, из построенного мною царства тьмы к бессмертному Царству Божию на крылах покаянной молитвы и благоговейного созерцания! Пусть будет огненная любовь души моей крепостью этих пламенных крыл, чтобы взлетела она к Тебе, восседающему на высоком престоле моей души и сияющему неизмеримою славой, которую ни око человеческое не видело, и которая на ум человеческий не приходила, ибо вся она за пределами представлений и помышлений гордого и сластолюбивого ума, потому что близок Ты, Боже, всякому смиренному и незлобивому сердцу.



МОНАХ ГРИГОРИЙ


Боже, я — пылинка на Твоей ладони! Дунет ветер искушения — и меня нет. Ничто — тело мое и все помышления мои. Бог есть Дух — это известно мне, но познал я и то, что Твоим животворящим Духом сотворено внутреннее мое. Подобный Тебе во всем, скрыт ничтожной пылинкой тела бессмертный дух мой, сроднившийся по дару Твоему с жизнью вечной. Бессильна смерть против духа моего, потому она и гоняется за ничтожной телесной пылинкой и ничто — все достояние ее. Пока я был раб этой жалкой горстки тела моего, все земное преследовало ее — воры, грабители, врачи, политики, ученые. Но когда пугливая душа моя прилепилась к вечному духу внутри меня, сотворенному Тобою, Боже Живой и Вечный, осталась позади смерть моя, ибо встретил я лицом к лицу бессмертие свое в неколебимом Царстве Святого Духа Твоего, в невечернем свете Пресвятой Троицы, в священном созерцании самих истоков присносущего Божественного бытия.


Пока мы занимались поисками духовника, от знакомых паломников пришло известие, что у отца Херувима конфликт с Русским монастырем зашел так далеко, что духовник, со всем своим братством, вынужден был оставить Новую Фиваиду и перейти к болгарам, которые выделили ему келью неподалеку от Зографской пристани. К нему мы и поехали со всем нашим маленьким братством исповедоваться. Но беседа с кротким и любвеобильным схииеромонахом опечалила меня: он твердо настроился бороться с монастырем и отстаивать свои права.

— Отец Херувим, вон русский Андреевский скит в Карее стоит в запустении. Взял бы ты его и сколько пользы принес бы паломникам из России и нашей стране, чем попусту воевать с Русским монастырем! — уговаривал я своего старого друга и духовника.

— Нет, нет, отец, ты не понимаешь… Во-первых, наш монастырь совершенно не прав и они должны это понять. К тому же зло повсюду набирает силу и нам не следует закрывать на это глаза. Нужно бороться! А во-вторых, Андреевский скит для меня будет очень суетен. Будем жить всем братством с болгарами, они русских любят…

На этом мы расстались. Я вспомнил, как этот милый и кроткий монах когда-то рассказывал мне: «Отче, я в детстве очень мечтал стать генералом. Наверное, это настоящее мое призвание…» Спустя некоторое время старец не удержался у болгар. Константинополь-кий Патриарх настоял на выдворении со Святой Горы «смутьяна» схииеромонаха Херувима и его братства. Монахи рассказывали, что он ездил на прием к Вселенскому Патриарху и тот даже топал на него ногами в сильнейшем гневе. Мягкому и кроткому, но воинственному духовнику отцу Херувиму пришлось вновь уехать в Абхазию, о которой он так тосковал. Это меня сильно опечалило…

По дороге, кружащей среди соснового леса и ухоженных виноградников, мы заглянули в небольшой греческий монастырь, расположенный в глубоком ущелье, куда почти не забредали паломники. Эта крохотная обитель еще не увлеклась лихорадочным строительством и спешным ремонтом монастырских зданий на средства Евросоюза, охватившим многие крупные монастыри.

Тихое уединенное место умиротворяло душу. В маленьком скромном храме мы приложились к чудотворным иконам Божией Матери и уже собрались уходить, когда во дворике монастыря, откуда-то сверху, с балкона, раздался негромкий голос, говоривший по-русски с небольшим акцентом:

— Вы откуда, отцы? Из России?

На балконе стоял худощавый монах лет за шестьдесят, с посеребренной бородой.

— Из России, из Москвы, — ответил отец Агафодор. — А сейчас живем в каливе на Каруле…

— А, из Москвы?.. И еще карульские монахи? Поднимайтесь ко мне, — радушно пригласил монах, распахнув вверху дверь.

Мы поднялись на старую деревянную веранду по лестнице с расшатанными ступенями и присели на скрипящую скамью у стола. Старец принес нам кофе и угощения. Даже на веранде слышался запах лекарств. Я внимательно рассматривал этого человека: худой, слегка сутоловатый, длинная седая борода спускалась на грудь. Он имел болезненный вид, но живые умные глаза смотрели зорко и внимательно. Голос его звучал мягко и предупредительно:

— Меня зовут Григорий. Я монах. Живу здесь уже двадцать лет, — не спеша рассказывал он, аккуратно ставя на стол перед каждым из нас стакан с водой и лукум в тарелке.

— Вы хорошо говорите по-русски! — заметил мой друг.

— Когда-то давно, в двадцатые годы, наша семья выехала из России в Англию. Мой отец румын, а мама — русская. Я родился уже за границей.

— А как вы стали монахом?

Новый знакомый все больше начал интересовать меня.

— В монахи меня постриг отец Софроний в Эссексе. Сейчас он стал известным старцем. Читали его книги?

— Нам очень нравится книга «Старец Силуан». Наверное, это самое лучшее из всего, что написано за последнее время…

Я выжидательно взглянул на монаха.

— Да, это так. Книга очень хорошая. Написана на все времена, — кратко ответил отец Григорий.

— А вы долго жили с отцом Софронием?

Мой вопрос заставил его задуматься:

— Долго. Но моей душе очень хотелось подвизаться на Святой Горе, ничего не смог с собой поделать. Так и уехал от своего духовника, о чем сожалею и буду сожалеть до конца дней своих. Подвизался, пока силы были, в разных местах Афона. А теперь болен, здоровье уходит, жизнь почти исчерпана…

Наш собеседник некоторое время молчал. Где-то вдалеке глухо работала бензопила. Должно быть, рабочие пилили дрова. Затем монах продолжил:

— Но не надежда… И чем более приближаюсь к окончательному завершению своей жизни, тем более постигаю глубину и гениальность духовного постижения своего старца. Трудно, очень трудно найти духовного отца. Поэтому, если найдешь, всемерно получай пользу от общения с ним, развивая свое понимание смысла самого спасения…

Он приумолк снова, глядя с балкона на покрытое голубоватой дымкой горное ущелье.

— Отче, скажите нам духовное слово из опыта вашего общения с отцом Софронием, — в моем голосе невольно прозвучало сочувствие.

— Что мне сказать? Все есть в книгах старца. Я не имею такого словесного дара, как у моего духовного отца. Читайте, и Бог откроет вам суть духовной жизни: «Христос, Свет истинный, просвещает и освещает всякого человека, грядущего в мир». То, что читается в храмах, достаточно для нашего вразумления, — опустив голову и углубившись в себя, негромко ответил наш собеседник.

— Отец Григорий, кроме чтения Евангелия, Псалтири и Часослова, я люблю читать и перечитывать «Старца Силуана». Это повествование очень помогло мне в жизни. Но из трудов отца Софрония у нас переведена только эта книга. А хотелось бы услышать от вас живое слово! — не отступал я.

— О чем ты хочешь услышать? — монах поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— Конечно о спасении, отче! Монашеское слово лучше всяких книг. Скажите как умеете. Постараемся понять…

— Мой духовный отец говорил, что хорошо знать конечную цель нашей жизни, но начинать нужно с малых вещей. Они затем становятся прочным основанием для созидания Божия храма в наших сердцах. Тот, кто хранит целомудрие тела, обретает вечную молодость, а тот, кто хранит целомудрие духа, обретает жизнь вечную. Если ты ищешь Бога, то Христос встречает тебя в сердце и приводит к Отцу, сущему на Небесах…

— А как тогда понять слова Христа (Ин. 14:2), что в доме Отца Моего обителей много?

— Святой Дух, Утешитель, — это обитель и утешение для святых и праведных душ, преображенных благодатью Духа Святого. Христос, Сын Божий, — обитель и блаженство для сынов Божиих, обретших сыноположение и соединившихся со Христом. Отец, Запредельная Истина, — Царство Божие и обитель для вошедших в истину и соединившихся с ней в Божественном созерцании. Каждая обитель имеет множество своих различий…

— Как же прийти к этой истине, если она запредельна? Или одна истина запредельна, а другая — нет?

— Человеку не нужны две истины, нужна только одна и она есть Христос, единый с Отцом, Хлеб вечной жизни, сошедший с Небес Божественной Запредельности. Будучи в теле, всё мы знаем отчасти, поэтому можно сказать, что наше знание недостоверно до тех пор, пока мы не придем к этой единой истине, которая освободит нас от всякой недостоверности. Спасение — это прямое, явное и подлинное постижение абсолютной истины во Христе. Пребывание в этом постижении в соответствии с евангельскими заповедями есть священное богосозерцание в духе любви, возводящей нас к Отцу Небесному, где эта истина находится вне всяких созерцаний.

Христос всегда пребывает в Отце, в то время как мы отвлекли свой ум и начали пребывать в суетном тленном мире. Это и есть изначальный грех. Христос не сделал этой ошибки. Если мы хотим уподобиться нашему Спасителю, мы должны соединиться с Ним, ибо Он есть путь, и истина, и жизнь, а также дверь, ведущая в эту жизнь и истину, та Божественная дверь, через которую мы приходим к Отцу Небесному, чтобы пребывать в Нем. Для этого святые отцы оставили нам все свое духовное наследство. Если представляется возможность, с благоговением углубляйтесь в книги светильников Церкви, чтобы обрести духовное рассуждение и уметь отличить истину от лжи. Рассуждение для монаха — великая сила и есть призвание из тьмы в чудный свет Божий.

— Отче, невозможно прочитать всех отцов и все духовные книги, во всяком случае, для меня… Каков прямой путь к спасению?

— «Боговидение приходит через умное действие души, а не через рассудок»; этому мы учимся у святых отцов. Нам надлежит на опыте постичь Православие, но не интеллектом, а сердцем, и таким образом непосредственно стать самим Православием, которое тогда всецело проявляется в нашей жизни и служит открытию в нас единства со Христом.

Монах, помолчав, налил нам воды в опустевшие стаканы и спросил:

— Хотите еще кофе, патерас?

— Спасибо, отче, греческий кофе очень крепкий. Нам достаточно…

Мне хотелось услышать от монаха как можно больше:

— Отец Григорий, почему наша жизнь с годами становится тяжелее и в ней появляется столько скорбей?

— Потому что мы уходим в неверном направлении, все более привязываясь к преходящему миру и погружаемся в него безоглядно, вместо того чтобы повернуть обратно и вновь соединиться со Христом, Который всегда есть посреди нас. Ум, занятый вещами, — это мирской ум, ведущий к полному рабству человека. Ум, обращенный к Богу, есть просвещенный ум, приводящий к спасению…

— Если можно, скажите, отче, каким становится сердце того, в ком воссиял Христос?

— Наши грехи, подобно знойному ветру-суховею, несут нашу душу по жизни в ложном направлении, тогда как Божественный Промысел зовет нас вернуться ко Христу, нашей единственной опоре, прибежищу и победе на грехом. Монах, у которого в священных чертогах сердца безраздельно царствует Христос, вмещает всех благоговейных верующих, подающих милостыню, и если они прилежны и искренни, он обращает их на путь спасения, наставляя в молитвах и покаянии. Если же таких качеств у них нет, помогает им обрести добродетели исполнением заповедей, столь необходимых для прохождения мытарств. Послушных учеников, которые решились вступить на путь смирения и отречения от своей воли, обучает духовной практике в уединении и открывает им познание истины. Если же у них нет к этому соответствующих дарований и усердия, побуждает к покаянной молитве и отсечению помыслов. Родственников и друзей, любящих духовные наставления и стремящихся услышать слово истины, приводит к Церкви и добрым делам. Всех же иных, которые коснеют в своем самодовольстве и отступлении от православной веры, хранит молитвой для будущего покаяния и пребывает в бесстрастии, печалясь об их участи. Так в чистом сердце монаха открывается совершенная любовь Христова, желающая всем спастись в Царстве Истины. Бог, повелевший из тьмы воссиять свету, озаряет наши сердца дабы просветить нас познанием славы Божией в лице Иисуса Христа (2 Кор. 4:6).

Поняв, что монах Григорий дает полные и зрелые ответы на все мои вопросы, я собрался с духом и задал ему личный вопрос:

— Отче, пока я нахожусь в келье или в горах, куда ухожу молиться с палаткой, то молитва остается внимательной. А когда вступаю в общение с людьми или берусь за труды, то периодически рассеиваюсь, что приводит меня в уныние. Как избавиться от этого? Что посоветуете?

— Только в уединении человек может стать духовной личностью во Христе. Если он не найдет себя в уединении, он не найдет себя нигде. «Ибо кто из человеков знает, что в человеке, кроме духа человеческого, живущего в нем?» Вся духовная практика выполняется со вниманием. Если ты внимателен и углубляешь свою молитвенную практику день ото дня, то ты сможешь пребывать в молитве в любой момент и в любых обстоятельствах. Хорошо уметь молиться в уединении, но еще важнее хранить молитву и в трудах, и в общении с людьми. Большая часть людей, даже монахов, совершенно не берегут сердце от рассеянности и сразу забывают о внимании после молитвенного правила. Те же, кто стяжал непрестанную молитву, также по рассеянности позволяют тонким помыслам незаметно окрадывать ее и таким образом теряют благодать. Как Христос всегда пребывает в Отце, так ум должен быть неисходно утвержден в сердце. Учись не отвлекаться в помыслы даже на секунду. Углубляя и развивая внимание, ты приходишь к Божественному созерцанию и Богопознанию. Пусть это навсегда закрепится в твоем сердце. Береги каждое мгновение духовной жизни! Даже на миг собрать ум и вспомнить о смерти лучше, чем всю жизнь учить и проповедовать о спасении, забывая о том, что все подвержено тлению и смерти. Даже на миг всем сердцем вспомнить о Боге и о любви к людям лучше, чем без конца ублажать свое тело и тешить ум пустым богословствованием, что является лишь проявлением эгоизма. Так, миг за мигом, складываются дни, месяцы и годы нашего духовного восхождения в горняя…

На колокольне монастыря зазвонил колокол, оповещая о вечерне. Закатный луч мягко осветил балкон и наши лица.

— Простите, отцы, мне нужно собираться на службу…

— Отче Григорие, своими словами вы словно озарили мою душу! — сказал я с волнением. — Благословите когда-нибудь еще прийти к вам. Не все мне понятно, но я буду стараться исполнить ваши слова на деле. И благодарю вас, что уделили нам время.

— С Богом, с Богом! Если считаете, что мое несовершенное слово полезно, то приходите, когда сочтете нужным. Помолитесь, чтобы Господь укрепил меня: здоровье мое ухудшается и не знаю, насколько милость Божия еще продлит мои земные дни.

Выйдя из монастыря, я не удержался, чтобы не выразить своего восхищения старцем:

— Хочу записать его слова, пока не забыл! Похоже, этот монах знает больше, чем говорит, — поделился я своим впечатлением с неразлучным моим спутником.

— Кто его знает, что он знает и не говорит? — засмеялся отец Агафодор. — Но то, что он сказал нам, обычные вещи. По мне — обыкновенный монах, живет тихо, нигде не известен…

Но мне неожиданная встреча с этим удивительным человеком виделась по-другому и взволновала меня. На плывущем в Дафни пароме, пристроившись у столика на палубе, я записывал услышанные слова, и снова и снова переживал их, вникая в суть.

Необходимость весной получать новую визу на третий год изменила все мои намерения: к отцу Григорию я тогда не попал, просить о помощи с документами отца Христодула мы уже не решились. Оставалось одно — ехать в Россию. От денежной помощи отца Пимена осталась небольшая сумма, как раз на билеты, но не на гостиницу в Салониках. Моего находчивого друга осенило:

— Батюшка, еще будучи студентом Афинского университета, мы часто ночевали в доме для престарелых. Там врачи всегда давали нам пустые койки. Чтобы не ночевать на скамейках на улице, где может к нам прицепиться полиция, предлагаю поехать в богадельню!

Мне пришлось молча согласиться, — что еще оставалась делать?

Главврач, пожилая женщина-гречанка, любезно предоставила нам, как Афонским монахам, две койки, предупредив, что в комнате будет еще один постоялец, больной монах, святогорец. И действительно, на одной из коек мы увидели старого монаха, который с недоумением смотрел на нас. Узнав, что мы с Афона и поняв, в чем дело, он разрыдался:

— Патерас, ох, патерас, никогда, никогда не попадайте сюда! Лучше на Афоне умирайте, чем в больнице! Здесь дают мне мясо, женщины меня осматривают… Все свое монашество потерял, а здоровья не прибавилось! Воробьи ведь тоже птицы, тоже летают, но это все не то… Вот, такой монах-воробей и я… Надо было на Святой Горе помереть!

Это было душераздирающее зрелище. Я не выдержал:

— Отец Агафодор, хоть где-нибудь переночуем, только не в этом месте, не могу…

Мы вышли на улицу. Стемнело. Уже зажглись уличные фонари, а из окон домов лился мягкий свет. Мой товарищ и я стояли возле какого-то кафе, где сидели довольные улыбающиеся люди, неторопливо беседующие друг с другом. Мы совершенно не знали, что делать дальше.

— Вспомнил! — воскликнул иеромонах. — Есть одна знакомая благодетельница Русского монастыря, немка. Можно к ней попроситься переночевать…

— Это не та ли женщина, которая возила меня с отцом Константином по святым местам в Салониках?

— Конечно она! Другой быть не может! Она собирается в монахини, может быть, и нас примет, — обнадежил меня отец Агафодор.

— А сколько ей лет? Возможно, не очень удобно ее беспокоить? — засомневался я.

— Да она уже старушка! Ей лет пятьдесят точно есть, не меньше!

Его довод показался мне убедительным. Немка Маргарита оказалась смиренной богобоязненной женщиной, в волосах уже пробилась седина. Для нее наше посещение стало шокирующей неожиданностью, но она впустила нас в квартиру, несмотря на поздний час. Затем хозяйка принялась дозваниваться до своего духовника, спрашивая благословение, можно ли ей оставить у себя ночевать двух монахов с Афона? После долгих переговоров, разрешение было получено.

— Отче, припоминаю вас, как вы постарели на Афоне! — приветствовала она меня этими словами. — Пока я для вас приготовлю комнату, пожалуйста, пройдите на балкон.

Мы уселись в полотняные кресла и расслабились. Напротив, через улицу, в большом многоквартирном доме гуляла какая-то молодежная компания. Оттуда доносилась громкая музыка, смех и выкрики подгулявшей компании. Нам пришлось повысить голос, чтобы слышать друг друга. На балкон прибежала взволнованная женщина:

— Ах, отцы, говорите потише! Что соседи могут подумать? Скажут, что я кого-то принимаю…

После чая хозяйка устроила нас в маленькой уютной комнате с иконами. Мое внимание привлекла вначале большая копия иконы Спасителя с удивительным запоминающимся ликом.

— Что это за икона, отец Агафодор? — спросил я, внимательно разглядывая изображение.

— Это Спаситель Синайский, написан восковыми красками. Одна из первых Его икон, — объяснил он.

Меня привлек выразительный лик Спасителя и, особенно, Его глаза.

— Очень впечатляет, оторваться невозможно… Теперь для меня после икон преподобного Андрея Рублева эта — любимая икона! — высказал я свое воодушевление.

Лишь впоследствии мне довелось узнать, что поразившая меня икона — Христос Пантократор — выполнена в стиле Файюмской живописи и является почти портретным списком лика Спасителя середины VI века, исполненная в сильной экспрессивной манере, причем различие в написании глаз толковалось как двойственность богочеловеческой природы Христа. «Непременно приобрету себе такую икону для кельи, чтобы молиться перед ней!» — подумал я. Но утром меня ждало еще одно открытие. Хозяйка куда-то ушла. Прохаживаясь вдоль стен комнаты, я остановился перед другим изображением.

— А это какая икона Матери Божией? — указал я на большую фотокопию иконы Пресвятой Богородицы под стеклом.

— Написана, по преданию, евангелистом Лукой. Называется Иерусалимская.

Агафодор остановился рядом со мной.

— Вам нравится, батюшка?

— Очень. Слов нет! Такая родная…

У меня сама собой вырвалась из сердца молитва:

— Пресвятая Богородица, если есть на то воля Божия, благослови нам хоть когда-нибудь побывать в Иерусалиме и поклониться всем местам, где проходили святые стопы Сына Твоего и Бога нашего!

С большим благоговением я поцеловал икону. Вслед за мной это же сделал и мой друг.

— Отцы, идите чай пить! — раздался голос Маргариты. — Я для вас из кондитерской сладостей привезла.

Мы уселись втроем за стол и принялись, стесняясь хозяйки, за чай и пирожные.

— Дорогие мои гости, мне только что пришла отличная идея! — торжествуя, она посмотрела на нас восторженным взглядом. — Я хочу, чтобы вы поехали в Иерусалим и на Синай! У меня духовник в Синайском монастыре. Передайте ему мое письмо. А на дорогу я вам дам восемьсот долларов, надеюсь, что вам хватит!

Мы не знали, что сказать. Иеромонах, разволновавшись, обратился к хозяйке.

— Уважаемая фрау Маргарита, батюшка только что при мне вслух помолился об этом иконе Иерусалимской Матери Божией, которая находится в вашей комнате, где мы ночевали. Это просто поразительно!

— Ах, вот как! — хозяйка быстро встала и подбежала к телефону. — Позвоню духовнику и расскажу ему о чуде!

Она долго звонила и что-то рассказывала. Потом вернулась к нам.

— Духовник благословляет вашу поездку. Я так рада за вас и за чудо Пресвятой Девы Марии!

Она с доброй улыбкой смотрела на нас. Мы принялись горячо благодарить эту благочестивую женщину, желая ей благодатной жизни в предстоящем ее монашестве. Вместе со своими пожилыми подругами-гречанками она устроила нам торжественные проводы в аэропорту. Старушки крестили нас и вытирали глаза платочками. Недостижимый прежде Иерусалим уже тихим гласом своих благодатных святынь звал нас к себе. Бесконечная жизнь стучалась в наши сердца, окрыленные благодатью.


Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий (Мф. 25:13). Читая слова Божий, некогда полагал я, что бодрствовать, значит не спать ночами, проводя часы ночные в молитвенном ожидании прихода Твоего, возлюбленный Иисусе. И окрадывали меня гнусные помышления мои, злейшие враги души моей, притворяясь близкими друзьями и товарищами. Увели они ее в плен мечтаний и фантазий, обольщая и смущая ее похотями своими. Ныне милостью Твоей, Господи, пробудилась она из небытия, узрев воочию врагов своих, и тут же избавилась от мысленного плена, ибо не дано помышлениям удерживать душу в заточении вопреки воле ее. Постиг, наконец-то и я, последний из всех насельников земной темницы, что бодрствовать — значит хранить свою душу, словно чистую голубку, от скрытых врагов моих, прячущихся по темным углам ума моего — мыслей, пожеланий и мечтаний. Трепещет сердце мое, боясь погасить светильник молитвенного внимания души моей, потому что вся она — очи отверстые в ночном мраке! Ведь в любви своей к Тебе, Сладчайший Иисусе, охвачена она огнем благодати и вопиет Тебе: «Се, гряди, Жених мой, поскольку в светильнике моем много масла и неустанно берегу я для Тебя несказанный свет любви в душе моей!»



ПО ТОНКОМУ ЛЬДУ


Тот, кто любит Тебя, Христе, — мудр. А тот, кто исповедает Тебя делами молитвы и созерцания, поистине блажен. На что мне мудрость мира сего, если нет в ней ни капли любви? Она становится тогда лишь болезненным любопытством, которое пытается подглядеть тайны Божии и присвоить их себе, или же дышит ненавистью к людям, желая через знания свои властвовать над ними. Не такова мудрость Твоя, Христе, ибо вся она есть служение людям во спасение их, когда Ты сообщаешь мудрость Свою душе человеческой. А когда Ты эту смиренную мудрость обращаешь всецело к сердцу человека, становится она тем, что тщетно ищут люди на земле, истязая плоть друг друга, — Небесной любовью, сошедшей из негибнущего Царства Твоего, Царства Истины. Когда же мудрость Твоя, Христе, входит в душу, обретает она крылья всеведения, ибо познает тайны Твои, не ища их и не домогаясь, а получает это превосходное знание, как знак сыновства своего у Отца Небесного. А когда любовь Твоя возгорается в сердце человеческом, все оно замирает, объятое огнем Божественной благодати. Вместе с ним замирает и ум, лишенный помышлений своих, и зрит Тебя, Господи, так, как Ты есть, ибо сказано: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное (1 Кор. 1:27).


С отцом Агафодором мы прилетели в Москву и сразу поехали в Греческое консульство, испытывая тревогу. Только предварительный звонок духовника архимандрита Нектария из Фив внушал надежду. Консул принял нас лично. После короткой десятиминутной беседы, нам поставили визы в паспорта и мы, на дрожащих от радости ногах, покинули кабинет консула. Иеромонах, взволнованный удачей, дозвонился в Фивы и от нас обоих поблагодарил духовника за дружескую помощь. Теперь мы могли заняться своей поездкой в Иерусалим и далее — на Синай.

В кабинете отдела внешних церковных связей Московского Патриархата, отвечающего за зарубежные поездки, выстроилась небольшая очередь. У сотрудницы отдела нас ждало огорчение: тур на одного человека в Иерусалим и Синай стоил 800 долларов, именно столько у нас и было. Пригорюнившись, мы отошли в сторону, не ведая, что делать дальше.

— Почему вы так печальны, батюшки? — этот неожиданный вопрос вывел нас из оцепенения.

Две женщины в летах стояли возле нас, с участием смотря на наши скорбные лица.

— Нам в Греции дали восемьсот долларов, чтобы съездить в Иерусалим помолиться и отвезти письмо в Синайский монастырь, — начал объяснять я. — На один билет у нас деньги есть, а на второй — нет…

— Не беда, — сказала одна из них. — Вот вам деньги на второй билет.

Эта добрая женщина достала из сумки деньги и отсчитала нужную сумму.

— Кого же нам благодарить? Как ваши имена? Позвольте, мы запишем их, чтобы о вас помолиться!

Нам хотелось всемерно отблагодарить наших благодетельниц.

— Благодарите Бога, батюшки! А имена наши простые — Зоя и Неонилла…

Выяснилось, что одна из них работала врачом в Кремлевской больнице, а ее подруга, которая помогла нам деньгами, заведовала прачечным комбинатом в Юго-Западном районе Москвы. Они тоже летели в Иерусалим в первое паломничество, как и мы. До вылета оставалось еще около двух недель.

В Троице-Сергиевой Лавре меня разыскал отец Филадельф.

— Отец Симон, очень хотел с вами повидаться! Расскажите хотя бы в двух словах: как жизнь на Афоне? Не жалеете, что с Кавказа уехали?

— Знаешь, отче, не жалею. Как будто в жизни открылись новые горизонты! Хотя, конечно, на Кавказе прошли мои лучшие годы…

— Батюшка, удивительно: несмотря на то, что мы расстались, я вас чувствую даже на расстоянии! Не знаю, как это правильно выразить… Ну, духом что ли? Как будто не расставались!

— Так ты приезжай к нам, посмотришь жизнь на Святой Горе! — пригласил я своего друга.

— Нет, уже не вырваться мне, нет воли Божией! Нужно маму досматривать, она у меня лежачая…

Мы помолчали.

— Кстати, недавно отец Евстафий приезжал, ко мне зашел. Долго мы с ним кавказскую жизнь вспоминали. Золотое времечко было, жили, можно сказать, душа в душу…

Я внимательно посмотрел на иеромонаха, полагая, что он шутит. Но вид его был серьезен. Время все расставило по местам и теперь прошлое для них казалось самым лучшим периодом их жизни. С сожалением пришлось узнать, что наш любимый батюшка снова в больнице. Но теперь пройти к нему оказалось проще: наша знакомая, врач, привела нас с иеромонахом Агафодором в палату, где лежал отец Кирилл.

— А, отцы-афонцы!

Старец весело посмотрел на нас.

— Куда собрались?

— В Иерусалим, батюшка, благословите!

Я кратко рассказал все обстоятельства нашей поездки.

— А как вы себя чувствуете? Как ваше здоровье?

— Какое мое здоровье? — усмехнулся духовник. — Люди увечат, врачи лечат, а Бог исцеляет! Вот, починят и снова за свое послушание- народ исповедовать!

Он протянул руку к тумбочке и достал три коробки дорогих конфет.

— Что же, Иерусалим — это дело благое, да… Помолитесь, помолитесь там, отцы! Мне уж никак, видно, не побывать снова в этих святых местах. А вы угостите там сестер в Горненском монастыре и передайте поклон от меня игуменье матушке Георгии!..

— Батюшка, а можно нам сейчас поисповедоваться? — спросил я.

— Можно, можно…

Отец Кирилл надел епитрахиль и взял в руку крест. Первым исповедовался отец Агафодор, затем я. На исповеди мне пришлось каяться в том, что покинул Святую Гору и занялся оформлением, кроме необходимой нам греческой визы, еще и визами в Израиль и Египет. Заодно покаялся в том, что не удалось сохранить добрых отношений с греком-зилотом, приютившем нас на Каруле.

— Зилоты? А кто они такие? — батюшка в недоумении снял епитрахиль с моей головы.

Пришлось кратко рассказать о том, что они противники нововведений в Греческой Православной Церкви и не признают Вселенского Патриарха.

— Понятно, понятно… — задумался старец. — Дело это сложное, вы в него не влезайте. Ведь на Афоне служат по старому календарю?

— По-старому, батюшка, — подтвердил я.

— Это хорошо. А то, что не почитают священноначалие, это не годится, да…

Он прочитал разрешительную молитву, снова накрыв меня епитрахилью.

— А Федора Алексеевича своего навестишь? Как он поживает?

Старец изучающе взглянул на меня.

— Обязательно навещу, батюшка. Он сообщает, что всем доволен. Ему помогают две послушницы…

— Ну, надо же, даже две! Так, так… Но ты всегда навещай его, навещай… А в поездках храни молитву и она сохранит тебя всюду, хоть в Иерусалиме, хоть в Египте, да… Особо храни мир душевный, «превосходящий всякий ум», тогда поездка будет на пользу. А то, бывает, поедут по святым местам, а в душе святости-то и нет! Ее снаружи не прилепишь… Плотски мыслящие не согласуются с духовными вещами, почему и написано: «Плотские помышления суть вражда против Бога».

— Простите, батюшка, я тоже поступаю часто по-плотски и совершаю ошибки! Недавно видел в Лавре отца Филадельфа. Рассказывает, что к нему приезжал инок Евстафий, которого пришлось отправить из скита, чтобы избежать войны между ними. И отец Филадельф серьезно уверяет теперь, что у них была тогда настоящая дружба… Каюсь в своей ошибке, батюшка, простите!

— Бог тебя простит, отец Симон! Лучше просто любить всякого человека, чем пытаться искать с ним дружбы, которая зачастую переходит в неприязнь. Такая дружба — пустое дело… Даже когда ты ошибаешься, но держишься благодати, вразумление и исправление приходят изнутри, где пребывает Христос, а не извне. Ошибки не раз приводили людей к покаянию и новым открытиям, такова духовная жизнь: без них никаких знаний не приобретешь! Ошибок не бойся, а бойся в них оставаться, да… Сейчас тебе предстоит находиться в миру, а жизнь в миру — словно хождение по тонкому льду: если идешь быстро, пройдешь, остановишься, — провалишься и утонешь! Так и привязанности: стоит лишь привязаться к чему-нибудь в этом мире, сразу проваливаешься и начинаешь тонуть. Поэтому в миру нельзя задерживаться долго, уразумел?

Отец Кирилл строго сдвинул брови.

— Уразумел, отче, благословите! Только у меня есть еще вопрос: часто мне на Афоне приходится выслушивать тяжелые исповеди, от которых я изнемогаю. К тому же чтение огромного количества записок с денежными пожертвованиями от паломников навалилось на душу такой тяжестью, что я начал сильно болеть, словно камни легли на сердце… Что посоветуете?

— Исповеди — это тяжкий крест всех духовников и от этого никуда не уйти, да… Нужно нести немощи людей, которые приходят к тебе. Священник, которому люди боятся исповедовать свои грехи, втайне считает себя более праведным, чем кающиеся ему люди. Они это чувствуют и больше не приходят к такому духовнику. Необходимо ко всем приходящим на исповедь иметь великое сострадание и любовь. Только тот может понести грехи людей, кто смиряет себя ниже всех, да, ниже всех, отец Симон! А в отношении записок вот что тебе скажу: как же ты берешь деньги от незнакомых людей и надеешься, что не будешь за них отвечать?

Я растерянно пожал плечами. Старец сочувственно положил мне руку на плечо:

— Принимать записки и пожертвования и разбираться с ними — это дело больших монастырей и приходов. А если тебе подают поминать некрещеных младенцев, развратных людей, убийц и закоренелых атеистов и ты надеешься ради денег вымолить их всех своими силами? Не бывать такому, отец Симон, не бывать! Потому вот тебе мой совет: не бери ни записок, ни денег от людей, которых ты не знаешь. А если берешь записки, спрашивай, кто в них записан. Следует быть очень осторожным и внимательным к поминовению незнакомых людей, да… Особенно к тем, кто идет против Бога. Самый тяжкий грех — отрицание Бога и святого Евангелия. Те, кто это проповедуют, ведут к самоубийству нации, отрицая всякую возможность обретения святости в этой жизни. Как их поминать на литургии?

— Понятно, отче, простите… Каюсь еще, что не всегда нахожу нужный духовный совет исповедующимся у меня монахам и послушникам. Хочется тут же ответить, а нужного верного слова нет…

Я понурил голову, ожидая укоризны от старца.

— Не так, отче Симоне, не так делаешь… Господь на наши молитвы и просьбы отвечает таким образом, словно взвешивает каждое наше слово и чувство, ибо «Он возлюбил нас до конца», да… Также должны поступать и мы, духовники, чтобы давать ответ по благодати Божией, а не по своему разумению. Каждый раз, когда мы не соединены с Богом, мы выпадаем из этого духовного общения и становимся плотью, в которой Бог не благоволит жить. А ты по-прежнему от себя пытаешься говорить. Это ошибка, серьезная ошибка, отец Симон!

— Понял, батюшка, простите!

Помолчав, я продолжил:

— Некоторые состоятельные люди, которые приезжают на Афон, жалуются на то, что деньги они жертвуют, а благодати за это не получают…

— Потому что жертвуют не живой скорбящей душе, а на различные фонды и программы, как бы откупаясь от людей и считая эти дела не обязанностью, а своей личной заслугой. Если мы жертвуем ближнему большие средства без любви и сострадания, то ничего этим для себя не приобретаем. Благодать за деньги не купишь, да… А когда мы пожертвуем хотя бы копейку из искренней любви и сострадания, то она будет дороже золотых слитков. Умей это различать, сидя на Каруле, — старец внушительно произнес эти слова, чтобы я крепче вник в их смысл.

— Мне кажется, батюшка, Каруля не совсем благоприятное место для меня, — с сокрушением сердечным признался я. — Уже в душе нет того духовного подъема, который был у меня в Абхазии.

— Отец Симон, не будь тем, кто умирает до того, как дождется благоприятных условий для спасения и совершенного отречения от мира. Не следует искать прошлых духовных состояний. В настоящем уже есть все для того, чтобы жить цельно и спасительно. В прошлом этого уже нет, а будущее еще за горизонтом. Если человек живет цельно и собранно в настоящем, он уподобится Богу, у Которого все и всегда есть одно настоящее. Евангельские заповеди говорят нам, что святость спасения доступна всем и потому требует лишь одного — решимости к спасению. Оно есть то, за что не жалко даже отдать эту временную жизнь, чтобы найти ее в вечности…

— Спасибо вам, батюшка, за духовное утешение! Я так вам благодарен, что вы всегда поддерживаете меня и еще больше рад, что имею возможность хоть изредка видеться с вами. Молю Бога, чтобы Он продлил еще ваши лета на этой земле, — я взял болезненную отекшую руку старца и прижал ее к своим губам. — Помолитесь обо мне, отче!

— А ты помолись обо мне у Гроба Господня! Любиши ли мя, отче Симоне? — с обычной светлой улыбкой, как всегда, спросил старец.

— Очень люблю, отче!

— Стремись к совершенному доверию Богу во всем! В твоей жизни главное — еще впереди!

Иеромонах, услышав, что мы прощаемся, постучав, тоже вошел в комнату. Духовник благословил нас обоих.

— С Богом, отцы, с Богом!

Поскольку у нас еще оставалось время, я поехал в Адлер к заждавшемуся меня отцу, а иеромонах отправился к своим родителям в Харьков. В Адлере удалось пожить неделю: сестры уехали по делам на Псху, а к нам на эти дни перебрался послушник Александр (Санча), чтобы порасспросить побольше об Афоне. Федор Алексеевич, соскучившийся по нашей встрече и наслушавшийся рассказов об афонской жизни, сам начал рассказывать:

— Что с людьми делается? Не понимаю… Стою недавно в очереди в магазине. Впереди старушка, уже вся сморщенная, как грецкий орех. Смотрю, читает книгу: «О чем мы должны говорить?» А дальше написано: «Если вы ищите любовь, то вы должны понимать, о чем говорить с мужчинами…» И дальше всякая чепуха! А то мужики с ума сходить начали. Один такой стоит у нас во дворе и ораторствует: «Скоро жизнь наладится и все будет хорошо!» Слушаю его — дурак, не дурак? Когда она становилась лучше? Только все хуже и хуже. А другие ему поддакивают: «Конечно, все должно быть хорошо. Только бы войны не было!» Не понимают того, что когда войны нет, значит к ней как раз все и готовятся! Это похоже, сын, на то, как если бы кого-то без конца обманывали, а он бы говорил: «Скоро все наладится! Скоро все будет хорошо!» А когда будет хорошо? Когда ограбят до нитки? Видать, для кого в церкви нет Бога, у тех в голове для ума нет места…

— Но где-нибудь на земле есть нормальная жизнь, Федор Алексеевич? — Санча не удержался. — Осталось же еще что-то хорошее?

— Осталось, не спорю. Выхожу как-то во двор воздухом подышать. Вижу, девочка разглядывает обрубок дерева, остальные деревья давно посохли. Она маме и говорит: «Мамочка, какой все-таки мир прекрасный!» Для тех, кто только родился, он прекрасный, потому что другого не знают. А мы-то видели каким он раньше был и каким теперь стал…

— Папа, а ты здесь причащаешься? — меня больше всего волновал этот вопрос.

— Причащаюсь, сын, а как же! Хожу вместе с послушницами в Адлерский храм. Иногда монахи на квартире причащают и исповедывают. Слава Богу за все! И монахам спасибо! Особенно Саше вот этому, никогда меня не забывает… — Александр углубился в питье чая и сделал вид, что не слышит.

— Саша, какие новости в монастыре? — спросил я.

— Ездил я, батюшка, в монастырь, хотел остаться, но передумал. Поставили там меня на огородное послушание. Все бы ничего, да прислали на помощь монахам студенток из какого-то мединститута. Какое там послушание? Бросил все и снова в Адлер уехал. Хочу тоже на Афон податься…

— Давай, Саша, оформляй документы и милости просим к нам на Карулю! В тесноте, да не в обиде. С деньгами поможем!

Не желая того, в этот приезд я очень обидел своего старика. Заметив, что он тщательно перепрятывает в шкафу свою старую одежду, я сказал отцу:

— Пап, зачем ты прячешь эти старые вещи, кому они нужны?

Тогда аскетизм составлял для меня основу всей жизни.

— Как зачем, сын? Разные люди приходят, то монахи незнакомые, то какие-то агенты по свету, по воде — того и гляди, чего-нибудь и не досмотришься, — ответил он, старательно запирая дверцы шкафа на ключ.

— Папа, это уже не смешно! Когда тебя не будет, все это старье выкинут на свалку!

Мне хотелось научить отца не привязываться к вещам, но вместо этого он сел на стул и горько зарыдал, закрыв лицо руками.

— Папа, прости меня, сказал не подумав! — просил я прощения, плача вместе с отцом.

Он долго не мог успокоиться, но, в конце концов, мы примирились. На прощанье я попросил отца беречь себя и пообещал, что буду на связи, еще раз попросив прощения. Каждый раз расставание со старичком было очень болезненным:

— Папа, на Афоне, рядом с нами есть телефон-автомат. Буду стараться звонить тебе время от времени. Когда понадобится что-нибудь, я всегда приеду. Послушницы тоже тебе помогут. Если что, врачи рядом, через дорогу! И прости меня за все…

— Ох, сын, в больницу ни за что не пойду! Навидался я врачей… Бог лечит, а врач калечит, так-то! Уж лучше потерплю, чем с ними связываться… А тебя Бог простит!

В Москве мы вместе с отцом Агафодором проведали наших подвижниц из Абхазии, принятых на Московское подворье игуменьей Фотинией. Радостные сестры, постриженные в инокини, окружили нас:

— Идемте с нами, батюшки. Матушка игуменья благословила накормить вас!

За трапезой мы услышали все новости подворья. У инокини Никифоры начались скорби: монахиня, которую она избрала себе старицей, подружилась с новопоступившей молоденькой послушницей. Из-за этих переживаний жизнь у инокини на подворье пошла вкривь и вкось.

— Сестра Никифора, прошу тебя, ходи на исповедь к отцу Кириллу! Ведь это же искушение. Старец рядом, а ты себе дружбу ищешь среди сестер!

— Ах, батюшка, привязалась я к ней, вот и мучаюсь… Буду стараться!

У инокини Раисы дела пошли в гору: ее назначили старшей по кухне и она ревностно исполняла свое послушание, хотя сама очень желала попасть в скит. Инокиня София во время этой беседы сидела очень серьезная.

— А что нового у тебя, сестра? Не унываешь? — спросил я.

Лица всех присутствующих повернулись к ней.

— Батюшка, а я теперь пасу коров! Сверху осенний дождик поливает, а снизу мокрая трава по колено подрясник мочит… Так по грязи весь день и хожу. А хотела в бухгалтерии трудиться. Матушка перед постригом говорит: «Вот, послушница София прежде в университете преподавала, пусть теперь коров уму-разуму учит!» Понимаю, это она не со зла, а для моего смирения. Матушка меня любит, слава Богу за все! Даже мой папа рад: «Учись, говорит, доченька, всему что скажут! Сам не стал монахом, зато дочь — монахиня…». Он мне всегда говорил: «Без трудностей человек не родится!» Чего унывать? Отец Кирилл всегда душу и укрепит, и поддержит. Вы же нам сказали всегда к батюшке обращаться, когда тяжело…

— Молодец, матушка! Значит, все хорошо?

— Нет, не все хорошо, батюшка! Я долго терпела, а теперь все скажу! — в голосе ее зазвучало волнение. — Одна скорбь все же имеется… Летом сенокос у нас был. Так прислали нам в помощь молодых солдат. Я чуть со стыда не сгорела! Кто всеми этими искушениями занимается? Специально, что ли?

Мне пришлось развести руками…

Архимандрит Пимен, узнав, что мы с иеромонахом в Москве, позвонил мне.

— Отец, хочется тебя увидеть. Я как раз улетаю со Святейшим в Минск. Приезжай в Шереметьево в спецтерминал. Там перед отлетом и поговорим.

Он встретил меня у ворот и привел к багажному отделению, где у горы чемоданов толпились архиереи с сопровождавшими их иподиаконами и секретарями.

— Отец Пимен, да тут народу — не протолкнешься! К тому же ты знаешь, мне с начальством всегда как-то неловко…

— Да кому ты нужен здесь? Никто и внимания не обратит. Скоро Патриарх приедет, а мы пока потолкуем, — сильно заинтересованный, он стал расспрашивать меня о предстоящей поездке в Иерусалим.

Между тем толчея увеличилась: во двор терминала въехал кортеж машин с Патриархом Алексием. Все выстроились у машины, желая получить благословение. Я остался стоять за грудой чемоданов, не желая привлекать к себе внимания. Между тем очередь быстро закончилась и мы остались напротив друг друга, разделенные чемоданами. Святейший поднял голову и посмотрел прямо на меня. На виду у всех я выбрался из-за багажа и через весь двор подошел к Патриарху, красный от стыда, что замешкался у чемоданов.

— Вы кто такой? — глухим сильным голосом спросил Святейший.

— Провожающий… — робко произнес я, поражаясь своему неуверенному голосу.

— А откуда? — он внимательно изучал меня пронизывающим взглядом.

— С Афона…

— Ну, Бог благословит…

Это была последняя встреча с Патриархом Алексием, достойно пронесшим свой нелегкий крест Патриаршества в самые жуткие годы российской смуты. Возглавляемые им торжественные литургии в Свято-Троицкой Лавре навсегда остались в моей памяти. Бывало, Святейший, читая по памяти молитвы, слегка ошибался. Он всегда просил в конце у всех сослужащих с ним архиереев, архимандритов и иеромонахов прощение: «Простите меня, отцы и братья, в чем я ошибся…»

Ко мне подошел мой друг. Я не удержался:

— Отец Пимен, а ты говорил, что меня никто не заметит, — пожаловался я.

Тот молча развел руками:

— Ну-ну, бывает, бывает…

В последние дни нас пригласил посетить Дивеево на издательской «Ниве» наш давний друг Анастасий из Троице-Сергиевой Лавры. В дорогу я взял книгу «Записи священника Александра Ельчанинова» и читал ее до тех пор, пока вдали не показались главы монастыря. Теперь эту обитель невозможно было узнать. Возрожденная из руин святыня сияла во всем великолепии своих величественных храмов. Канавка Матери Божией, очищенная монахинями и пройденная множеством ног верующего народа, как и прежде воодушевляла сердце живой и радостной благодатью Пресвятой Богородицы. Святые мощи преподобного Серафима теперь притягивали в Дивеево тысячи верующих со всех уголков России. От обилия паломников рябило в глазах. По-прежнему благодатный Покров Пресвятой Богородицы, словно неотмирным куполом, покрывал этот уголок Русской земли.

В воротах монастыря произошел трогательный случай. Увидев довольно большую толпу нищих, я сказал отцу Агафодору:

— Нужно, отче, подать им милостыню, как мы обычно делаем. Достань наши мелкие деньги!

Он начал раздавать их одним нищим, я — другим. Одна из женщин-нищенок, беря у меня деньги, внезапно спросила:

— Батюшка, а вы не с Афона будете? Больно на вас головные уборы чудные!

— С Афона, с Афона…

Мой ответ растрогал женщину:

— Ой, батюшки мои! Возьмите обратно ваши деньги, а я… а я, — нищенка начала поспешно рыться в своем грязном мешке. — Я сама вам подам на Афон! Возьмите! — она протянула мне десять рублей.

— Я не могу взять от вас деньги, вам нужно на них жить! А мы на Афоне зарабатываем своим трудом, — отказываясь от ее милостыни, сказал я.

— А вы мою денежку отдайте Матери Божией, хорошо? Не отказывайтесь, ради Христа прошу! — стала умолять нищенка.

Ее поступок растрогал меня.

— Ваши деньги я положу у иконы Пресвятой Богородицы в нашем храме! — пообещал я.

С тех пор эта десятка так и лежит под стеклом старой иконы в иконостасе.

После омовения в источнике преподобного Серафима, утешенные общением со святой обителью и ее благодатью, мы отправились в обратный путь. В дороге отец Анастасий задавал вопросы:

— Расскажите, отцы, какое у вас впечатление от греков? У вас уже сложилось представление о монахах на Афоне?

— Отец Анастасий, чем о них слушать много слов, лучше один раз приехать. Это стоит сделать, не пожалеете! Там очень высокая культура православного духа: я ни разу не видел греков ссорящихся или даже повышающих голос на брата-монаха. Когда они о чем-либо спорят, по-восточному жарко и горячо, никогда не гневаются, а по окончании спора дружно идут вместе пить кофе. Но самое главное, конечно, их подвижники и молитвенники, очень сильные старцы! — высказал я свои наблюдения.

— А что скажешь, Симон, как по сравнению с греками отец Кирилл?

Архимандрит с любопытством взглянул на меня.

— Знаешь, отец Анастасий, если бы наш батюшка жил на Афоне, то он там был бы тоже великим духовным светильником, и я бы вновь выбрал только его, несмотря на то, что там много великих духовников. Молитва у них выше, а наши старцы все же помудрее будут! — с глубоким чувством ответил я.

— Подвизаются они сильно, это так, — заговорил отец Агафодор, поддержав меня. — Но много есть и такого, чего не хочешь знать! Иногда строят кельи, словно виллы у богачей. Мне один старец говорил, что если бы православные подвизались так, как подвизаются тибетские монахи, то в Православии все были бы святыми!

— Ну, в буддизме рога и копыта торчат по всем углам, несмотря на все самоистязания и восточную логику! Это они своим учением Запад прельщают, скрыв его сущность. А коснешься Тибета или Индии, как оно есть, то от их синюшных морд и когтей душу воротит! Плетут свою философию, думаешь — умно написано, а потом такой бред начинается, что просто тошно… Начинают, вроде, здраво, а заканчивают заклинаниями своих демонов. А их отшельники — обычные наркоманы, без гашиша — ни шагу… Одно слово — мерзость запустения! Так, отец Симон?

— Так, отче, все так и есть, — согласился я, любуясь весенними лесами, мелькающими за окном машины.

Радостное чувство, что в России есть такие преподобные, как батюшка Серафим, и такие благодатные обители, как Дивеево, сопровождало нас в пути.


Дивны дела Твои, Господи! Когда возрастал я, то все тянул к себе, чтобы защитить тело мое. Когда подрастал, то пытался всемерно укрепить эгоизм души моей. А когда пришел в пору зрелости, то озаботился тем, чтобы возвеличить ум свой над умами других людей. Но коснулась меня искра благодати Твоей и ныне снова я родился в Тебе, Боже, где все вижу иначе и по-иному поступаю. Когда возрастает душа в сострадании, то стремлюсь все отдать, что имеет тело мое. Когда укрепляюсь в цельности духа моего, то прихожу к полному отречению от душевного эгоизма. А в пору зрелости духовной всецело отрекаюсь и от души моей, вплоть до ненависти к ней, и от гордых помышлений ума моего, ибо нахожу опору лишь в Божественной благодати, которая вся — премудрость, вся — любовь и вся — блаженство! Где теперь себялюбие, где эгоизм, где самомнение? Наг пришел я в этот мир и нищим духом уйду из него, облеченный в нетварный свет Царства Твоего, Христе, Царства неизмеримой Божественной вечности.



ИЕРУСАЛИМ И СИНАЙ


Иисусе, сокровище сердца моего, что есть целомудрие ради Тебя? Мир и радость во Святом Духе. Что есть умерщвление страстей ради Тебя? Благодать Божия не в слове, а в силе. Что есть отсечение всех помышлений ради Тебя, Иисусе Сладчайший? Свет Небесный, воссиявший в душе, озаряющий сердце и просвещающий Богосозерцанием духовные очи сердца и познанием слова Божия — ум человеческий. Ты, Господи, смиренно ходил некогда среди людей, нося в Себе Духа Святого. А ныне те, кто в смирении стяжал этого Духа, становятся друзьями Твоими и сынами Отца Небесного, соединяясь с Тобою через священное созерцание. Ты, Христе, чист и свят, но Ты долготерпелив, ибо ждешь из вечности, чтобы даже я, последний грешник, стал чист сердцем, и, оскверненный мысленными грехами, стал свят умом. Потому что Ты сказал (Мф. 5:8): Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. И кто чист сердцем, если он не сын Божий? И кто свят умом, если он не носит в себе Духа Божия и не распространяет благоухание мира Его повсюду? Разве есть что-либо выше сыновства у Отца Небесного, чего даже Ангелы не имеют? Поистине держусь всем дыханием духа моего за святые заповеди Твои, через которые Ты сотворил нас и продолжаешь творить сынами Своими (Мф. 5:9): Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.


В Иерусалим мы собрались быстро — у нас не было никаких вещей. Хороший знакомый нашего врача из «Кремлевки» вез нас в аэропорт. Поглядывая на меня сбоку, он говорил:

— Батюшка, как жить по совести? Простите за вопрос…

— По совести — значит делать лишь то, что она подсказывает: нужно уметь ее слушать.

Краткий ответ не удовлетворил водителя:

— А как ее слушать, батюшка?

По характеру он оказался человек дотошный.

— Душой, конечно. Потому что она хочет Божиего, а совесть и есть голос Бога.

— А если душа пива хочет, батюшка? Это правильно?

Мы с отцом Агафодором, не удержавшись, рассмеялись.

— Нет, не правильно! Это желание не души, а плоти…

— Ага, вот оно как… Понятно!

Водитель лихо подкатил к залу вылета пассажиров.

— Доброго вам пути!

В аэропорту Шереметьево ко мне подошла верующая женщина.

— Батюшка, вы в Израиль летите? А в Горненском монастыре будете? Передайте, пожалуйста, Христа ради, вот эту булку черного хлеба монахине Иустине!

Предупрежденный в Патриархии, чтобы не брать никаких передач от провожающих, я спросил:

— А если прицепятся к этой булке, что сказать?

— Ну что вы, батюшка, кто прицепится? А если будут спрашивать, скажите, что купили сами.

Успокоенный, я встал в очередь на регистрацию. Ко мне приблизился служащий рейса на Тель-Авив.

— Цель вашей поездки?

— Паломничество, — ответил я спокойно.

— А что у вас в пакете?

— Булка черного хлеба.

— А зачем вы ее везете в Израиль?

— Монахиня просила привезти.

— А вы сами ее купили или вам передали?

— Сам купил, — твердо сказал я.

— Сами купили? — переспросил израильтянин. — А в каком магазине? Как он называется?

Я замялся.

— Как вам не стыдно! Вы же священник, а обманываете. Я видел, как передали хлеб, — качая головой, сурово сказал агент.

Я молчал. Он сжалился:

— Ладно, проходите. Но обманывать батюшкам нехорошо!

Увидев иеромонаха, благополучно прошедшего такой же допрос, я признался ему:

— Ох, и стыдно же было, отец Агафодор! С этой булкой целая история вышла: пришлось врать и меня раскусили…

— Не нужно было ее брать, отец Симон, ведь предупреждали! — строго заметил мой друг.

— Неудобно было не взять, отче! — оправдывался я.

— Если неудобно, зачем же тогда говорить неправду? Вот, сами и виноваты…

Он был прав, а меня весь полет грызла совесть за то, что начал изворачиваться. «Нет, не должно так вести себя иеромонаху! Прости меня, Господи, впредь так не буду поступать…» — укорял я себя снова и снова.

Из Тель-Авива мы выехали автобусом, полным паломников из России. «Боже мой, я еду по той земле, которую всю прошли драгоценные стопы возлюбленного Христа!» Я не мог сдержать слез, глядя на зеленые холмы с низкорослыми палестинским соснами, сбивающимися кое-где в редкий лесок. Финиковые пальмы бежали за автобусом вдоль дороги.

Сладкий чистый воздух Горненского монастыря пахнул в лицо, когда мы вышли на широкий двор обители с расцветающими кустами мимозы у ограды. Матушка Георгия поила нас чаем и умиленно вздыхала:

— Надо же, с самого Афона отцы приехали! А за подарочек от отца Кирилла спасибо! То-то благодать к нам пожаловала…

Сестры заходили в приемную игуменьи словно по делу, украдкой рассматривая незнакомых Афонских монахов. Некоторые останавливались возле игуменьи:

— Матушка, пусть они нам о молитве расскажут! Когда еще придется услышать?

— Расскажут, расскажут, дайте им после дороги в себя прийти! Вот, батюшка отец Кирилл гостинцы прислал! Не забывает нас, грешных, старец своею любовью…

Матушка хлопотливо ходила вокруг нас, смущенных такой заботой, подливая чай и подкладывая печенье. Мне она чем-то напомнила монахиню Ольгу из Сухуми и сразу стала близкой и родной. Пришлось мне не только в архондарике, но и в автобусах в паломнических рейсах неоднократно говорить сестрам о молитве. Монахини использовали любую возможность разузнать все особенности молитвенной практики.

— Когда и как нам молиться, батюшка, если мы все время в хлопотах с паломниками? Нет времени и сил на правило монашеское, когда же Иисусовой молитвой заниматься? Ни уединения, ни времени на молитву нет, что посоветуете? — их вопросы были выстраданы в бесчисленных послушаниях и в постоянном обслуживании паломников.

— Даже в ежедневных хлопотах можно находить время для того, чтобы собраться и молиться каждый час в течение дня хотя бы пять минут. Это очень поможет душе не впадать в суетливость и сохранить ум и сердце для Бога. — отвечал я. — Если нет ни времени, ни сил на молитву, тогда нужно изощриться, чтобы хранить мир душевный, удерживая внимание от рассеяния посильной молитвой. Когда нет уединения, ни времени на молитву, тогда следует искать их в своем сердце, где всегда присутствует уединение и возможность для Иисусовой молитвы.

Мы подружились с Горненским монастырем прочно и надолго. Началась Страстная седмица. Все эти святые дни мы проводили с иеромонахом в храме Воскресения Христова. Такой благодати, которая встретила нас там, мне не приходилось встречать нигде на земле. Лишь войдя затаив дыхание в храм Гроба Господня, начинаешь впервые глубоко понимать Евангелие, которое становится тогда для сердца, словно заново, живым источником веры и спасения. Несмотря на огромное стечение народа, мы многократно облобызали все святыни и неисходно пребывали в молитве рядом с ними. Из храма не хотелось выходить. Помню, что сердце сразу как будто растворилось в этой невероятной благодати и мгновенно оказалось на Небесах! Запомнилась странным видением строгость богослужения в маленькой коптской церкви, прилепившейся к кувуклии и память о коптских монахах осталась в душе каким-то нерешенным недоумением.

Утром в Великую Пятницу мы попали на крестный ход от Претории ко Гробу Господню. Расторопный отец Агафодор сразу ухватился за крест, который несли священники с возглавлявшим это торжественную скорбную процессию Патриархом Иерусалимским. Меня стразу оттеснили от креста и я бежал за ним вместе с другими паломниками, прыгая со ступеньки на ступеньку и не помня себя от радости. Толчея стояла невообразимая. С этого дня нас с иеромонахом приметили греки-священники храма Воскресения Христова и стали брать на все службы.

Помню трогательный чин погребения Плащаницы, усыпанной лепестками красных роз, во время которого мы с трепетом участвовали в перенесении этой святыни. Долгая и торжественная литургия Великой Субботы захватила нас своей величественностью и предпасхальным настроением. Чтобы не пропустить удивительное схождение благодатного огня, мы остались «ночевать» в храме. Места для сидения долго не удавалось найти, пока молоденький грек-иерей не пригласил нас в алтарь, где мы сидели и молились до самого начала литургии.

К началу схождения благодатного огня мы еле держались на ногах от усталости. Арабы-христиане наполнили воздух выкриками, свистом и барабанным боем. Под свист и вопли какие-то молодые парни устроили пляску, сидя на плечах у своих друзей. Давка все более увеличивалась. Даже в алтаре, где было неимоверно тесно, нас прижали к самому престолу. Впереди стояли две русские паломницы-монахини. Их притиснули к Престолу так, что они вынуждены были опереться на него руками.

— Сестра, грех-то какой! О святой Престол руками касаемся, — сказала негромко одна другой.

— А, ерунда! Освятять! — с южным говором ответила монахиня. — Благодать-то здесь какая, Господи…

Вскоре все эти недоразумения поглотило невиданное зрелище: Патриарх, проверенный полицией и оставшийся в белом подризнике, вошел в кувуклию. В пространстве храма начались вспышки, некоторые лампады загорелись сами собой. У каких-то монахинь, стоящих на балконе, сами собой вспыхнули свечи, которые они держали в руках. Наконец, когда терпение у всех собравшихся было на пределе, Патриарх появился из кувуклии с горящими свечами: суматоха и крики поднялись страшные. В великом ликовании люди казались освещенными благодатным огнем изнутри.

Пасхальная литургия прошла словно в золотом тумане; помню что мы, вместе со служащими иеромонахами, причащали и причащали людей, которым, казалось, не будет конца. Эта Страстная седмица словно переродила нас с отцом Агафодором и наполнила такой духовной силой, что, верилось, можно летать над храмом Воскресения в чистом синем небе и там славить воскресшего Господа. Весь храм предстал мне исполненным Духа Сына Божия, вливающимся в душу, словно река благодати. Вместе с тем удивительное присутствие Пресвятой Богородицы ощущалось в каждом уголке святого храма и собственной души, омытой благодатью, словно веяние чистой, кроткой и нежной материнской любви, исполненной великого сострадания к скорбящим и молящимся в этом храме людям.

Затем нас водили по всем святыням Иерусалима, а также к храму Матери Божией, где монахи подарили нам камешки от Ее гроба. С пением тропарей и Акафистов в переполненном автобусе мы приехали в Вифлеем, где родился Младенец Иисус, побывали в Назарете и на Галилейском море. Повсюду не оставляло ощущение, как будто мы плыли над Святой Землей, не чувствуя ни собственного тела, ни усталости. Назарет — город святого Благовещения, с чудесной базиликой, гора Фавор, с изумительным видом на окрестности и причудливыми облаками над ней, мутный и узкий Иордан, воды которого показались нам Небесной рекой, в которой мы плавали в белых рубахах, гора Блаженств, где Христос произнес свою величайшую Нагорную проповедь, — все это вошло в сердце незабываемым блаженством и живым восприятием всех переживаний исцеленной души, возрожденной в незаходящий свет любви и благодати Христовой.

Опомнились мы лишь тогда, когда пришло время прощания с матушкой игуменьей Георгией и монахинями Горненского монастыря. Матушка сунула нам потихоньку в руку конверт:

— Это вам на дорогу — до Синая добраться и на билеты в Грецию. Храни вас Матерь Божия!

Мы с отцом Агафодором пообещали, что будем переписываться с монастырем, что добросовестно и выполняли еще многие годы. Земля Спасителя медленно скрылась за очередным изжелта-зеленым холмом, и машина покатила вперед по выжженной горячим солнцем местности — в загадочный и непредставимый Синай, встающий на горизонте сиреневыми куполами.

Гора Синай издалека бросилась в глаза. Она походила на стадо сбившихся в кучу каменных овец, которые поднялись к облакам и застыли в вышине неба. Под священной горой, где по склону нескончаемым зигзагом тянулась пустынная тропа к вершине, стоял древний монастырь с Неопалимой Купиной, росшей, по преданию, на том месте, где Бог беседовал с Моисеем из пламени, объявшем терновый куст неопалимым огнем. Высокие кипарисы яркой зеленью оживляли серовато-розовый каменный ландшафт.

Нас встретил духовник монастыря, известный старец архимандрит Павел. Он взял конверт, прочитал письмо и взглянул на нас:

— Удивительно! От будущей монахини Маргариты из Греции приехали монахи даже на Синай? Похвально, очень похвально. Живите, молитесь, подымитесь обязательно на Хорив…

Это восхождение на гору словно окрылило нас; не помню ни жажды, ни опаляющих лучей солнца. В сильном воодушевлении мы стояли на вершине возле храма Святой Троицы. Бесконечные, бурые, опаленные жарой хребты уходили далеко к синему горизонту. Удивительно, что где-то вдали клубились грозовые тучи, и там стояла, как указательный перст с неба, многоцветная радуга. Поистине, во всем этом просторе ощущалось что-то могучее и космическое. Действительно, только здесь мог явиться Бог в облачном столпе пророку Моисею. Спуск с вершины шел другой тропой, прямо вниз, в бездонные провалы к подножию горы.

В монастыре архимандрит Павел дожидался нас:

— А ты, отец Симон, чем намерен заняться? Хочешь послужить литургию? — неожиданно спросил он.

— Отче, я слышал на Афоне, что здесь где-то подвизался старец Паисий. Благословите туда подняться в уединение на два дня. После Иерусалима голова кругом идет, простите…

Я с трепетом ожидал ответа игумена.

— Это скит святых мучеников Галактиона и Эпистимии. Бог тебя благословит! Возьми только ключ у привратника, там сейчас никто не живет… А с нами послужит отец Агафодор, так? — игумен вопросительно взглянул на моего друга.

Я поднялся по гладким, словно обкатанным прибоем наклонным валунам к скиту. В нем жило одно уединение. Со скита открывался прекрасный вид на вершину Хорив, куда Господь сходил в облачном столпе. Раскинув на теплых камнях подрясник, я всем жаждущим сердцем отдался молитве. Облака неподвижно стоя-ли в бездонной синеве. Иногда над головой с шумом проносились дикие голуби. Все пространство в сердце и вовне слилось воедино, сладость покоя не от мира сего охватила душу. Так глубоко и блаженно мне давно не доводилось молиться; волны блаженной радости прокатывались через сердце, подобные зыби Божественного океана — океана невыразимого счастья и Божественной любви.

Горячая благодарность к Богу вспыхнула в сердце с такой силой, что слезы невольно брызнули из глаз. Неперестающий плач сопровождал меня днем и даже ночью. Когда я просыпался, то весь подрясник был облит слезами. Из-за сиреневых гор медленно выкатывался огромный диск солнца. Становилось жарко и душно. Белый круг солнечного диска расплывался за высокими, без очертаний, серо-белыми облаками, истомленными жарой. Снизу, из монастыря, доносился слабый перезвон колоколов. Откуда-то издалека слышался крик пастуха; на далеких склонах гор можно было разглядеть крохотные белые пятна — стада коз и овец, медленно ползущих по ржавым каменным уступам. И снова все словно уходило в какое-то мудрое блаженное забытье, отрезая память от мира паломнической суеты и дорожных путешествий.

За те два дня уединения в келье отца Паисия мой неутомимый спутник успел подняться по жаркой безводной тропе на другую большую вершину, не меньше Хорива, — к гробнице святой великомученицы Екатерины и стал выглядеть в моих глазах настоящим героем. Еще у нас состоялся поход к пещере преподобного Иоанна Лествичника, где мы с глубоким благоговением пропели тропарь и величание преподобному, протянув там несколько четок. А также нас возили в Райфу почтить египетских мучеников.

С немым восторгом напоследок я созерцал лик Спасителя на прославленной иконе в музее монастыря. Христос Пантократор стал моей любимой иконой, и я увез из монастыря несколько фотокопий Его чудотворного лика, написанного в стиле энкаустики — восковыми красками в середине VI века. На прощание игумен подарил нам колечки в память о святой великомученице.

Отец Павел, приметив нашу ревность к уединению, решил от себя сделать нам подарок: он выделил для нас микроавтобус прямиком на монастырское подворье в Каире, увязав нашу поездку с какими-то своими делами. Часов шесть мы мчались по пустыне, когда вдруг увидели вдали гигантский корабль, медленно движущийся среди песков.

— Суэцкий канал! — указал на него водитель-араб. — А вон там — пирамиды!

Далеко, на самом краю пустыни, тремя туманными конусами вздымались удивительные сооружения, о которых я читал еще в детстве. По мере того как мы приближались, они росли на глазах. На въезде в город наша машина свернула куда-то в бок, в ужасающе грязные кварталы, на которые было жутко смотреть. Еще немного поплутав, мы въехали в маленький дворик с аллеей из полузасохших пальм. Старик в полосатой пижаме и домашних тапочках повел нас устраиваться в небольшую комнату с высокими окнами и москитной сеткой, которая нисколько не мешала москитам жалить нас всю ночь. В помещении стоял застарелый запах пыли и запущенности.

Вечерело… Мы поднялись на плоскую крышу подворья: было жарко и душно, как обычно. Убывающий овал луны прятался за высокими тускло-пепельными облаками. С высоких минаретов вопили в радиорупоры пронзительными голосами муэдзины — наступило время вечернего намаза. Возле лица надоедливо жужжали москиты, заставив нас поскорей убраться в комнату.

Утром, пыльным и суматошным, отыскав метро, мы поехали к святым мощам апостола Марка, находившимся в одном из храмов старого города. Огромное современное здание в форме базилики заставило нас онеметь от изумления: таких величественных церковных сооружений я еще не видел. Двери были открыты и мы вошли внутрь. В зале, размером с хороший стадион, стояли бесчисленные ряды кресел. Перед ними, на большом помосте, возвышалось длинное узкое сооружение, покрытое красной тканью.

— Должно быть, это гробница с мощами апостола Марка! — предположил я и благоговейно поцеловал край странного сооружения.

Лишь потом я увидел за ним ряд стульев и понял, что это всего-навсего длинный стол для заседаний, покрытый до пола красной материей.

— Ну вот тебе и раз, к столу приложился! Пусть же это поклонение тоже примет от меня святой апостол!.. — исправил я свою ошибку.

Мой друг рассмеялся:

— Впервые вижу, батюшка, как из благоговения прикладываются к столу заседаний! Храм же с другой стороны, там должны быть и мощи, предполагаю…

Действительно, вход в храм оказался с другого конца этого здания. Копты, потомки древних египтян, оставляя обувь у двери, входили внутрь, набожно скрестив на груди руки. Внутри стоял богато драпированный тканью престол, высотой по пояс. Приложив к нему склоненные головы, верующие копты углубленно и сосредоточенно молились.

— Здесь, батюшка, самое место, чтобы прикладываться! — иеромонах слегка подтолкнул меня вперед.

Почтив мощи апостола Марка поклонами и лобызанием, мы уселись в углу на коврик, как остальные паломники, и достали четки. Было очень тихо и очень благодатно…


***


В Иерусалиме в Пасху

Сады мимозой пахнут,

Притворы переполнены

И свечи приготовлены,

И сотрясает здание

Людское ожидание,

Когда придел откроется

И Патриарх помолится,

Чтоб Дух Святой излился

На тех, кто Им крестился…


Ты родил меня в этот мир, Господи, и я возжелал красот, дабы усладилась ими душа моя. Словно грянувший гром с ясного неба услышал я тихий и кроткий глас Твой в юности моей, повелевающий мне спасаться от этого мира. И столько любви, нежности и ласки звучало в небесном голосе Твоем, что оставил я эту землю и весь этот мир и всем сердцем прилепился к Тебе, Иисусе! Для чего же Ты тогда укрыл меня голубым покровом небес и под ноги постелил цветы луговые? Для того, чтобы постиг я, неразумный, что весь окружающий меня мир — словно цвет вишневый для духа моего: созреет он и цвет ему уже не нужен, а нужно лишь одно — единение с Тобою, Единый и преблагой Господи! И чтобы не трепетал я, робкий, отрекаясь от мира сего, сказал Ты: «Мужайтесь! Я победил мир». С Тобою, Боже, и мы, дети Твои, устремляемся на эту великую победу — победу духа над плотью, победу свободы духовной над рабством помышлений, победу света Божественной мудрости над тьмою неведения земного. Ей, гряди, Господи Иисусе!



ВОЗВРАЩЕНИЕ


Христе мой, сердце души моей, лишь в Тебе вижу, каким я должен стать и каким я не стал, ибо не в Тебя устремлял я взор свой, зеркало души моей, а в мир сей, подобие тьмы и сущая тьма, несмотря на то, что сияет в нем светило земное. Люди тешат себя доводами, говоря друг другу: «Жизнь прекрасна!» Какая жизнь, возлюбленные мои? Та, которая пожирает саму себя, превращая все в тление? Нет, иная жизнь прекрасна — та, которая благодатна и живет Богом и в Боге! Вот такую жизнь не устает восхвалять сердце мое и еще более Подателя этой жизни — Тебя, Господи. Ведь солнце духа моего — Ты, Христе, и миллионы солнц не сравнятся с беспредельным светом благодати Твоей! В Тебе одном я вижу, как в отражении, изъяны своей души и сердца моего, потому плачу и каюсь и прихожу к любви не плоти и чувств, а к любви Небесной, благодатной и благотворной, в которой обнимает дух мой каждого человека и каждую былинку. А глядя в мир, полностью забываю о том, что я есть источник греха, и порицаю всех, и негодую, и ропщу, видя беззакония мира сего, поистине — комедию греха, как сказал один из блаженных Твоих. Господи, прошу у Тебя мужества понести видение уродливого облика оземленившейся в грехах души моей и слез благодати, чтобы очиститься от грехов, дабы узреть в Тебе свой прекрасный изначальный образ, в котором Ты сотворил меня и которым надлежит мне стать, чтобы уподобиться Тебе через священное созерцание, Сладчайший и Возлюбленный Иисусе!


После недолгих поисков нам удалось отыскать в Каирском пригороде Зейтун Коптскую Церковь Матери Божией, где произошло явление Пресвятой Богородицы во время правления президента Насера. Дева Мария являлась над куполом храма преимущественно ночью в образе сияющей фигуры с младенцем на руках. По бокам, подобно светящимся голубям, реяли Ангелы. Явление происходило в течение месяца при собрании трехсоттысячной толпы, в которой находилось много журналистов и фоторепортеров. Во время явлений совершались исцеления и распространялось Небесное благоухание.

С волнением мы вошли в храм и присели на деревянную скамью. К сердцу подступила такая благодать, что закружилась голова, а молитва сама начала сильно пульсировать в груди. Такое явное присутствие благодати ощущалось лишь в Иерусалиме, на Гробе Матери Божией. Насытившись ненасытной радостью небесного благоволения, воздвизающегося над всем этим местом, мы медленно вышли из маленькой скромной церкви. Теперь даже грязный и безобразный город казался совсем другим: по-восточному живописным и экзотичным, а мужчины в длинных рубахах и женщины в длинных платьях — монахами и монахинями.

Любознательный отец Агафодор разузнал, где в Каире останавливалось Святое Семейство — Пресвятая Мария с Младенцем Христом и праведный Иосиф. Крохотная церковь за долгое время совсем ушла под землю и превратилась в пещерный храм. Там мы оставались до вечера, пока сумерки не поползли по сумрачным диковатым улочкам старого Каира. Рядом находился храм великомученика Георгия с орудиями его пыток, на которые невозможно было смотреть без содрогания. Поздно вечером, поплутав по замусоренным переулкам, нам удалось добраться до Синайского подворья, где нас ожидали старые знакомые — каирские москиты.

Одними из лучших людей, с которыми Бог привел познакомиться, оказалась семья протоиерея Димитрия Нецветаева. Нам посчастливилось встретиться со священником в храме русского подворья великомученика Димитрия Солунского. Он сразу забрал нас к себе домой на маленьком автомобиле, ловко маневрируя по задымленным грохочущим улицам, забитым повозками с осликами, мотоциклами, автомобилями, автобусами и спешащими рядом с нами и наперерез всякому движению людьми.

— Главное, отцы, домой доехать благополучно! Страшно, как на фронте! Не понимаю только, как они не бьются… — говорил протоиерей, искусно уклоняясь от скопища автомашин, отчаянно сигналящих друг другу.

Познакомив со своей семьей и угостив нас радушно ужином, отец Димитрий попросил иеромонаха и меня подготовиться к утренней литургии по четкам. Утро застало нас у священного престола, где служили мы втроем. Семья священника стояла на клиросе, а в храме присутствовали верующие — дети и внуки русских эмигрантов первой волны эмиграции двадцатых годов, После богослужения последовал дружеский совместный чай с прихожанами.

— Живем мы дружно и молитвенно… — рассказывал отец Димитрий. — Служим, молимся, людям помогаем. Так вот и состарился здесь, на Каирском подворье. Присмотришься, время как будто стоит, а потом глядь — двадцать лет как ни бывало! Уже и дети взрослыми стали… Конечно, трудно бывает: иной раз кто-нибудь из русских эмигрантов деньгами поможет. Сами, отцы, понимаете: то крышу надо починить, то ремонт церкви требуется сделать. Деньги тают, как сливочное масло на горячем тосте…

Он усмехнулся, придвигая нам поджаренный хлеб и масло.

— Хотя есть здесь и недоброжелатели… Впрочем, где их не бывает? Живут-то здесь, в основном, иноверцы. Копты тоже часто к нам заходят, хорошие, надо сказать, люди. Истинные исповедники христианства в наше время. Ведь у них у всех кресты на запястьях должны быть наколоты, чтобы легко опознать было. Очень их люблю и жалею…

Протоиерей подлил нам чаю и спросил:

— Небось, у вас на Афоне — тишь и благодать?

— Всяко бывает, отец Димитрий! То тишь и благодать, то такие искушения враг наводит, что хоть беги, куда глаза глядят, — отозвался я.

— Да уж, читали о вашей жизни… У всех свои скорби! Это верно, — согласился священник. — Нам с матушкой тоже заботу Бог послал: одних детей женить нужно, других замуж выдавать… Ведь в Каире жизнь не сахар, приходится все терпеть, с Божией помощью!

Священник взглянул на нас.

— А в коптские монастыри не желаете съездить?

Видя наше недоумение, отец Димитрий улыбнулся:

— Не переживайте, ведь там святые мощи великих подвижников первых веков христианства в Египте: преподобного Макария Египетского, Иоанна Колова, Псоя Великого и другие святыни. Согласны? Значит, завтра и поедем. Места эти называются Вади-аль-Натрун, там в древности селитру добывали… Монастыри, которые мы, дай Бог, посетим, известные: Эль-Барамос, Эль-Сурьян, Абу Макар и Анба-Бишой.

После Иерусалима и Синая египетские отцы и места их великих подвигов, о чем я с упоением читал в юности в Древнем Патерике, для меня стали вторым центром по святости. Нестяжательная жизнь коптских монахов стала для меня образцом бесстрастия: полное отсутствие золота и серебра в храмах, скромные священнические облачения, простота и беспопечительность монашеской жизни глубоко тронули меня. Смелое исповедничество христианства, вплоть до мученичества, в непростых условиях враждебного окружения убедило мою душу в несгибаемости человеческого духа, его мужественной красоты, стойкости и верности Христу в любых обстоятельствах и в любом окружении. Но более всего привлекло мое сердце то, что в этой земле три с половиной года жило Святое Семейство, а церковь явления Матери Божией в Зейтуне запомнилась своей необыкновенной благодатной радостью. Время, проведенное в молитвах у великих святынь, пролетело быстро.

— Ну, что, отцы, намолились вдоволь? — через несколько дней спросил протоиерей. — Пора в путь: вам на Афон собираться, а мне в Москву лететь по делам, Отдел внешних церковных связей Патриархии вызывает… От супруги моей возьмите на дорогу две баночки красной икры, подарите кому-нибудь. А вот этот конвертик возьмите от нас на память — поминайте нашу семью… Возьмите, возьмите! — настоял он, заметив, что я не намерен брать от него деньги.

Утром наши пути разошлись навсегда, а память об отце Димитрии и его семье осталась хорошая, трогательная и чистая…

Переполненные впечатлениями, мы вернулись на Афон. Опять знакомое, жаркое, словно выцветшее небо с безводными легкими облачками и свежая, зыблющая поверхность моря, усеянная рыбацкими лодками. Тем временем в Лавре произошли большие изменения: игуменом на Духовном Соборе был избран архимандрит Парфений — еще не старый монах с большими административными способностями. Он тут же отклонил решение Собора монастыря предоставить келью преподобного Антония Великого двум русским иеромонахам.

Мы спешно отправились в Лавру, взяв в подарок две банки икры для соборных старцев. Они качали седыми головами, обещали помощь. После монастырской трапезы кто-то из монахов заметил дым над кельей святителя Григория Паламы, возвышавшейся в пятистах метрах над монастырем на большом скальном гребне. Отец Агафодор, не мешкая, ринулся вверх.

— Батюшка, оставайтесь внизу! А я бегом, чтобы успеть!

Он и еще несколько молодых монахов кинулись вверх по тропе. Остальные, в том числе и я, наблюдали за происходящим. Через полчаса дым начал слабеть и затем прекратился. Вскоре появился испачканный сажей иеромонах, вслед за ним спускались усталые монахи.

— От костра какого-то паломника пожар начался. Слава Богу, успели потушить, — рассказал он.

Греки смотрели на него с уважением. Наши доброжелатели из состава Собора усердно просили нового игумена за нас, говоря, что эти русские — хорошие. Но архимандрит дал твердый ответ:

— Пусть эти русские и хорошие, но вслед за ними приедут другие русские, которые не будут такими хорошими, как эти! Поэтому келья им не благословляется…

Такое известие перекрывало нам все возможности поселиться в афонских лесах, где климат несомненно был более здоровым, чем на Каруле. Хотя наш друг из кельи старца Ефрема на Катунаках теперь стал секретарем в монастырской канцелярии, но и он ничем не мог нам помочь.

— Отец Агафодор, спроси у него: понравилась ли старцам красная икра? — попросил я своего друга.

Он перевел, смеясь, ответ секретаря:

— Они говорят, что похожа на лягушачью…

Поборов уныние, овладевшее нами после отказа в Лавре, нам пришлось обратиться за помощью в Русский монастырь. Игумен, отец Иеремия, принял нас приветливо:

— Здоровье плохое на Каруле? Понимаю, понимаю… Если хотите к нам на келью перейти, спросите отца Меркурия. Я не против…

Духовник внимательно выслушал нашу просьбу:

— Ну, что же, если отец игумен не против, то мы обсудим вашу просьбу на Духовном Соборе. Пока живите на Каруле. Мы вам сообщим о решении монастыря…

Здесь наше дело тоже повисло в воздухе.

Ненасытимая жажда молитвы после Иерусалима и Египта заставила меня подняться в скалы Афона. Набрав в большой пластиковый бак десять литров воды, плескавшейся за спиной, вместе с отцом Агафодором и послушником Ильей, помогавшими мне нести продукты, я упрямо полз вверх по белым пыльным скалам.

— Батюшка, ну зачем вы на такую кручу лезете? — не выдержал Илья. — Можно ведь и на полянках палатку поставить…

— Ставил уже, там всегда кто-нибудь бродит из греков или румын, потом расспросов не оберешься! — ответил я сверху, осыпаемый мелкой мраморной крошкой, которую со скал сдувал ветер.

— Где-то здесь должна быть пещера монаха Пахомия, как мне отцы из Кавсокаливии говорили, — вспомнил иеромонах.

— Этот серб был великим подвижником! — откликнулся я. — О нем хорошо написано в книге монаха, святогорца Антония. Отцы, дорогие, прошу, давайте вместе поищем эти пещеры, они должны быть где-то рядом!

На мое предложение отец Агафодор с готовностью согласился, а послушник недовольно поморщился, но тоже пошел вслед за нами. Через полчаса утомительного лазания по густым и страшно колючим кустам, мы вышли к скальным мраморным стенам, круто уходящим к самой вершине Афона. Первая пещера, обнаруженная нами, оказалась двухъярусной: ее своды перекрывали старые дубовые балки, составлявшие когда-то настил для живущих в ней монахов. Рядом располагалась пещерка поменьше. Но моя радость от этого открытия уникальных уединенных пещер сменилась унынием: эти места посещали люди и даже неоднократно — виднелись следы от свеч и кое-где стояли по скальным выступам бумажные иконочки.

— Батюшка, не унывайте, я слышал от старых монахов, что сам отец Пахомий удалялся в другую пещеру на большой высоте, куда никто не мог подняться кроме него. Говорят, что Лавра дала ему длинную веревку, по которой он поднимался в свое скрытое убежище. Так что дело за вами, — утешил меня мой друг.

— Что же, будем искать… — с улыбкой заметил я, осматривая скалы.

В душе появилась надежда отыскать свою пещеру. Отпустив усталых помощников, я ревностно принялся исследовать местность. Но сколько ни пытался я вскарабкаться по вертикальным каменным стенам, мне не удавалось взобраться наверх. «Придется отложить подъем в Пахомиевский приют до другого раза…» Приняв это решение, я отложил поиски, а вскоре в сторонке от пещер набрел на небольшой гротик, защищавший от ветра и дождя. Набросав внутрь сосновых веток, я с трудом смог поместиться в нем в своей одноместной палатке. Ночью поднялся ужасающий ураган. Ветер, обтекая вершину Афона, развивал огромную скорость и ревел в скалах с воем взлетающего реактивного самолета. Однако место, в котором укрыл меня найденный грот, защищал от ветра большой каменный монолит. И мне оставалось лишь с ужасом прислушиваться к реву урагана, который смел бы меня со скал вместе с палаткой, не найди я это крохотное убежище.

Почему-то на Афоне мне только в тесной маленькой палатке, при тусклом свете крохотной свечи перед бумажной иконочкой Пресвятой Богородицы, становилось так отрадно и утешительно, как ни в каком ином месте. В горном безлюдье в душе рождалась какая-то особая духовная трезвость, замечающая любое движение самого мельчайшего помысла или рассеянности. Только в уединении сердцу открывалась простая и безначальная тайна духовной жизни: если мы живем в миру и миром, то мы мертвы в Боге и для Бога. Под рев разыгравшегося урагана мне вспоминались строки из прочитанных книг, что подвижничество — суть Православия, потому что Богопознание есть вдохновенный подвиг человеческой души. Все больше и больше в этих лесных дебрях сердце мое убеждалось в том, что христианство без аскетики телесной и умной, — не истинно.

Когда я сравнивал свою размеренную жизнь на Каруле с ее ежедневными богослужениями, ко мне пришло познание того, что аскетика есть практическое воплощение всей нашей молитвенной жизни и нашего посильного приближения к Богопознанию. Все внутреннее пространство сердца стало всецело молитвенным словом или безмолвной молитвой, через которую, обогащая и укрепляя его благодатью, открывался безначальный и беспредельный Христос, ставший в нем безраздельно всем, без каких бы то ни было движений ума.

С этого времени пришла уверенность, что самодвижная молитва, пройдя множество испытаний и искушений, утвердилась в сердечной глубине прочно и неисходно, став источником нескончаемой тихой радости, постоянно согревающей душу. Волновало лишь то, что скрывалось за этой молитвой, словно она была лишь дверью к чему-то неведомому и непредставимому, где пребывал Бог. Как будто на какой-то краткий миг эта дверь приоткрылась, и изумленный ум на мгновение остановился, пораженный невиданным зрелищем удивительной неизменности Божественного Духа, в Котором жила сама любовь, вернее, весь Он был одной любовью.

Все последующие дни я пытался закрепить и усвоить это дивное видение, но самому войти еще раз в такое состояние мне не удавалось, поэтому я оставил свои попытки и пребывал в непрестанной молитве, следя за умом и не давая ему впасть в рассеянность или сонливость, в которые он норовил уклониться, лишенный всех помыслов. «Непременно нужно встретиться с отцом Григорием и посоветоваться с ним, когда спущусь вниз, лишь бы только он был жив…» С этим намерением, когда закончились сухари, я спустился на Карулю.

Потребность увидеть монаха Григория, поделиться своими переживаниями и открыться ему, как опытному монаху, звала меня неудержимо в этот уединенный, спрятанный от людей маленький монастырь. Отец Агафодор сопровождал меня до обители, оставшись ожидать моего возвращения за ее стенами. Привычный запах лекарств напомнил о себе еще на лестнице. Старец сильно сдавал и это было заметно по его усталому лицу с темными кругами под глазами. Но духом он оставался бодр:

— Рассказывай, рассказывай, патер. Только говори самое главное… — с сильной одышкой сказал отец Григорий, сидя в старом потертом кресле с пологой спинкой, дышал он трудно и было до слез жалко смотреть на него. — Где был? Где сейчас живешь? На своей Каруле?

— Бог привел, отче, помолиться в Иерусалиме, на Синае и в Каире. Как-то само собой получилось, я даже не ожидал, что это возможно. А с Карули будем уходить, здоровье мое становится хуже и хуже. Лавра дала нам келью на Керасьях, но денег нет, чтобы ее восстановить. Просим поэтому келью у Русского монастыря…

— С Афона монахи ездят, бывает, ко Гробу Господню, и на Синай. А насчет Каира не слышал, — монах через силу улыбнулся. — Что теперь хочешь узнать?

Я, волнуясь, рассказал о своем кавказском молитвенном опыте и любимом старце, отце Кирилле, и как оказался на Афоне, пытаясь передать свое понимание происшедших событий. Подвижник слушал, полузакрыв глаза и покачивая головой в такт этим рассуждениям. Должно быть, в моем повествовании проскользнули нотки тщеславия, потому что сказал он совершенно не то, что я предполагал.

— Знаешь, отец Симон, что говорят об этом святые отцы? «Нет ничего беднее разума, рассуждающего о Божественном без Божественного освящения»! Глупо гордиться благословением старца и приходом первой молитвенной благодати, а также считать, что этого достаточно для обожения своего духа. Поскольку все мы погружены в бесчисленные грехи, вызывающие нескончаемые скорби, наша душа начинает стремиться к спасению, пытаясь выплыть из моря греховной жизни. Как же выплыть из этого греховного моря? Следует почувствовать такое же отвращение к делам мира сего, какое мы чувствуем к предателю. Бойся даже малейшего греха, помня, что небольшая искра может сжечь целый лес. Без строгого соблюдения евангельских заповедей начинает заживо гнить душа и разрушается сама основа духовной жизни. Поэтому заповеди Христовы поставь во главу угла! Говоря в общем, можно сказать, что к Богу приходят два типа людей. У одних сердце и ум, будучи неповрежденными, требуют прямого постижения истины, и они быстро стяжают благодать и просвещение духа. У других душевные недуги велики и они ищут в Боге непосредственного исцеления и лишь затем приходят к осознанию необходимости спасения. Поэтому их путь требует постепенности. Тот, кто поставил себе эту святую цель спасения, должен вначале услышать о практике покаянной молитвы и узнать ее. Этот этап ты прошел более или менее благополучно. Затем то, что узнано, следует выполнять с полным усердием и рассуждением, чтобы, в конце концов, овладеть священным созерцанием. Практика молитвы и созерцания должна принести плоды прямо в этой жизни, потому что в ином мире уже поздно что-либо практиковать, иначе придется уйти из нее, подобно слепцу, падающему в пропасть.

Я молчал, не ожидая такого поворота в нашей беседе. Затем, преодолев нерешительность, спросил:

— Хотелось бы услышать от вас совет, отче Григорие, как проходить искушения в молитвенной практике, и ваше слово о том, как понимать священное созерцание? Во время долгой молитвы душа моя испытывает состояния глубокого покоя и вновь их теряет. Что это такое? — я высказал свои сокровенные недоумения, чувствуя духовную близость к этому престарелому молитвеннику.

— Патер, есть хороший русский перевод греческого Добротолюбия, его и читай. Особенно, главы преподобного Каллиста Ангеликуда. Мне ни в коей мере не сравниться с этим святым угодником Божиим, — он то ли испытывал меня, то ли колебался с ответом, не вполне доверяя мне.

— Геронда, сейчас трудно услышать живое слово. Поэтому и умоляю вас ответить ради духовной пользы, — настаивал я.

— Хорошо. Некоторые соображения по поводу искушений можно сказать. Но все эти слова пусть будут только в виде совета… Итак, если мы что-то познаем в Боге, то такое действительное познание никогда не даст нам отступить перед любыми искушениями, потому что «Бог есть Свет, в Котором нет ни единой тьмы». В этом проявляется сила и действенность нашего духовного постижения. Испытай себя и пойми, что дух человеческий не может быть побежден никакими искушениями! Разве мы интуитивно не чувствуем этого в своей душе? Но необходимо знать, насколько важно для спасения иметь духовное рассуждение, о котором тебе говорил твой старец! Если в молитвенной жизни не происходит возрастания рассуждения, то это верный признак того, что молитвенник сбился с пути. Только с приобретением духовного рассуждения человек становится бесстрашным перед злом и быстро стяжает полноту благодати!

— А разве возможно до полноты благодати стяжать духовное рассуждение, отец Григорий?

— Быть человеком и не развивать в себе добра — это утрата смысла жизни, полная самообмана, и величайшая глупость. В отношении спасения люди делятся на две категории: первые всегда думают так: «Что хорошего может сделать для меня этот человек?» И такими людьми забиты пути и перепутья. Другие же думают иначе: «Что хорошего я могу сделать для этого человека?» И эти люди встречаются реже, чем клад с золотыми монетами. Для первых предназначен путь земных мытарств, пока не поумнеют, для вторых — путь спасения, пока не спасутся.

Прямое предназначение человека — развить в себе с помощью благодати всевозможные благие качества, среди которых первое — рассуждение! Рассуждение и приход благодати возрастают рука об руку, чтобы явить в сердце человеческом пребывающего в нем Христа, то есть стать христоподобным человеком.

— Понятно, отче, но пока придешь к этому состоянию христоподобия, не один раз упадешь, и это вызывает отчаяние…

На мое замечание монах веско и внушительно сказал:

— Если в стяжании добродетелей происходят падения, вновь и вновь поднимайся через покаяние и исповедь, обещая Богу и себе более не совершать никаких грехов.

— А есть ли какая-то постепенность в стяжании благодати, отец Григорий?

— Вначале мы отсекаем все греховные действия тела, речи и ума, затем отсекаем гордыню и, в заключение, — все пристрастия. Так обретается благодать.

— А каковы ошибки на этом пути, объясните, отче, прошу вас!

— Что говорит апостол Иоанн? Мы знаем, что мы от Бога и что весь мир лежит во зле (1 Ин. 5:19). Если мир лежит во зле, то результатом его познания всегда будет разочарование. А плодом пристрастия к нему — отчаяние! Поэтому тот, кто стремится возлюбить суету мира сего, разве не сумасшедший? Когда все действия совершаются нами лишь ради этой жизни, то, в конце концов, выходит, что все делается лишь ради рабства диаволу. И это является самой серьезной ошибкой. Рабами мы становимся только у диавола, а у Бога мы становимся сынами Божиими. Но если же мы все поступки начинаем совершать ради вхождения в Царство Христа, тогда каждое наше действие есть шаг в жизнь вечную. Из всех наших спасительных действий самое лучшее — смертная память! Тот, кто укореняется в ней, уничтожает всякую гордость и тщеславие и незамедлительно приходит к спасению. Именно поэтому монах есть любитель и делатель непрестанного плача. Смертная память — это всегда открытые для нас врата спасения!

— А как развивать рассуждение, Геронда? Что для этого нужно делать практически?

— Тот, кто настойчиво стремится к совершенному благу и полностью, во всех мелочах, отвергает всякое зло, быстро развивает в себе рассуждение. Очень важно отсечь мирское мудрование или плотское мышление. Мысли — это конвульсии сознания, его затемнение, из-за чего оно не может функционировать нормально. Когда рассуждение ничтожно, тогда слушают и не помнят, пытаются понять и не могут, молятся, а в душе не рождается благодать. Этого нужно всемерно избегать. Для стяжания благодати сознание должно быть наполнено не помыслами, а Христом!

— Я вам очень благодарен, отец Григорий! Если у вас есть еще немного времени и сил, поясните мне, в чем разница между непрестанной молитвой и созерцанием?

Мне непременно хотелось выяснить этот вопрос, хотя с моей стороны столь долгое пребывание у старца уже граничило с невежливостью.

— Молитва, даже непрестанная, или, как русские говорят, самодвижная, еще относится к этому миру, но Божественное созерцание полностью выводит нас из мира. Это есть настоящее отречение, без которого невозможно стяжать обожение! Только в созерцании полностью прекращаются все мирские заботы и попечения, становясь евангельскою нищетою духа, ибо для таких душ открывается во всей полноте Царство Небесное…

Монах болезненно пошевелился в скрипучем кресле и умолк, не проронив больше ни слова. Воцарилось молчание. По крыше забарабанил неожиданный летний дождь.

— Я вас не утомил, Геронда? — коря себя в душе за назойливость, спросил я.

— Нет пока. Ты редко приходишь, патер, — пальцами рук он потер себе виски, массируя их. — Говори, что еще хочешь узнать?

— Отче, прошу вас, дайте мне наставление, чтобы стяжать духовное рассуждение и прийти к священному созерцанию… — сглотнув в горле комок от волнения, умоляющим голосом обратился я к старцу.

— Какое же тебе дать наставление? Оно всегда одно — днем и ночью трезвись, наблюдай за своим умом, ради «пленения всякого помышления в послушание Христу» (2 Кор. 10:5). Это есть главное правило всей духовной жизни. Это есть единственное совершенное покаяние и трезвение, заповеданное нам Евангелием и святыми. Потерять трезвение ума — значит утонуть в беспрестанных падениях во зло, что есть кошмар греховной жизни. Трезвение ума и есть само созерцание, которое предназначено для тех, кто сыт по горло мирской жизнью. Когда ум овладеет непрестанной молитвой, созерцание открывается само.

— Геронда, а созерцание и обожение души — это одно и то же, или нет? Я путаюсь в этом, — признался я.

— Старец Софроний говорил: «Видеть свой грех составляет начало созерцания». А об обожении он как-то сказал совершенно замечательно и глубоко: «Истинно веруют во Христа только те, которые веруют в свое обожение». Следовательно, единственная истинная форма жизни — быть святым по благодати Духа Святого. Быть святым значит быть обоженным или богоподобным человеком. Старец не раз говорил нам, что когда умаляется Божественное Откровение и низводится до нашей меры невежества, тогда для всякого чело-века исключается возможность истинного покаяния и освящения души. Мой духовный отец допускал, что многих христиан некоторые тексты Священного Писания и святых отцов Церкви приводят в смущение и о них они не хотели бы даже слышать. Но, по правде, само это смущение является непреложным свидетельством того, что со своим лжесмирением они не желают постигать истины Божественного Откровения. В ответ можно сказать словами Христа (Еф. 5:15): Блюдите… како опасно ходите. На этом, отец Симон, нам следует сегодня остановиться. Мне пора принимать лекарства, а потом собираться на службу. Старайся руководствоваться этой небольшой благодатью, обретенной тобою в горах Кавказа, и ничего не оценивай своим греховным умом. Пропитай все свое сердце благодатной силой любви, чтобы оно уподобилось сердцу матери, больше всего на свете любящей своего единственного ребенка. Следуй советами благодати, невзирая на ошибки, ибо без ошибок не стяжаешь мудрости духовного рассуждения. Со временем эти ошибки исчезнут, если будешь усердно пребывать в трезвении ума, о котором ты услышал. Продолжай обучаться практике такого трезвения и сообщай мне о своих молитвенных опытах…

— А когда можно приходить к вам, отче Григорие?

— Только когда вопросы начнут гореть в душе, требуя их разрешения…

Поцеловав пахнущую лекарствами худую руку монаха, я вышел из монастыря.

— Ну и долго же вы, батюшка! Я даже сомлел, дожидаясь вас.

Мой друг заметно нервничал.

— А ты молись, чтобы зря не сидеть! — посоветовал я.

— Молился, уже сил нет… Буду брать с собой какую-нибудь духовную книгу на греческом, чтобы переводить. Как благословите?

— Вот это дело стоящее! А то переводов хороших нет, даже жалко. Был отец Диодор, и того недоброжелатели съели, уехал…

По бегущей через лес дороге, раскисшей от недавно прошедшего дождя, мы добирались до причала и уплыли на пароме в свою келью на знойной Каруле.


В Тебе я был, Боже, от начала, как Твое предопределение в вечности на мое рождение в мир в конце времен, точно так же, как и предопределенность каждого человека, с которым мы дышим одним воздухом земли сей. Но тогда и Ты, Господи, был во мне от самых истоков бытия. Ведь то, что Ты для души моей роднее и ближе всего, говорит мне, что в Тебе сокрыта жизнь моя, Отче мой, пребывающий на высочайших небесах сердца человеческого! Прилеплюсь ли я к миру — нахожу в нем смерть свою, прилеплюсь ли к Тебе — и встречаю блаженные объятия Твои, Господи Неба и земли. В Твоих объятиях истаивает мой ум, в них восторгается душа моя к славе Твоей, для глаз человеческих ярчайшей всех светил вселенной. В нескончаемом блаженстве к любви Твоей устремляется дух мой, ведомый Святым Духом Утешителем, и не находит ей ни конца, ни начала. Обозреваю я тщетно, ища в любви Твоей безпредельной хотя бы какие-нибудь горизонты, но всюду зрю лишь Тебя, Единого, мой Иисусе, несозданный свет сердца моего, вместившего Тебя, Невместимого.



ВЕЛИКИЕ СКОРБИ


Молюсь Тебе я, ничтожный, Тебе, — Вседержителю и Царю сущего и сверхсущего: «Да приидет Царствие Твое». Помышлял я некогда о нем, как о заоблачном мире где-то вне пределов земли, ибо не разумел премудрости слов Твоих, Иисусе. Доколе Ты Сам не открыл мне страницы книги Твоей дивным мановением святой десницы Твоей и не очистил незрячие очи души мой к видению непостижимых тайн Твоих. Даже став священнослужителем Твоим, Христе, повторял я бездумно святые слова: «Яко Твое есть Царство, и сила, и слава во веки веков», полагая, что Твое Царство за перевалами жизни человеческой и за морями скорбей людских. Ныне же не вижу нигде ни песчинки, о которой мог бы сказать: «Вот, она не от Царства Его!» Не только песчинки, но даже атома не вижу нигде, ибо воссияло Царство Твое, Христе, внутри и вовне души моей, стирая все границы между внутренним и внешним. Если есть где-либо внешнее, тогда все сущее стало бы внешним. Но когда я сам есть внутреннее, то все бытие есть внутри меня, неразделимое и неотъемлемое от меня самого. Поистине, приходит невместимое Царство Твое в каждого из нас, когда мы прямо узрим Его в себе и вокруг, восклицая в изумлении: «Истинно, Твоя есть держава, и Твое есть Царство, и сила, и слава, ныне и присно, и во веки веков!»


Свирепый осенний ветер срывал пену с гребней стоячих свинцовых волн и с грохотом разбивал о пристань тяжелые клокочущие массы воды. Водяная пыль стояла над всей Карулей и даже в открытую форточку нашей каливы ветер забрасывал соленую мельчайшую взвесь. Легкие мои не выдержали осенней сырости. Вновь появились кашель и одышка, здоровье начало быстро сдавать. Но отступать я не собирался, проводя все дни в литургиях и молитвах. Начавшиеся шторма окончательно отрезали меня от встреч с монахом Григорием и я долгое время не знал, жив ли он или его уже нет в монастыре.

Несмотря на пронзительный сырой холод (а в воздухе уже мелькали первые снежинки, быстро тающие на скалах и на стеблях колючих кактусов), наш сосед, богатырь Христодул, ходил в одном подряснике, с закатанными по локоть рукавами. Он даже не топил печь. А мы поддерживали тепло в продуваемых ветром комнатах мелким хворостом и горбылями, собранными на берегу. Видимо с какого-то корабля сорвало доски и прибило на Карулю. Ураганом завернуло в рулон кровлю на каливке послушника Ильи и нам стоило больших усилий разогнуть старое крепкое железо обратно, укрепив крышу большими камнями. То же самое мы сделали и на нашей каливе, придавив крышу, где можно, громадными обломками скал, иногда срывавшимися сверху: их не смог бы сдвинуть самый свирепый северный ветер.

Отношения с монахом Христодулом дошли до того, что он отобрал у нас ключи от Троицкого храма, сославшись на благословение архимандрита с Санторина, полученное им якобы по телефону. Как потом выяснилось, наш сосед напугал доверчивого грека сообщением, что русские хотят отобрать у него церковь и келью. Пришлось соорудить временные престол и жертвенник в моей комнате, где мы иной раз угорали от духоты.

Послушник Илья вновь переселился в свою хижину на обрыве. Он не унывал: Афон явно пошел ему на пользу. Он с удовольствием приходил к нам каждое утро в четыре часа и с большим благоговением пел на литургиях. Греческий язык дался ему легко и он уже сам мог довольно свободно изъясняться с нашим соседом на разные темы и даже уговорил его вернуть ключи от храма. Тот покровительственно хлопал его по плечу:

— Казак, настоящий казак! — это слово в устах отца Христодула означало высшую похвалу. — Эндакси, служите литургии. Все хорошо!

Периодически мы навещали старца Стефана и приносили ему продукты, как и все остальные сербы на Каруле. Он отказался категорически от строительства всяких келий и продолжал жить в пещере, согреваясь большим костром и горячими камнями, нагревавшимися от жаркого пламени. Этим костром он пугал жившего по соседству, чуть выше, отца Христодула, сильно опасавшегося очередного пожара, пока сербы не увезли старого подвижника на родину. Вспоминается его последнее появление в нашем жилище. Пропахший дымом и почерневший от сажи «папа-Краль» держал в руке новый кошелек:

— Симон, смотри сколько денег!

Он раскрыл кошель, в котором действительно лежали большие купюры. — Нашел у себя на ступенях. Должно быть, паломники только что сверху прошли. Возьмите себе: хотите- грекам отдайте, хотите — себе оставьте…

С невозмутимым видом он смотрел в сторону, протягивая кошелек.

— Отец Стефан, вы нашли его, вы и отдайте найденное в полицию, там разберутся! — предложил я.

Старец неожиданно вспылил:

— Еще чего! Буду я по полициям таскаться! Не хотите брать, сейчас выкину его в море!

Он взмахнул рукой, намереваясь швырнуть деньги в пропасть.

— Хорошо, хорошо, отче! Давайте нам этот кошелек, мы отвезем его в полицию…

Отец Стефан, довольный, собрался уходить. Мы собрали ему пакет продуктов: рыбные консервы и вермишель, вложив все в его прокопченную дымом руку. Отшельник, тем временем, внимательно смотрел вниз:

— А это что? Паломники еще не уехали? Ну-ка, патерас, бегите скорее вниз. Спросите, может кто-то из них потерял деньги?

Он указывал на пристань своим черным худым пальцем. Мы с иеромонахом, прыгая по ступенькам, кинулись вниз. Маленький паром «Агиа Анна» только показался, идя от конечного мыса Святой Горы, борясь с волнами. На голос отца Агафодора греки переглянулись: один начал шарить у себя по карманам. Увидев свой кошелек в моих руках, он страшно обрадовался. Грек взял бумажник и вытащил из него сотенную бумажку:

— Панагия, Панагия! — бормотал он, указывая на храм Пресвятой Троицы.

Эту бумажку мы принесли «папе-Кралю».

— Бросьте ее в угол! — сказал он, не поворачивая головы и подкидывая поленья в костер.

Старец увлеченно пек на угольях картофель. Впоследствии он рассказывал отцу Христодулу:

— Русские монахи — хорошие парни! Не польстились на чужие деньги…

Тот угрюмо воздерживался от замечаний. Так мне и не удалось в эту зиму навестить монаха Григория, сколь ни рвалось мое сердце на встречу с этим удивительным молитвенником. Когда мы с отцом Агафодором в очередной раз поднялись к Данилеям к телефону-автомату, меня ждала тревожная весть: из Адлера послушница Надежда взволнованным голосом, от которого дребезжала телефонная мембрана, сообщила:

— Федор Алексеевич сильно заболел! Высокая температура… Лежит без сознания. Мы устали его переворачивать, сил уже нет никаких… Лекарства не помогают… Скорей приезжайте на помощь!

Встревоженный, я пообещал перезвонить после того, как свяжусь с батюшкой. До отца Кирилла в Переделкино удалось дозвониться быстро, хотя слышимость была очень плохая.

— Что делать, батюшка? Папа сильно заболел. Как правильно поступить? Если я отрекся от мира, то оставаться ли мне на Афоне? Или ехать к отцу, но тогда жалко оставить Святую Гору. Если же остаться на Афоне, то еще более жалко бросить отца… Что вы благословите? — охрипшим от волнения голосом кричал я в трубку телефона, теряя голову.

Откуда-то, словно с другого конца земли, донеслось:

— Нам должно утешать всякого человека, тем более родителей. Если же они в беде, следует всемерно помочь им. Поезжай к отцу, отец Симон! — твердо сказал духовник.

— Батюшка, это значит оставить Афон навсегда. Дай Бог, чтобы отец выздоровел. А если нет, то тогда мне нужно досматривать его в Адлере. Следовательно, придется жить в миру… Это меня убивает, отче! Ведь я ушел из мира… — в отчаянии прокричал я. Мой друг, удрученно стоявший рядом, заметно впал в уныние. Старец продолжал говорить:

— Отец Симон, уходить от родных ради Бога можно лишь по двум причинам: когда любовь к Богу выше нашей привязанности к близким, при условии, что мы сделали все возможное, чтобы они не были брошены нами на произвол судьбы, или же когда близкие препятствуют нам в нашем стремлении к Богу. Однако наше монашество запрещает нам жить с родными, если они только не станут монахами. Посоветуйся с духовником в Русском монастыре, может быть они благословят постричь твоего отца в монашество…

Совет батюшки показался мне светом во тьме скорби. Повесив трубку и обернувшись к удрученному иеромонаху, я сказал:

— Нужно срочно ехать в Пантелеимоновский монастырь! Батюшка благословил… — тот безропотно последовал за мной.

В монастыре нас как будто ждали, отец Меркурий сразу повел нас в свой кабинет.

— А мы как раз хотели к вам на Карулю отправить нашего послушника! Дело в том, что на Ксилургу разболелся архимандрит Иаков, а заменить его некем. Пришлось забрать старца в монастырь. Если вы согласны перейти на эту келью, тогда монастырь поможет вам перебраться с Карули, — доброжелательно растолковал нам духовник суть дела.

— Отче, мы благодарны вам за это предложение и согласны перейти на Ксилургу, только простите меня, мой отец сильно разболелся и лежит без сознания! Придется ехать в Россию к нему на помощь. Если Бог даст, он поправится, то мы обязательно вернемся, а пока благословите придержать за нами Ксилургу. Мы посещали этот замечательный скит, когда паломничали, и нам обитель очень понравилась… — одним духом высказал я свои проблемы.

— Хорошо, хорошо, — согласился духовник, кивая головой.

— Отец Меркурий, у меня к вам просьба: вдруг отец не выздоровеет и начнет умирать, можно его постричь в монахи с вашего благословения?

Монах посмотрел в угол на большие иконы и произнес:

— У меня тоже был такой случай! В позапрошлом году мой отец тяжело заболел. Пришлось лететь домой. Как только постриг его в монахи, он и выздоровел…

Духовник замолчал, вспоминая эти события.

— А что было дальше, отче? — нарушив молчание, спросил я.

— Дальше? Привез я его сюда. Теперь он в нашем монастыре подвизается, слава Богу! — закончил отец Меркурий с улыбкой.

Я искренно удивился этой необыкновенной истории.

— Ну, это у вас особая милость Божия, что вы отца в монахи постригли и сюда привезли… — вздохнул я с большой скорбью.

— Потому, отец Симон, и вам благословляю постричь отца, если будет при смерти. А там как Бог даст…

Я поблагодарил духовника за исключительно вдохновляющее благословение.

— Ну что, отец Агафодор, летим вместе в Россию или здесь останешься? — спросил я своего друга, когда мы вышли из канцелярии монастыря.

— Лечу с вами, батюшка. Что мне здесь одному делать? — ответил решительно отец Агафодор.

Я с большой теплотой обнял его:

— Спаси тебя Христос, отче!

Со слезами на глазах, теряя надежду, что когда-нибудь вернусь на Святую Гору, я сидел в самолете, отвернувшись к иллюминатору, чтобы никто не видел моих слез. Тем не менее в душе росла решимость помогать отцу, что бы с ним ни случилось.

— Батюшка приехал! — радостно закричал подросший Ваня, увидев меня во дворе с отцом Агафодором.

В Адлерской квартире стояла большая суматоха: повсюду, в ванной и на балконе были развешены выстиранные простыни и белье. Сильный запах лекарств слышался еще на лестнице. Сестры в отчаянии смотрели на нас. Отец неподвижно лежал, тяжело дыша, с хрипами в легких, не открывая глаз.

— Высокая температура у папы вашего, отец Симон, — прошептала послушница Надежда. — Даем лекарства, не помогают. Уже и пролежни появились… Нет уже сил часто переворачивать его, уж очень он тяжелый…

Осмотрев отца, я увидел, что у него развилась сильная отечность лица и тела. Когда мы с усилием перевернули его на бок, на спине старика я увидел кровавое мясо — образовались большие пролежни…

— А врачей вызывали? — в отчаянии спросил я.

— Вызывали, но пришел участковый врач, сделал укол и ушел. Один раз «скорая помощь» приезжала. Посмотрели, тоже сделали укол и уехали. Но их уколы ничего не изменили. Прямо беда, отец Симон…

— Спасибо вам, сестры, что сделали все возможное, теперь мы с иеромонахом Агафодором займемся отцом!

Вчетвером мы обмыли тяжело дышавшего, горячего от высокой температуры старика и переодели его в чистое белье.

— Но это еще не все, батюшка, — хладнокровно сказала после наших совместных усилий Надежда. — Вам необходимо научиться ставить отцу клизму, иначе, пока он без сознания, всякая такая задержка только усугубляет ситуацию!

Я замялся:

— Но я же никогда этого не делал, Надежда!

— Все что-то не делали, но пришлось научиться, — строго ответила послушница. — Пусть все выйдут, а мы с отцом Симоном сделаем эту процедуру…

После этой «процедуры» я с уважением стал посматривать на мужественную женщину. Утром мы с моим неразлучным помощником сидели в коридоре поликлиники. Вдоль стен сидели многочисленные больные, пришедшие на прием. Из кабинета в кабинет сновали доктора и медсестры. После разговора с главврачом на душе воцарилось полное отчаяние.

— А сколько лет вашему отцу? — суровым голосом спросила заведующая.

— Восемьдесят пять…

— Если мы за каждым стариком начнем смотреть, то у нас на других больных рук не хватит! — отрезала она.

— Но он же умирает! — запротестовал я. — Вы же обязаны ему помочь.

— К вам участковый врач ходит? Ходит. Этого вполне достаточно. Не мешайте мне…

Тяжело понурив голову, я сидел на расшатанной скамье у дверей врачебных кабинетов в городской поликлинике. Отец Агафодор, вздыхая, примостился рядом. Мимо, стуча каблучками, прошла стройная средних лет женщина в белом халате. Взглянув на нас живыми карими глазами, она прошла несколько шагов, но остановилась и вернулась к нам.

— Что случилось, батюшки? — с участием спросила она.

Почувствовав в ее вопросе искреннюю теплоту, я ответил:

— Отец умирает, а здесь нам помочь никто не хочет, — с горечью промолвил я.

— А где вы живете?

— Недалеко отсюда, в центральном районе, — уточнил я, назвав улицу и номер дома.

— А, это микрорайон для военных… Моя квартира рядом. Подождите минутку, я пойду с вами.

На табличке ее кабинета мы прочитали: «Врач-терапевт Ирина Владимировна Воробьева». Она решительно начала делать больному инъекции, сказав, что мы еще успеем пособоровать его. В болезни моего отца произошел перелом после соборования, которое мы немедленно исполнили, молясь все вместе у постели Федора Алексеевича. Сразу после этого наш старик открыл глаза и осмотрелся:

— Что со мной было, сын?

— Умирал, папа, а теперь выздоравливаешь! — бодрым голосом сказал я.

Он слабым движением пожал мне руку. Ирина Владимировна выслушала стетоскопом его легкие, проверила давление.

— Как вас зовут, больной? — задала она вопрос отцу, с любопытством рассматривая его.

Он назвал имя и отчество.

— Так, память у него в порядке! Назначаю ему уколы, их буду делать сама, — утром и вечером. А вы, батюшка, — обратилась Ирина Владимировна ко мне, — пожалуйста, почаще причащайте больного! А он у вас какой-то интересный…

В домовой церквушке на лоджии мы снова начали служить литургии, сугубо молясь о выздоровлении Федора Алексеевича. За неделю его здоровье настолько улучшилось, что он уже вставал и ходил по комнате, но сильная отечность еще оставалась, как и небольшая, но стойкая температура. Наши встречи с доктором, который для нас оказался Ангелом хранителем в белом халате, перешли в беседы о молитве, о Церкви и церковных службах, а затем стали доброй и хорошей дружбой.

Послушницы, обнаружив, что Федор Алексеевич пришел в полное здравие, засобирались в Москву. Молоденькая Тамара настроилась поступить послушницей на Московское подворье к игуменье Фотинии, где уже подвизались другие наши сестры. Надежда решила вернуться к Владыке Алексею в Новоспасский монастырь. К нам на квартиру вновь перебрался Санча, а отец Агафодор отпросился навестить своих родителей. Ирина Владимировна опасалась осложнений и новых простуд, поэтому регулярно навещала отца.

— Батюшка, вы пока сильно не радуйтесь! Это воспаление легких нанесло большой ущерб здоровью Федора Алексеевича, поэтому оно все еще висит на волоске…

Это предостережение обеспокоило меня. Я снова взялся за телефон. Наконец, послушница в Переделкино подняла трубку:

— Отец Кирилл очень слаб. К нему запрещен допуск и батюшке нельзя много говорить по телефону! — строго отчеканила она.

— А чуть-чуть спросить можно? Речь идет о жизни моего отца! — умоляющим голосом попросил я. — Скажите, что звонит иеромонах Симон…

— Чуть-чуть можно…

Было слышно, как послушница передала трубку отцу Кириллу.

— Батюшка, благословите! Как вы себя чувствуете? Я могу говорить?

— Говори, говори, отец Симон! — знакомый хрипловатый голос батюшки был очень слаб. — Слушаю..

— Отче, дорогой, благословите! Мы все сидим в Адлере. Здоровье Федора Алексеевича пошло на поправку, но угроза повтора болезни еще остается. Как быть с постригом? Духовник Русского монастыря на Афоне благословил постриг на монашество моему отцу. Но как его постричь ни с того, ни с сего? Может, папу нужно как-то подготовить? — волнуясь спросил я.

— С Федором Алексеевичем обходись кротко. Он у тебя добрый, но своевольный. Насильно не тяни в монашество. Если Богу угодно, отец сам к этому придет.

— А если ему рассказывать о монашестве или дать почитать что-нибудь? Как его убедить?

— Убеждать в ценности монашества никого не нужно. Будь сам достойным монахом! Когда Бог увидит, что сердце человека готово, Он Сам приведет его к монашеству…

Слова отца Кирилла бальзамом пролились на мою скорбящую душу.

— Спаси вас Господь, батюшка! Помолитесь о нас. Сильные скорби, тяжело нести все это! — не удержался я от жалобы.

— Нужно, отец Симон, не тяготиться скорбями, а радоваться им! Только тогда они будут нам во благо, да… Скорби есть печать избрания Божия. Скорбным путем прошли все отцы и преподобные, и его заповедал и оставил нам Христос во спасение души! Всегда будь с радостью нацелен на скорби, без них не бывает Царствия Небесного…

— Постараюсь, батюшка, помолитесь, — ответил я, с трудом представляя себе, как я могу радоваться скорбям.

— Хорошо, Бог вам в помощь, отче Симоне! Кланяйся от меня отцу, здоровья ему во Христе! Сначала пусть он у Бога будет монахом, а лишь потом постригайте Федора Алексеевича. Попроси отца Пимена, чтобы он постриг его…

Этот совет старца окрылил мою душу. Живя нос к носу в однокомнатной квартире, то Санча, то я постоянно заводили беседы об Афоне. Отец молча прислушивался к нашим словам.

— Сын, а где этот Афон находится? — как-то спросил он.

— Папа, я тебе уже говорил: Афон находится в Греции.

Старик подумал и вдруг спросил:

— А там что? Одни монахи живут?

— Одни монахи, папа, а женщин нет вообще. Все время только служба в церкви и молитва — самая лучшая жизнь на свете! — с воодушевлением поведал я отцу.

— Знаешь, сын, я тоже хочу стать монахом! Только теперь чтобы всегда вместе…

Этого я не ожидал: от волнения у меня перехватило дыхание, и я лишь крепко обнял отца.

— Федор Алексеевич, вот, это вы здорово сказали! — послушник Александр торжественно пожал ему руку.

Втроем мы утром отслужили литургию, молясь об успешном завершении нашего намерения. После службы я позвонил архимандриту Пимену в монастырь. Мой друг с трудом поверил в услышанную новость.

— Федор Алексеевич собрался в монахи? Не может быть! И батюшка благословил мне постричь? Ну что же, поздравляю, отец Симон! — зарокотал в трубке его бас. — В ближайшие дни приеду. Ждите! — с подъемом закончил разговор игумен.

Я подошел к отцу и присел рядом с ним на диван.

— Папа, ты серьезно хочешь постричься в монахи? Отец Пимен летит сюда, чтобы совершить постриг!

Я смотрел в его голубые глаза, в которых светились любовь и надежда на новую жизнь.

— Серьезно, сын, очень серьезно! Как-то само собой сердце повернулось к монашеству… Что мне нужно делать для этого?

— Отец Кирилл велел тебе кланяться и благословил тебе постричься в монахи! Он всегда учил нас, что монах — это молитвенник за весь мир. Так и ты — молись побольше по четкам, а когда устанешь, то читай Евангелие. И мясо тебе теперь не нужно есть, тем более, сало, — напомнил я отцу, зная его кубанские привычки.

— Об этом я уже забыл и думать. Какое теперь мясо и сало? Что вы едите, то и я буду есть. Не привыкать! В Сергиевом Посаде несколько лет питался батоном и чаем: батон да чай, батон да чай — и ничего, продержался!

С этого времени старик серьезно взялся за Евангелие, которое теперь нравилось ему больше его любимой электротехники, а утро и вечер он проводил с четками. В окна заглядывал черноморский теплый февраль, под балконом расцвели бледно-розовые соцветия алычи, а во дворе пышным медовым цветом клонили свои воздушные пряди зацветающие мимозы. Чуть выше, в бездонном куполе небес, тянулась с юга гряда белоснежных облаков, словно долгожданная весточка с далекого Афона.


***


Спит, земля, как будто неживая,

Спит земля, уже который год.

Но на ней, усталости не зная,

Суховеи преодолевая,

Алыча торжественно цветет,

Аромат чудесный выдыхая.

Ум доверчив к малым утешеньям

Незатейливой весенней суеты:

Алыча цветет — я полон восхищенья!

Алыча цветет — и я прошу прощенья,

Ведь ее, Господь, затем и создал Ты,

Чтобы я искал с Тобой общенья

В тяжком подвиге сердечной чистоты!


Есть тело земное, а есть тело Небесное. Тело земное живет земной пищей, а Небесное — Божественной благодатью. Чем больше плоть наша принимает земной пищи, тем больше тучнеет, заболевает и гибнет, а если делится ею с другими, выздоравливает. Небесная пища не такова: чем больше ее входит в душу, тем духовнее, божественнее душа становится, и чем больше получает Небесной благодати, тем больше ее раздает. Почему сказано, что не хлебом одним будет жить человек? (Мф. 4:4) Потому что жив он одной несравненной Божественной любовью! Если забрать эту любовь у человека, что от него останется? Живой труп, от которого убегает все живое. Питаясь благодатной Небесной пищей, укрепляя себя, мы укрепляем и ближних в благодати, а возрастая в Божественной любви, мы бескорыстно оделяем ею ближних, которые вместе с нами возрастают в одно Небесное тело — Царство Небесное. Как у земного тела есть голова, так у Небесного тела человечества, объединившегося в любви и усвоившего ее, одна глава — Христос. Потому истинное спасение приходит не тогда, когда один спасется, а другие нет, оно обретается тогда, когда все спасутся в едином Небесном теле; они будут объединены одной главой — Христом и станут единым сердцем, преизбыточно исполненным святой и блаженной любовью.



МЫТАРСТВА


Мир Божий приходит от Тебя, Господи, а во всем мире, даже если обойти его весь и обшарить все его уголки, никогда не найти мира Божия. Потому дороже всего мне мир с Тобою, Христе, ибо тогда Ты вселяешься в меня целиком и полностью, когда я отрекаюсь от этого земного мира! Мир Твой Ты Сам даешь нам, немирным, чтобы мы имели мир с Тобою, а затем и со всеми людьми. Если я с кем-то могу стать немирен, — да не будет сего, Боже! — то откуда возьмется во мне, грешном, святой мир Твой, если Ты не даруешь мне его? Ты сказал: «Во Мне имейте мир», и только Ты можешь открыть человеку разумение этого мира, который не от мира сего! Непредставимо чудесен мир Твой, Христе, ибо лишь в мире Твоем я могу видеть другого человека и весь окружающий мир, как они есть. Если же в душе пустота, то пустым она видит ближнего своего, а окружающий мир начинает убивать ее отчаянием от его пустоты. Ты, Христе, наполняешь этот мир благодатью, а потому наполняешь ею и душу мою. Дай же нам всем, Господи, столько любви, сколько вместят сердца наши, возлюбившие мир Твой не от мира сего.


Вскоре прилетел архимандрит, и вместе с Ермоловским подворьем мы приобрели для отца монашеское облачение. Мне из Афонского Патерика всегда нравилась история со святителем Сербским Саввой и его отцом, преподобным Симеоном, которого святой Савва, его сын, постригшись в Руссике, забрал с собой на Афон. Отец Пимен выслушал меня внимательно.

— Это хорошая идея! Знаешь, чтобы этот день был самым значимым в вашей жизни, давай в постриге дадим Федору Алексеевичу имя в честь священномученика Симеона, сродника Господня. Кстати, как раз на днях наступает этот праздник. Мы и литургию отслужим, и твоего отца пострижем!

Наше единодушие передалось и старику:

— Спасибо вам, отец Пимен, за большую поддержку и участие в нашей жизни!

Мой друг не смог удержать слез и, вытирая их платком, сказал:

— Это вам спасибо, Федор Алексеевич, что такую благодать нам подарили! Я с большой радостью совершу ваш постриг…

Вечером мы торжественно постригли отца в монашеский чин с именем в честь священномученика Симеона. Утром, на праздничной литургии на Сретение монах Симеон причастился святых Таин Христовых и воспрял духом: его лицо словно помолодело, глаза сияли, белоснежную бороду красиво оттенял черный цвет монашеского облачения.

— Вот так старца нам Бог послал! — ликовал игумен. — Какой благодатный постриг…

В полдень, завершив все дела, отец Пимен уехал в Москву, а затем в свою обитель. Архимандрит удивил меня тем, что за время нашего долгого сражения с болезнью отца Симеона, он побывал на Святой Горе, въехав в Грецию со стороны Турции. Мои восторженные рассказы в Адлере об Иерусалиме и благодатном огне мой друг выслушал, затаив дыхание. В дальнейшем он был одним из тех, кто впервые привез огонь Великой Субботы прямо от Гроба Господня в Россию. Он также оставил денег на дорогу, подарив нам для холодной Москвы две теплые куртки — мне и иеромонаху Агафангелу, обещая свою помощь и жилье на московском подворье.

— Симон, будь со мной на связи. Встретимся в Москве.

Мы попрощались с отцом Пименом с ощущением большой благодати, посетившей всех нас от совершенного им пострига.

— Только теперь я окончательно поверил, что у вас с отцом Симеоном, по молитвам отца Кирилла, получится монашеская жизнь! — заявил он при расставании. — Во всем этом явно есть воля Божия…

На нашем вечернем чаепитии присутствовала Ирина Владимировна.

— Батюшка, а почему вам не забрать монаха Симеона к себе на Афон? — спросила она, заставив онеметь от неожиданности этого вопроса всех присутствующих.

— Я даже не представляю, возможно ли это? — оторопел я.

Потом задумался: идея показалась неплохой, хотя я не представлял вообще, как это сделать. Сомнения охватили душу:

— А выдержит ли перелет самолетом мой отец, если даже дадут ему визу?

— Самолетом вряд ли, а вот машиной он, пожалуй, выдержит, — твердо заявила женщина.

Ее совет, как терапевта, показался мне убедительным:

— Точно, Ирина Владимировна, машиной можно добраться. Наш гость, отец Пимен, рассказывал, как он недавно проехал через Турцию на Святую Гору. Значит, этот вариант возможен! Как, папа, едем на Афон? — обратился я к отцу, внимательно прислушивающемуся к нашей беседе.

— Едем, Симон! Вместе — куда угодно, — ответил он со всей серьезностью и решительностью.

— А не жалко оставлять Адлер, папа? Тут красиво и все устроено…

— Какая красота, сын? Все уже ушло… Лучше за Бога держаться, а не за мир, с его красотой и устройством. Дом без Бога не строится, а жизнь без Христа не устроится! Так я понимаю…

— Отлично, Федор Алексеевич! — поддержала его Ирина Владимировна.

— Батюшка, тогда и я с вами поеду, если благословите! А то у меня одного ничего в жизни не складывается. Вместе будет легче… — послушник Александр даже привстал от волнения.

— Хорошо, Санча, если вам с отцом Симеоном сделают визы, то все будем жить на Святой Горе. Только прошу вас, молитесь Матери Божией, чтобы Она нам помогала! А я позвоню батюшке…

Сердечно поблагодарив нашего заботливого доктора, я начал дозваниваться до Переделкино. Но там никто не поднимал трубку. Лишь на следующий день мне удалось дозвониться до отца Кирилла, который только что вернулся с обследования в клинике. Он поздравил нас с постригом и внимательно выслушал нашу новую идею о переезде на Афон с монахом Симеоном и послушником Александром.

— Дело это нелегкое, отче Симоне, ох, нелегкое… Но очень Богоугодное, да. Молитесь, молитесь Пресвятой Богородице, чтобы Она управила ваши дела! С Богом, с Богом, с Богом! Передай мои поздравления монаху Симеону… — голос старца звучал бодро и внушал уверенность в исполнении нашего предприятия, казавшегося нам невозможным и невероятным.

Затем, путаясь в кнопках, мне удалось дозвониться по домашнему телефону отцу Пимену.

— Отче, отец Кирилл благословил нам забрать на Афон монаха Симеона!

В трубке послышался треск, потом молчание.

— Алло! Алло! — закричал я, полагая, что связь оборвалась.

— Слышу, слышу, отец Симон! Мне все же кажется, что твой отец просто не доберется туда живым… Извини.

Голос в трубке был полон сомнения.

— Но доктор говорит, что на машине он сможет доехать, только самой машины нет! — в совершенном отчаянии сказал я.

— Ну, с машиной, думаю, можно помочь… — в раздумье ответил мой друг. — Вы сначала визы попробуйте сделать, а там посмотрим…

Воодушевленный новой переменой в своей жизни, отец захотел подышать свежим морским воздухом и попросил нас довести его до моря.

— Папа, ты не дойдешь даже до угла нашего дома, потому что ты очень слаб и весь опух от отеков! — воспротивился я.

Наши переговоры остановила Ирина Владимировна, которая продолжала заходить к нам в квартиру, чтобы периодически обследовать старика.

— У меня есть укрепляющие таблетки. Пусть их пьет отец Симеон. И старайтесь почаще ходить с ним на прогулки. Это очень хорошо, что он хочет на воздух. Но помните, что действие таблетки быстро заканчивается…

Наш старичок выпил таблетку и мы вывели его под руки на крыльцо. Увидев сидящих на лавочке старушек-пенсионерок, отец отстранил наши руки и, помахав старушкам рукой, бодро пошел по тротуару.

— Ну, отец Симеон, вы прямо молодец! — восхищенно воскликнул Санча.

— Саша, это лекарство так действует! Посмотрим, как он домой дойдет… — осторожно заметил я.

Обратно домой мы подтащили монаха Симеона под руки. Он был еще очень слаб. Действие таблетки закончилось, и он тяжело дышал от усталости.

— Папа, старушки на тебя смотрят! — попытался я подбодрить старика.

Но на соседок он даже не обратил внимания, когда мы поднимали его на крыльцо подъезда. В Адлер прилетел иеромонах Агафодор. Отца Симеона мы оставили под присмотром доброго Санчи, а сами, собрав в один пакет все документы и справки на получение виз, отправились в Москву. В окошке греческого консульства, куда мы подали документы, нам сразу же категорически отказали. Прежнего консула, который когда-то делал нам визы, уже перевели на другую работу в Афины. В то время как отец Агафодор и я, скорбя, сидели в углу, мимо нас прошел грек средних лет с папкой под мышкой. Постоял, повернулся и подошел к нам:

— Патерас, благословите! — он поцеловал у нас руки. — Вы с Агион Орос? Какие у вас проблемы?

Он взял у меня бумаги и внимательным цепким взглядом просмотрел их.

— У нас келья на Святой Горе. А теперь не можем оформить визы ни себе, ни больному престарелому отцу и сопровождающему его послушнику, которые едут с нами на Афон.

В наших словах прозвучала неподдельная скорбь.

— Меня зовут Эконому. Я помощник консула. Пройдемте в мой кабинет!

Этот добрый грек забрал наши документы и вышел, оставив нас в ожидании его возвращения. Он отсутствовал полчаса. Наконец дверь отворилась. Лицо нового знакомого сияло улыбкой.

— Вот ваши паспорта. Сделал вам визы на год.

Мы наперебой благодарили господина Эконому, работника греческого консульства, неожиданно пришедшего к нам на помощь, словно вестника Божия. Со списком всех его родных, который он вручил нам на литургийное поминовение, мы вышли из здания, не веря своему счастью. Москву заливало яркое мартовское солнце. Воробьи купались на мостовой в лужах оттаявшего снега, в которых дробилось синее небо. В наших душах веяло молодостью, счастьем и ожиданием чего-то самого лучшего в нашей жизни, чему мы не могли найти слов. Игумен Пимен, просматривая визы в наших паспортах, тоже не верил своим глазам:

— Надо же! Все визы на целый год получили… Вот как Бог помогает по молитвам старца! Я тут поговорил с одним человеком, генеральным директором фирмы «Арбат Престиж». Его зовут Владимир Некрасов. Этот человек ездит на Афон и помогает Ивирону. Он пожелал увидеть вас и поговорить.

На машине монастырского подворья мы подъехали к зданию офиса фирмы. Охрана пропустила нас, и мы оказались в кабинете у директора. Моложавый мужчина лет сорока, полноватый, скромно одетый в простой серый костюм, по виду верующий, взял у всех нас благословение и представился:

— Владимир.

Мы назвали свои имена. Несколько минут все молчали.

— Расскажите, что у вас за нужда и чем я могу вам помочь? — спросил владелец фирмы, откинувшись на спинку кресла.

Я кратко рассказал суть проблемы. Пока я говорил, директор изучал нас, посматривая искоса и что-то чиркая в записной книжке.

— Ваша проблема мне ясна. Я сам езжу на Афон помолиться и поэтому с радостью готов помочь. Предлагаю приобрести машину «Нива», класса «Фургон».

— А до Греции она доедет? Маршрут у нас длинный — через всю Турцию, — настороженно спросил я.

— Думаю, доедет, — засмеялся наш благодетель. — Можете ее доукомплектовать за счет фирмы. Будете на Святой Горе, поминайте меня…

Владимир вырвал из блокнота лист бумаги.

— Вот, я написал вам имена родных. Кстати, я сам собирался пойти в монахи в один Афонский монастырь. Но что делать со всеми этими людьми, которых я обеспечиваю работой? — в недоумении он развел руками.

— Понимаем, понимаем… — с сочувствием сказал я. — И очень вам благодарны… Если бы не вы…

— Не стоит благодарности. Во славу Божию! Во славу Божию… — директор любезно проводил нас до двери. — Поклон от меня Святой Горе и Иверской иконе Матери Божией…

Через несколько лет, как нам сообщили, фирма «Арбат Престиж», к сожалению, полностью разорилась, а генеральный директор так и не стал монахом, насколько мне известно. Но благодарны мы ему и по сей день, это был первый человек, так щедро и без-корыстно взявшийся помочь нам на этом нелегком этапе. Игумен Пимен провожал нас, подарив мне на радостях мобильный телефон, на который я смотрел с некоторым ужасом, как на отступление от монашеской аскетики.

— Симон, будешь со мной на связи. Дай Бог, встретимся на Афоне! Ангела хранителя вам в пути. Отец Агафодор, ты — водитель молодой, будь осторожен! — крикнул он нам вдогонку, когда мы выезжали из гаража монастырского подворья, закончив все дела с подготовкой «Нивы» в дорогу.

За сутки мы благополучно доехали до Сочи. В окнах домов уже зажглись мягкие, уютные огни. Справа билось о волнорезы знакомое милое Черное море, где ожидали нас изволновавшиеся монах Симеон и послушник Александр.

— Сын, а что там будет у нас в Греции? — расспрашивал взволнованный и радостный отец. — Где мы будем жить?

— Русский монастырь обещал нам древний скит Ксилургу XI века. У нас там будет своя церковь и дом, красивое место с виноградником и огородом! Тебе там понравится, папа, — объяснял я с энтузиазмом.

— И это хорошо, и это хорошо… — повторял монах Симеон, довольный успешным началом нашего предприятия. — Но, все-таки, люди есть люди… Отрекался Шарик от кости, а когда кость кинули, всех загрыз…

— Ты это к чему, папа? — недоумевал я.

— Насчет красивого места, сын…

Мы с отцом Агафодором переглянулись. Тот пожал плечами. А лицо Санчи безмолвно выражало радость по поводу предстоящего путешествия. Первое время монаху Симеону было трудно перейти на монашеский распорядок. Он привык ужинать вечером и мне приходилось то и дело поправлять отца.

— Папа, монаху нельзя есть вечером!

— А что можно?

— Можно просто сок выпить или же тебе, как пожилому человеку, разрешается кислое молоко, если не в пост…

— Понял, сын. Будем перестраиваться…

Приехав поздно вечером из гаража, где нашу «Ниву» готовили к долгой и нелегкой дороге, я застал отца, заканчивающего свой ужин: борщ и картофель с селедкой. Увидев меня, он весело сказал:

— Ну, где там твое кислое молоко? Давай его сюда!

Наше настроение несколько сникло, когда, уже собравшись в дорогу, мы увидели, что отечность у отца Симеона нисколько не убавилась. Ирина Владимировна развела руками:

— Простите, батюшки, прямо не знаю… Сделала, что могла! Но, по-моему, в таком состоянии через всю Турцию и Грецию он до Афона не доедет…

— А что же делать? — упавшим голосом спросил я.

— Говорят, открылись морские рейсы из Сочи в Турцию. Наведайтесь, разузнайте! — подсказала наш ангел хранитель в белом халате.

Утром мы с отцом Агафодором уже стояли у касс морского вокзала в Сочи.

— Паромы есть только в Трабзон, а в Стамбул нет, — ответил женский голос из-за темного стекла кассы.

— А какие-нибудь корабли отправляются в Стамбул? — упавшим голосом спросил я у окошка.

— Есть одно судно «Евгений Онегин». Через два дня отправляется. Это его последний рейс.

— Как это — «последний рейс»? — не понял я.

— Потом его спишут в утиль, потому и последний. Других судов нет. Поговорите с капитаном на грузовом причале!

— Спасибо! — поблагодарил я темное окошко кассы и мы отправились искать нашу посудину, совершающую свой последний рейс.

Ею оказался старенький грузовой теплоходик с крохотной погрузочной палубой. Капитан, сговорчивый добродушный моряк, согласился нас взять на свой теплоход.

— Вашу «Ниву» повезем на палубе. В трюме места нет, — кратко пояснил бравый капитан, что называется, настоящий «морской волк». — Сколько пассажиров?

— Четверо. Я с отцом и еще двое монахов, — пояснил я.

— Монахам всегда рады, хотя живьем никогда не видели!

Моряк басовито расхохотался, лихо приложив ладонь к морской фуражке с гербом. Все эти дни я пытался дозвониться на Афон до духовника отца Меркурия. Наконец я услышал его голос:

— Слушаю вас…

— Отец Меркурий, благословите! Моего отца мы постригли. Теперь он — монах Симеон. Визы сделали. Разрешите привезти его с собой? Нам ехать в скит Ксилургу, как вы обещали?

— Да, да, конечно. Отца привозите. Скит Ксилургу за вами. Приезжайте в монастырь, ждем вас…

Этот ответ очень утешил всех нас. Сборы в дорогу прошли оживленно. Гудок старенького теплохода нарушил мягкую тишину весеннего вечера. «Нива» стояла на грузовой палубе, крепко прихваченная тросами. Иеромонах тщательно осмотрел машину, нет ли повреждений. Все было в порядке. Когда мы с Санчей под руки подвели к трапу монаха Симеона, даже бывалый капитан усомнился, глядя на нас вниз с борта корабля:

— Куда вы такого больного старика везете? Он же до Стамбула не дотянет!

Монах Симеон поднял голову:

— Настоящий моряк куда хочешь дотянет!

— Боевой у вас старикан! — с капитанского мостика послышался хохот моряков. — Такой точно доплывет…

С причала махала косынкой наш единственный провожающий — Ирина Владимировна. В море корабль вышел ходко: за кормой взвихрилась широкая пенная дорожка. Белеющий в дымке Сочи, Кавказ со снежными далекими вершинами, остались далеко позади, навсегда уходя в невозвратное, трогательно родное, прошлое, со всеми его судьбами и переживаниями.


Слушай, монах: Когда возненавидишь душу свою, лишь тогда полюбишь людей, ибо любовь не живет во тьме душевных привязанностей. Лишь когда отречешься от самого себя, лишь тогда обретешь благодать, ибо благодать приходит в очищенное от страстей сердце. И когда станешь ничем, лишь тогда стяжешь мудрость Духа Божия, ибо Он дышит, где хочет. А хочет дышать Он в свободе духа твоего, лишенного всякого самомнения и суетных помышлений. Когда станешь мертвецом прежде своей смерти, то поистине достигнешь бессмертия, представляющегося вымыслом для мирского ума, впившегося в плоть, как клещ в тело. Лишь когда отречешься от своего эгоизма и власти его, войдет в тебя сила Божия, могущая и горы передвигать. Только тогда, когда земное время, словно пыль, сумеешь попрать непоколебимостью ума своего, сможешь ощутить во всей полноте жизнь вечную. Бессильной тогда становится смерть и несуществующей, а жало ее притупляется и истлевает, ибо сама смерть истлеет в себе навеки для бессмертного духа человеческого. Припадаю и я, смертный, к святому бессмертию Твоему, Боже, ибо ведаю- оно ближе ко мне, чем пугало смерти, потому что смерть — не страшнее, чем пугало в поле, колеблемое ветром.



УТРАЧЕННЫЕ НАДЕЖДЫ


Что такое святость Твоя, Боже? Для моего бескрылого ума прошу, дай мне крылья Божественного разума, чтобы смог дух мой взлететь к святым разумениям Твоим! Если я боюсь чего-то и страшусь больше, чем трепещу в благоговении пред Тобою, то понимаю — в страхе невозможно стать святым. Значит, святость, для моего разумения — это бесстрашие пред всем, что не есть Бог. Если я люблю что-то сильнее, чем горит в сердце моем огонь любви к Тебе, то вижу, что в привязанности невозможно стать святым. Значит, святость, для моего постижения, — это непривязанность или нищета духа. Если я закован в цепи плоти, а плоть — это смерть, то постигаю благодатью Твоей, что если я раб плоти, тогда я — очередная жертва смерти. Значит, бессмертие — это совершенное утверждение в бесплотном Святом Духе Твоем, ибо Дух Святой есть жизнь вечная. Только в святости открываются мне врата Царства Твоего, Царства истины, и в него дай войти мне, как бесчисленным сонмам душ, освященных и ведомых Духом Святым, словно малое дитя Твоей вечности, Возлюбленный Иисусе!


Берег последний раз показался в вечерней дымке белоснежными вершинами гор, озаренных закатным лучом, и скрылся в непроницаемой темноте. Наши любители посидеть за чаем потирали руки: рейс долгий, двое суток, теперь можно побаловаться чайком и поужинать. Отец Симеон, выпив горячего чая, почувствовал усталость и уснул. В открытом море началась сильная качка. Море штормило. В стекло иллюминатора звонко ударяли прозрачные брызги крутой волны.

Когда я вышел на палубу, ветер швырял соленой морской пеной в лицо, поэтому пришлось спуститься вниз. Но ожидаемого ужина в кругу друзей я не увидел. Открытые рыбные консервы, которые так нравились моим товарищам, а также хлеб и чай стояли нетронутыми. Бледный иеромонах лежал на койке. Послушник Александр, с выражением тоски на лице, извинился и ушел в туалет. Через несколько минут вернулся и присел к столу. Но вид пищи вызвал у него новый приступ тошноты и он выбежал в коридор. Отец спокойно спал, посапывая на койке. Мне пришлось одному доедать расставленный на столе нехитрый ужин: помидоры и огурцы, а также чай с печеньем. Консервы я убрал в холодильник.

Хотя за стеклом стемнело, в небе еще бродили алые закатные всполохи, которыми мне захотелось полюбоваться с палубы. В тесном коридоре я увидел почти всю небольшую команду корабля, сидевшую на корточках у туалета. Должно быть, Санча находился внутри.

— Разве моряки болеют морской болезнью? — спросил я у судового матроса.

— Еще как! — услышал я в ответ. — Сколько плаваем, столько и болеем…

На палубе дул сильный ветер. Небо, в быстро темнеющих темнобагровых полосах заката, было красиво. В лицо порывами ударяли соленые брызги. По бокам корабля вздымались пенные буруны от стоячих мощных волн, рассекаемых форштевнем. Иногда судно сотрясали сильные удары крупных волн.

Капитан позвал меня в рубку.

— Эй, батюшка, становись рядом! Посмотри на нашу работу, — он весело подмигнул рулевому матросу, тот понимающе ухмыльнулся.

— Значит, вы все верующие? — начал беседу разговорчивый капитан.

— Верующие, — ответил я спокойно.

— А Бог вам помогает? — в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Очень помогает. Везем отца в Грецию, и для нас это — настоящее чудо! Ведь он у нас уже умирал, — искренно сказал я.

— Расскажите, ну-ка, ну-ка, послушаем…

К нам подошел помощник капитана, пожилой, сурового вида человек с морщинистым лицом, и тоже встал рядом. После того как присутствующие выслушали мой рассказ, в рубке воцарилась тишина.

— Батюшка, у меня вопрос! — с уважением в голосе произнес капитан. — Судно наше дряхленькое, и всерьез говорю: если шторм разыграется по-настоящему, то не знаю, дойдем до Стамбула или нет. Освятите нам судно, прошу вас!

Договорившись наутро об освящении всех корабельных помещений, я вернулся в нашу каюту. Состояние отца испугало меня — из него ручьями бежала вода: из глаз, из носа, из ушей. Пришлось даже одеть на него памперсы, которые в течение ночи я менял несколько раз. Ночью начался настоящий шторм. Качка была такая, что когда я лежал на койке, то поначалу ударялся головой в одну переборку, а затем ногами — в другую. Под утро стало тише и я уснул.

На рассвете отец Симеон, похудевший, без всяких признаков водянки, вышел со мной на палубу. Ветер стих, осталась лишь крупная зыбь, слегка покачивающая ходко идущий корабль. Матросы с удивлением поглядывали на моего старичка, бодро стоявшего на палубе и с наслаждением вдыхающего свежий воздух.

— Папа, что произошло? Как ты выздоровел? — попытался я понять причину его избавления от болезни.

— Сам не знаю, сын! Как-то на душе внезапно полегчало, а потом вода хлынула из всех «щелей», — его удивление было неподдельным.

— А как ты себя сейчас чувствуешь? — я, недоумевая, смотрел на отца, теряясь в догадках.

— Здоров как никогда! И есть очень хочется…

Весь день мы сидели с отцом за столом. Остальная наша команда с зелеными лицами лежала на койках. В полдень, когда отец немного прилег на койку, мне предоставили возможность освятить корабль, к большому удовольствию капитана и членов его экипажа, не переносящих морской болтанки. С кропилом и крещенской водой я обошел все каюты, начиная с капитанского мостика.

— Кропи, кропи, батюшка! — меня сопровождал боцман, грузный, с одышкой, видавший виды человек. — Пока еще держимся… Как это у вас говорят: «Слава Богу»?

— Да, слава Богу! — ответил я, крестя палубу взмахами кропила.

— Вот-вот, оно самое! Нам же еще обратно плыть. Хочется домой живыми вернуться… — не отставал от меня боцман.

На следующий день мы вошли в Босфор: древние крепости с бойницами, стоявшие на скалистых берегах по обеим сторонам пролива, выглядели очень внушительно. Течение в проливе было быстрым, словно в реке. Константинополь, нынешний Стамбул, выглядел чрезвычайно красиво, раскинувшись по просторным холмам. Над старой частью города, у красивой бухты Золотой Рог, возвышалась всемирная святыня — Византийский собор четвертого века Святая София, превращенный в музей.

Даже выгрузившись на причал, мы не остались одни. Помощник капитана вызвался проводить нас на таможню и помочь оформить документы на проезд в Грецию на нашей «Ниве».

— Турки — народ ушлый! Быстро нашего брата обставят: туристы только глазами моргают, а их уже охмурили!

Капитан и команда, сверкая белозубыми улыбками, приветливо махали руками с высокого борта судна, прощаясь с нами.

— Сын, где мы находимся? — дернул меня за рукав подрясника отец.

— Это Стамбул, папа, Турция! Раньше этот город назывался Константинополь, — пояснил я, любуясь вместе с братьями великолепной панорамой древнего города.

— Ничего, красиво, — одобрил отец Симеон.

«Нива» резво бежала по старинной дороге Константинополь-Рим, минуя неприглядные турецкие поселки, встречающиеся среди желтых безрадостных холмов. Границу проехали без задержек, и Греция порадовала обилием церквей, особенно на подступах к Афонскому полуострову. Отец с удовлетворением поглядывал в окно машины.

— А греки неплохо живут, чистенько! — радовался он, разглядывая симпатичные городки, с мелькающими в окне красивыми храмами и колокольнями.

Переночевав в гостинице Уранополиса, на пароме мы поплыли в Пантелеимоновский монастырь, оставив машину на стоянке.

Желто-зеленая полоса берега отражалась в море и исчезала далеко в голубой дымке, где угадывался могучий силуэт Афона. Мы неотрывно смотрели вперед. Наши сердца, словно чайки, летели впереди теплохода. По морской глади, там и сям, замерли лодки рыбаков с белыми тентами и уложенными вдоль бортов кругами для ловли кальмаров. Некоторые лодки тянули рыболовные сети — знакомая картина Эгейского моря. Милые душе очертания монастырей волновали наши сердца надеждами и ожиданиями самых лучших событий в нашей жизни.

В Русском монастыре всех нас разместили в архондарике — гостинице для паломников. В окнах плескалось закатное море. Тихо и неспешно сходили на землю Афонские сумерки. В Дафни, портовом поселке, зажглись далекие огоньки.

— Пока все идет неплохо, отец Симон! Пока все идет неплохо, — говорил монах Симеон, укладываясь на отдых.

Мне не спалось, и я долго сидел на стуле у окна, молясь по четкам. Утром состоялся сильно опечаливший нас разговор с духовником монастыря, иеромонахом Меркурием.

— Отцы, все изменилось! Вам нужно пока пожить на Каруле…

Для меня этот отказ прозвучал подобно смертному приговору:

— А почему, отец Меркурий? С больным отцом мы там не потянем, простите…

— Понимаю, понимаю, — согласно кивал головой духовник. — Но политическая обстановка сейчас усложнилась из-за разногласий с отцом Херувимом и его братством по поводу Новой Фиваиды. Кинот очень недоволен. Если сейчас вас поселить на Ксилургу, значит еще больше испортить отношения с греками. Потерпите, потом что-нибудь придумаем…

Пришлось призвать на помощь весь свой опыт монашеского смирения, вспомнив совет отца Кирилла о скорбном пути следования за Христом.

— Благословите, отец Меркурий, сделаем, как вы советуете…

Монах Симеон вначале не понял, насколько изменилось наше положение.

— Ну, сын, когда же мы поедем на наше Ксилургу?

— Папа, мы временно поедем пока на Карулю, это другое место. Пока скит еще не готов для нашего приезда…

— Что же, если нужно подождать, то подождем, — добродушно согласился ничего не подозревающий отец.

Даже неунывающий иеромонах Агафодор приумолк: Каруля не внушала ему никакого оптимизма. На Карульском причале мы наняли у албанцев мулов для подъема монаха Симеона по крутым ступенькам до нашей убогой хибарки. Прячась от жары, мулы жались в тень скалы и безостановочно отмахивались головами и хвостами от надоедливых мух.

— Папа, это наш транспорт! — бодрым голосом я старался придать затянувшемуся путешествию непринужденный вид приятной прогулки.

— А что, машины здесь уже не будет? — удивился отец. — Куда же все дороги подевались?

Санча и я помогли ему взобраться в седло на мула. На остальных животных погрузили свою поклажу. Бойким шагом первый мул с монахом Симеоном двинулся вперед, я придерживал старика сбоку. Он восседал сверху, опасливо поглядывая вниз, на открывшуюся синюю пропасть.

— Ой, ой, ой! Куда вы меня везете? Здесь же страшная высота…

С большим трудом и усилиями мы добрались до обшарпанной деревянной калитки нашей каливы и спустили с мула бледного отца. Я ввел его в маленький дворик с единственным деревцом миндаля, где стоял облупившийся низенький дом с железной зеленой крышей, испещренной заплатами и придавленной камнями. Жилище выглядело совершенно необитаемым и заброшенным. Стоял жаркий полдень. Все было пусто и безмолвно, ни души вокруг, словно все обитатели покинули свои кельи.

На шум прибежал послушник Илья, скрасив своим появлением наш приезд. Он восторженно обнялся с послушником Александром и взял у нас благословение.

— Сын, где же мы? Это Турция? — отец недоуменно озирался вокруг.

— Нет, папа, это Греция! — поспешил я успокоить старика, чтобы он вконец не расстроился.

— Какая это Греция? — негодующе произнес он. — Это же Турция! Ни сада, ни виноградника, а дом — какая-то развалюха!

Ему место явно не понравилось.

— Уйдем отсюда, сын!

Мне пришлось приложить много сил, вместе с братьями уговаривая отца потерпеть, обещая, что вскоре все наладится. Наш сосед, монах Христодул, тоже поднялся к нам на шум, сдержанно поприветствовал всех и вскоре ушел в Лавру.

В моей келейке, размером два на два метра, в которой стояла неимоверная духота, мы разместились вместе с отцом. Санча устроился на чердаке под железной крышей, где было невыносимо жарко. Он выглядывал в чердачное окошко, словно скворец, залетевший в горное гнездо. Я молился украдкой, чтобы Матерь Божия помиловала нас и помогла пристроить наше маленькое братство.

Вечерние сумерки принесли небольшое облегчение. С моря повеяло прохладой. Мы все уселись во дворике пить чай. Неопределенные силуэты рыбацких лодок чернели на серебристой глади. Синие, зеленые и красные огоньки на мачтах отражались цветными столбиками в невидимой воде. Тонкий месяц уплывал за далекий полуостров Ситония.

— А что, батюшка, здесь очень даже неплохо!

Послушник Александр залюбовался Карульским вечерним пейзажем.

— Вид прямо аскетический. Словно на картинах Куинджи…

— Согласен, Саша. Если бы не дневная жара, то, в общем, молиться здесь хорошо! Недаром Каруля была русским монашеским поселением, — сказал я, утирая со лба пот.

Духота, казалось, струилась от нагревшихся за день камней. Мне вспомнилась интересная придумка, которую я увидел случайно в одной греческой келье: монахи, спасаясь от жары, перекрыли двор зеленой капроновой сеткой.

— Отцы, нам нужно наш дворик закрыть от солнца сеткой и тогда днем можно будет сидеть во дворе, а не в кельях! Где бы нам ее купить?

Отец Агафодор немедленно предложил свою помощь:

— Батюшка, благословите, завтра съезжу в Дафни, посмотрю в лавках эту сетку!

На следующий день мы занялись работой: вкопали по периметру двора столбы и растянули зеленую сетчатую ткань, которая некоторым образом создавала слабое подобие вьющегося винограда среди окружавших нас голых скал. Благодаря этому покрытию можно было сидеть и молиться в тени двора.

В наших крохотных комнатках температура значительно упала и дышать стало немного легче. Даже Санча притерпелся к жизни на чердаке. Но наши скорби еще только начинались. Из Лавры прибыл наш сосед и объявил, что в Троицкой церкви нам служить не благословляется. Мы отдали ему ключи от храма со вздохом огорчения. Пришлось идти в монастырь, где выяснилось, что с Карули поступила жалоба: русские монахи захватывают Карулю и понавезли послушников. Как могли, мы с отцом Агафодором объяснили монахам из Духовного Собора Лавры, что нет никакого захвата Карули русскими. Просто мы ждем сообщений из Пантелеимоновского монастыря, где нам обещали дать келью. В заключение всех переговоров игумен благословил нам оставаться на Каруле и ожидать вестей из Русского монастыря.

Итак, мы вновь остались без храма и без литургии, ютясь в жарких знойных скалах с больным отцом Симеоном и дожидаясь лучших времен. С моим другом мы заново соорудили в моей комнатке крохотные престол и жертвенник и взялись было служить литургии, изнывая от духоты. Но теперь это нам оказалось не по силам. Пришлось прекратить ежедневные богослужения, переместив их на воскресные дни, а по седмицам установили молитвенное правило по четкам. С едой по-прежнему было трудно: в основном, вермишель и греческие консервы «Талмадаки», кислые виноградные листья с рисом.

Готовить взялся Санча, умудряясь разнообразить наши однообразные блюда греческими травами, собранными по скалам. Монах Симеон, вздыхая, иной раз говорил Александру, сидевшему напротив:

— Кушай тюрю, Саша, молочка-то нет!

Желая помочь братству, послушник Александр попросил отца Агафодора привезти ему пачку листов ватмана и набор грифельных карандашей. Он уселся за рисование, поставив перед собой книги с портретами старцев Иосифа Исихаста, Ефрема Катунакского и отца Харалампия. Изображения вышли настолько живыми и похожими, что никто не мог удержаться от похвал.

— Санча, да ты просто талант! Откуда у тебя такие способности? — удивленно спросил я, разглядывая портреты.

— Когда-то закончил художественное училище, — признался он.

Мы решили оставить себе копии этих рисунков, а оригиналы послушник отвез в монастыри Дионисиат и Ватопед, привезя из поездки триста евро. Их он торжественно вручил моему отцу.

— Отец Симеон, купите себе на эти деньги что хотите!

Послушника Илью тоже посетило вдохновение: он начал собирать на берегу плоские овальные камни и разрисовывать их красками на церковные сюжеты. Первое время его изделия покупали сувенирные лавочки в Дафни, пока румыны не завалили их подобным рукоделием. Нужда все еще преследовала нас. Отец иногда плакал. Всхлипывая, он тихо высказывал мне свою боль, чтобы не слышали братья:

— Сын, когда все это закончится?

Что мог я ответить ему?

— Потерпи, папа, скоро все изменится. Осталось немного и мы переедем. Нам же обещали…

Прошли знойные летние дни. Посвежело. Море все чаще хмурилось и покрывалось клочьями пены от северных штормов. В один из осенних дней отец позвал меня во дворик.

— Сын, нужно поговорить! — он указал место рядом с собой на каменной завалинке. Неожиданно он заговорил строками из старой популярной песни:

— Присядем, друзья, перед дальней дорогой, пусть легким окажется путь! Еду в Адлер!

— Зачем в Адлер, папа? — он ошеломил меня таким началом разговора.

— Мы оставили в квартире всю нашу еду: муку, масло и крупы. А здесь питаемся одними макаронами!

С большим трудом я остановил отца, указывая ему на то, что без знания греческого языка он никуда не доедет.

— Лучше еще потерпеть, папа. Нас же отсюда никто не гонит! Посмотри, братья терпят, и мы потерпим…

— Да сюда добровольно никто не захочет приехать, кого же отсюда гнать? — горько вздыхал мой старичок. — Ладно, если ты с братьями терпишь, то и я потерплю, — согласился он.

Нас опять выручили Данилеи, привезя большое количество продуктов и сложив их у калитки. На Карулю, в выжженные солнцем скалы, один благожелательный русский паломник привез для нас резиновую озерную лодку. Я было не хотел ее брать, но, не желая огорчать нашего гостя, взял и положил ее на чердак, не представляя, что с ней делать на Каруле.

— Батюшка, лодка всегда может пригодиться, Время покажет! Может, Бог даст, еще придется на ней плавать, — уговаривал меня отец Агафодор.

Он всегда был запаслив. В это скорбное время нас посетили игумен Пимен с издателем отцом Анастасией. Сочувствуя нашему положению, они закупили нам в Дафни ящиками продукты. Отец, видя помощь наших давних друзей, явно повеселел.

— Дорогие мои, спасибо вам! Теперь можно и потерпеть…

— Как вы здесь живете, отец Симеон? — не удержался архимандрит Пимен. — Молодым и то трудно. Я жалея вас говорю… В Адлере, небось, лучше было?

— Мне, отец Пимен, с сыном везде хорошо! Конечно, бывает, что и поропщу: живем, словно кильки в банке, только без томатного соуса. Но Бог помогает, и здоровье, и силы дает! Жаль дорог здесь нету, никуда не поедешь…

— Кстати, отец Симон, — вспомнил настоятель монастыря. — А что ты будешь делать с «Нивой»?

— Дело в том, отче, что на таких машинах в Греции полиция не разрешает ездить. Придется продавать, — ответил я. — Сейчас приходится ездить в Салоники за смолой и маслом для ладана на автобусе…

— Так отдай ее нашему монастырю, она там очень пригодится! — игумен подумал и добавил. — Не печальтесь, отцы и братья, мы вам поможем пикап купить! Конечно, не новый, подержанный, но это уже кое-что. В Адлере квартиру нашу, отец Симон, я за ненадобностью продал. Часть денег верну в Лавру, а часть тебе оставлю на братство…

Отец Агафодор оживился:

— Благословите, отец архимандрит, я все устрою! У меня есть знакомые среди греков, они нам помогут машину оформить…

— А что там с батюшкой, отец Пимен? Он теперь совсем в Переделкино остался?

Меня очень волновала невозможность прямого доступа к духовнику.

— Святейший окончательно поселил старца в Переделкино. По-видимому, ему уже не вернуться в Лавру. И здоровье его ухудшается… Теперь к отцу Кириллу даже мне трудно попасть. Вот время пришло — исповедаться у старца не дают, — игумен глубоко вздохнул. — К тому же сейчас слухи об ИНН всех с толку сбили. Похоже, скоро нас всех пронумеровывать начнут! Поэтому народ и волнуется… А старец категорически против номеров!

— А что батюшка об этом говорит? — спросил я.

Все наше братство насторожилось.

— Он так это дело объясняет: сначала ИНН, потом печать, а потом и антихрист! В нашем монастыре тоже все монахи против номеров. Вот и наш друг, отец Анастасий, даже сделал доклад по этой теме, а это начальству не нравится…

— Не молчать же, когда такое начинает твориться? — заговорил молчавший до этого архимандрит, сидевший с четками на скамье. — Если батюшка против, то и мы против! Это однозначно…

Началось бурное обсуждение происходящих в России событий. Незаметно перешли на Кавказ.

— А ты знаешь, отец Симон, новость? — вспомнил архимандрит Анастасий. — Мне на Псху сообщили, когда я там последний раз был, что твоего друга, Валеру-милиционера, убили! Хороший был человек, Царство ему Небесное!

Эта новость сокрушила меня. С гибелью Валеры как будто вся жизнь для меня на Псху рухнула. Если раньше я еще оставлял для себя возможность вернуться в Абхазию (вдруг на Афоне не удастся начать монашескую жизнь), то теперь это намерение исчезло навсегда. Слишком большой потерей явилась для меня смерть моего самого лучшего друга на Кавказе.

— Как же это случилось? Кто его убил? — выдавил я из себя застрявшие в груди слова.

— Говорят, милиционера убил тот парень, чье участие в убийстве он раскрыл. Убийца пришел к нему домой с автоматом. Валера вышел на крыльцо. Он его полоснул очередью. На выстрелы выбежала жена и дочь шести лет. Жену тот застрелил сразу, а дочку только ранил, потом пошел и за селом сам застрелился…

Мы молчали, потрясенные трагедией на Псху. Чайки, жалобно крича, пролетали над нашим двориком, словно сочувствуя моему горю.

Лишь море глухо шумело внизу, волна за волной разбивая в пыль все мои надежды и ожидания.


***


Кротким смыслом небесного свитка

Я когда-то не смог пренебречь,

И осталась у дома калитка

Мою поступь стыдливо стеречь.

Осыпались и вяли сирени

Белой пеною, втоптанной в грязь…

Я опять становлюсь на колени,

На просторы твои заглядясь.

О, Россия! Тебя не покину!

Растревожив таких же, как я,

Покорилась ты Божию Сыну,

Кроткий дух Его слов полюбя.

Принуждают тебя на кочевье,

Чтобы нивы заглохли твои,

Ядовитое дали ученье,

Тольку душу убить не смогли!

Не о том она слышать мечтает

В чьей-то речи, где слово, как жесть.

Пусть сирень под окошком сияет,

Это значит, что Родина есть!


Вера Божия, святая, целомудренная, Небесная! Призри на меня с высоты своей, поведай мне о себе, чадо Отца Небесного! Что говоришь Ты сердцу моему? «Бдите, ибо не знаете, как опасно ходите». Над чем бдеть мне, Господи? Объясни мне! И Ты оборачиваешь меня кругом и, куда ни посмотрю я очами ума моего, всюду вижу гнусные помыслы, которые, подобно убийцам, притаились по темным углам моего сердца. И вижу я тех, кто уводит меня от Тебя, желая навеки погубить душу мою — дурные желания мои, уклоняющие меня то влево, то вправо от веры моей, но никак не приближающие к Тебе, Господи! И досадую я на тело мое, не желающее идти в храмы Твои, Христе, а стремящееся увеселять себя делами непристойными, и постигаю я, что поведение мое далеко отстоит от Тебя, Боже мой! Даруй же мне постоянную бдительность над лукавым умом моим, что святые Твои назвали умным трезвением, чтобы очистился от помыслов ум мой, от желаний — сердце мое, а от дурных поступков — тело мое, чтобы тогда в единый миг взлетел дух мой к Тебе, Боже, в священном безмолвии созерцания.



ПЕЩЕРА СТАРЦА ПАХОМИЯ


Бодрствую я, Боже, по заповеди Твоей, но душа моя, словно неразумная дева, впадает в усыпление и елей внимания в светильнике ума моего начинает угасать. Жду Тебя я, сонливый, побуждаю себя к вниманию и ожиданию, неусыпно держу при себе масло внимания и без устали подливаю его в светильник ума вновь и вновь. И чудо дивное зрю в тот же миг — как ярко вспыхивает огонь любви в сердце моем, освещая все закоулки его! Вот, оно убрано и приготовлено для пришествия Твоего, Боже, ибо ожидание Тебя не является мукой для души моей, а есть блаженное упование и очищение ее от всех сомнений. Ибо лишь уйдут вялость и сонливость из ума моего, слышу — Ты здесь, у дверей его, дверей устремленности к Тебе! Ты стоишь и стучишь, мягко, кротко и нежно, дабы распахнул я врата сердца моего и встретил Тебя на пороге вечности — блаженного жилища Твоего, и обнял бы Тебя и прижал к груди духа моего, ставшего единым с Тобою, Христе, через священное безмолвие и созерцание.


— Благословите, отец игумен! — с волнением обратился я к отцу Иеремии, настоятелю Русского монастыря, когда приехал к нему с Агафодором, удрученный частыми воздыханиями нашего старенького монаха Симеона, уже год прожившего с нами на Каруле.

— А, отцы иеромонахи! Как Карульская жизнь? — настоятель, прищурясь, смотрел на нас, пряча добрую улыбку в седую бороду.

— Очень плохо, отец игумен! Если можно, подыщите нам хоть какую-нибудь келью рядом с монастырем, — я умоляюще прижал руку к сердцу. — Моему отцу там совсем невмоготу…

Игумен, неожиданно для нас, сразу согласился:

— Ну, что же, ладно. Благословляю вас поселиться на Силуановой мельнице! Можете переезжать…

— Батюшка, очень вам благодарен! Вы нас выручили в самый трудный момент, — я не находил слов от радости.

— С Богом, с Богом! Чего благодарить? Поселяйтесь под покровом преподобного Силуана!

Мы с благоговением поцеловали натруженную, в старческих жилах руку игумена и спешно отправились осматривать наше новое прибежище. Осень уже поселилась в этом лесном ущелье, встретив нас тихим перезвоном мельничного ручья и благодатной тишиной церкви преподобного Силуана Афонского. Мягкий свет желтеющих кленов и багряной листвы грецкого ореха играл резным узором на каменных плитах мельничного двора. Известие о том, что нам предложили поселиться на мельнице у преподобного ободрило все наше братство, а монах Симеон радовался больше всех. К тому же игумен Великой Лавры оказал поистине великое радушие, объявив, что Карульская калива остается за нами на случай, если в Русском монастыре изменят свое решение.

Тепло попрощавшись с братством Данилеев и братством Ефрема Катунакского, обменявшись взаимным обещанием молитв, мы пришли к монаху Христодулу. Он уже знал о нашем уходе и встретил нас земным поклоном, прося прощения за все недоразумения, то же самое сделали и мы, положив карульскому старцу земной поклон. Расчувствовавшись, он даже обнял меня, но когда наши взгляды встретились, я не увидел в его глазах особой доброжелательности.

Мельничный дом показался нам раем после тесной и низенькой Карульской калибки. Приятно было слушать возле дома журчание ручья, ранее вращавшего огромное железное колесо с лопастями. Внутри ветхого здания остались все старинные мельничные принадлежности: жернова, клади для муки, ссыпные погреба для зерна. В старом, но все еще крепком и высоком просторном помещении имелось несколько келий и нам удалось всем разместиться довольно неплохо. Устрашало лишь обилие огромных крыс, но зато тишина и благодать этого священного места превосходили все наши ожидания.

Пока братство радовалось новому месту, нам с отцом Агафодором пришлось заняться покупкой и оформлением машины. Вскоре удалось приобрести подержанный пикап и на нем мы прибыли на мельницу, завезя продукты к зиме. Спасибо монахам из Русского монастыря: они приходили в гости побеседовать с нами о молитве и, видя взаимное понимание, обеспечивали нас полностью овощами с монастырского огорода.

Климат здесь был значительно лучше, чем на Каруле, но глубокая осень ощущалась и здесь: холодные дожди с ветром частенько проносились по ущелью. Пришлось жечь деревянное гнилье и собирать ветки в лесу, чтобы протапливать старые, плохо греющие печи. Сквозняки на мельнице гуляли страшные. Хотя никто пока не заболел, но это начинало пугать. Особенно я боялся, чтобы снова не заболел отец Симеон. Игумен, заехавший к нам на мельницу, зябко поежился:

— Ну и сквозняки у вас! Да здесь зимой жить невозможно! Вот что: благословляю вас перебираться на келью преподобного Евфимия в километре отсюда, вверх по речке. Возьмите ключи у отца Меркурия…

К келье преподобного Евфимия мы приехали по каменистой дороге, с торчащими из-под земли крупными валунами. По обеим сторонам тянулись густые заросли лещины и каменного дуба. Келья представляла собой крепкое двухэтажное здание с опоясывающим ее полуразрушенным деревянным балконом. Самое отрадное в ней предстало нашим глазам в виде красивой старинной церкви XIX века, расположенной на втором этаже, с прекрасными русскими иконами. Комнат здесь было столько, что наше братство расселилось с большими удобствами.

Нам с отцом Симеоном достались две смежные комнаты, и теперь я мог отдельно молиться, а в случае необходимости всегда мог помочь ему. Монахи Русского монастыря помогли подвести воду из небольшой непересыхающей речушки, подправили печи и переложили каменные плиты на крыше. Радость монаха Симеона была неподдельной:

— Ну вот, теперь-то это уже кое-что, здесь можно жить и хоть чуть-чуть похоже на то, что нам обещали!

Довольный, он ходил вокруг дома и подбирал дрова, складывая их в подсобное помещение: работа на свежем воздухе очень утешала старика. Само здание со всех сторон заросло смешанным лесом, и даже с балкона повсюду виднелись одни лишь макушки деревьев. Келью настолько скрывал густой лес, что мы сами не раз сбивались с дороги, отыскивая ее. Несколько дней мы потратили на расчистку территории, пока в окнах не заблестело лазурными переливами открывшееся в конце ущелья далекое море.

В келье преподобного Евфимия я предложил перейти на ночные богослужения, начиная литургию в два часа ночи. Что нас всех удивляло, так это неукоснительное соблюдение стареньким монахом Симеоном нашего распорядка. Когда я приходил на проскомидию за два часа до начала литургии, наш молитвенник уже сидел в стасидии, молясь по четкам. На все службы он всегда приходил первым и никогда не засыпал в стасидии, неспешно перебирая четки и внимательно слушая чтение и пение на клиросе. Его монашеское устроение быстро укреплялось день ото дня, как и его здоровье.

В этой келье мне впервые открылось удивительное явление: как только я начинал проскомидию, сонливость и вялость сразу улетучивались и литургия проходила при полном отсутствии всякого представления о времени, и это было понятно: благодать настолько укрепляла душу, что она не испытывала никаких борений. Отличие было в другом: когда на седмице в это же время я брался за четки, начиналась труднейшая изматывающая борьба со сном. Стараясь бодрствовать, я выходил из кельи и немного прогуливался поблизости, чтобы освежить ум. Когда я сравнивал эти состояния молитвы по четкам и молитвы на литургии, вывод у меня напрашивался такой: молиться по четкам в ночной период гораздо труднее, чем еженощно служить литургии. Следовательно, и духовное преуспеяние закладывается именно в такой борьбе ума со всеми препятствующим молитве обстоятельствами, после чего душа устремляется к литургии с поглощающей всю ее жаждой обрести укрепление благодати, а также проверить и закрепить свою собранность в молитве. Мне постепенно стало открываться, что душа, несомненно, начала нащупывать свой путь в духовной жизни. Это вдохнуло в нее свежие силы и надежды.

Климат настолько понравился всем, кто нашел приют в Евфимиевской келье, что на послушания выходило все братство, от мала до велика. Мы разбили огород на приречной террасе, посадили мандарины, хурму, апельсины и лимоны, учитывая все садоводческие познания и советы монаха Симеона. Вдоль кельи я посадил бархатные темно-бардовые розы, украшая ими иконы иконостаса, для чего отец Агафодор купил красивые вазы.

Как только мы закончили срочные работы, зарядили долгие осенние дожди, которые всех нас загнали в кельи. Но это никого не огорчало: молитвы, богослужения и чтение книг следовали своим порядком, радуя наши сердца и далеко отгоняя уныние. Монастырь выделил нам машину дров, и в печах весело гудело пламя, согревая души и тела. В этой келье у братии пробудился вкус к настоящей молитве, потому что теперь больше сил можно было отдавать ей, а не бороться за выживание.

Свежий густой ветер тек с перевала вдоль реки по лесному ущелью, поэтому вялости, подобно Карульской, никто не ощущал, молясь долгими зимними ночами. После Рождества и Крещения начало ощутимо пригревать весеннее солнышко. На горных склонах показалась молодая зеленая травка. Как отрадно было прогуливаться с четками вдоль светлого говорливого ручья в солнечные дни и молиться на его берегах, сидя на прибрежных валунах!

Русские подвижники начала века снова удивили меня. По ущелью в обрывах реки, под большими валунами, я обнаружил множество остатков чрезвычайно убогих жилищ, сооруженных бесприютными монахами-сиромахами. Какую же нужно было иметь ревность к монашеской жизни, чтобы в холоде и сырости Афона строить холодные, наспех сооруженные из камней жилища и иметь силы в них подвизаться! Вскоре молитвы мои в монашеских убежищах закончились: весна стремительно превращалась в лето, закончившись за две недели. На лещине закудрявились пушистые сережки, молодая листва загустила берега, а речушка превратилась в грохочущий поток; тепло прибывало с каждым днем.

У нас с отцом Агафодором проснулась огородная жилка: мы высадили все, что можно было достать в монастыре: рассаду помидоров и огурцов, семена свеклы, моркови, капусты и тыквы. Иногда, когда я останавливался, опершись на лопату и утирая пот со лба, мне казалось, что юность вновь вернулась в мою душу и сердце, настолько молодо я чувствовал себя в этот период! В один из теплых, почти по летнему апрельских дней я обнаружил исчезновение отца. Крики и поиски не дали никаких результатов. Догадавшись, что старик мог уйти в далекую прогулку, я поспешил по горной дороге, ведущей вверх по ущелью к греческому скиту монастыря Ксенофонт. Далеко впереди я увидел скрывшуюся за лесным поворотом фигурку монаха Симеона. Запыхавшись, я догнал его:

— Ты куда собрался, папа?

— В магазин, сынок! — не переставая идти, ответил он. — Нужно посмотреть, что там есть…

— Здесь же нет никаких магазинов! — Мои слова не подействовали на отца. — Вокруг один лес!

Однако и это не остановило его:

— Не может быть! Если дорога есть, значит и магазин есть!

Его упрямство побудило меня удержать старика за рукав куртки:

— Папа, идем домой! А в магазин мы тебя отвезем на машине, пешком туда не дойти…

Благодаря хорошим ладанным рецептам, наш ладан постепенно нашел своих покупателей в магазинах Афона. Теперь основные средства на жизнь начало давать изготовление ладана, ставшее рукоделием нашей кельи. Из России все больше паломников приезжало на Афон. Монахи из монастыря архимандрита Пимена также начали периодически закупать у нас ладан.

Я перестал поминать огромное количество имен по запискам паломников и принимать от них деньги. Во-первых, потому что проскомидия затягивалась и длилась больше трех-четырех часов, и во-вторых, потому что чувствовал сильное недомогание от молитв за неизвестных мне людей. Болел до того, что не имел иной раз сил даже подняться с койки, лежа на ней в каком-то отравленном состоянии души. Резко сократив прием поминальных записок и денежных пожертвований, удалось снова восстановить здоровье. Отец Кирилл и здесь оказался прав, не благословив мне подобные поминовения.

Всем братством мы посетили молитвенные места, связанные с жизнью старца Иосифа Исихаста, начав со скита святого Василия. Скудость и аскетизм монашеского быта небольшого братства знаменитого подвижника вызвали у всей нашей братии глубокое почитание святого анахорета. Устав Иосифа Пещерника с тех пор стал нашим основным распорядком молитвенной жизни: седмицу проводили по четкам, устраивая по кельям всенощные бдения, а литургии служили по воскресеньям. В то же самое время в моей душе росла и крепла искренняя благодарность отцу Кириллу за то, как он верно определил нам на Кавказе духовные ориентиры: создание небольших монашеских храмов в уединенных местах — все то, что нам открылось на Святой Горе как древняя аскетическая традиция.

Весеннее тепло вновь придало мне сил — и духовных, и телесных. Не дожидаясь Пасхи, в конце марта, я поднялся с иеромонахом Агафодором и послушником Ильей к пещерам в скалах Афона. Возле них еще лежал глубокий снег. Отпустив братьев, я бродил вокруг неприступных скальных стен, проваливаясь в мокрых ботинках в глубокий снег и пытаясь найти место для палатки. Все вокруг было занесено рыхлыми снежными сугробами. Мое внимание привлек большой лавинный конус слежавшегося снега. По нему удалось подняться почти до второго яруса обледеневших скал. Карабкаясь по ним, я неожиданно выбрался к устью огромной пещеры, невидимой снизу и прикрытой широким скальным козырьком. По трещинам скал цвели подснежники и нарциссы. Снега здесь почти не осталось, потому что склоны скал хорошо прогревались днем от солнца.

В пещере обнаружилась частично разрушенная внушительная стена из камней, сложенная руками человека — должно быть, самим старцем Пахомием. Вход образовывали каменные ступени из больших глыб, ведущие вглубь самой пещеры, которая внутри оказалась довольно значительных размеров. Она имела огромное слуховое окно в виде гигантской дыры на восток и второй темный ярус, куда я не смог забраться, несмотря на все свои попытки. Расчистив место под сводом у стены, защищавшей от ветра, я поставил палатку и растопил снег для чая на газовой горелке. Но этой водой я отравился страшно, валяясь в беспамятстве несколько дней. Еле-еле пришел в себя, когда отравление пошло на убыль. После этого еще долго ощущался во рту металлический вкус и дрожали руки и ноги.

Оставив все попытки растапливать снег, пришлось отправиться на поиски родника в лесу, печалясь о своих следах на снегу. Шум журчащей воды в зарослях лещины облегчил мои поиски. Снег забивался в мокрые ботинки и я сильно мерз, но плеск воды в канистре за спиной утешал душу. Горячая вода помогла мне: в конце недели я стал чувствовать себя гораздо лучше и углубился в молитву.

Холод днем и ночью еще донимал меня, но счастливое ощущение от необыкновенной находки кружило голову от счастья. Я непрестанно осматривался вокруг и шептал: «Боже, своя пещера, это невероятно! Слава Тебе, Пресвятая Богородица, за невыразимое блаженство, которое Ты мне подарила! Ведь это — пещера самого старца Пахомия, о котором я когда-то читал и перечитывал главы из книги иеромонаха Антония „Жизнеописания Афонских подвижников благочестия XIX века“!»

Молитвенное благоговение от пребывания в этом святом месте, освященном подвигами выдающегося Афонского аскета, росло день ото дня, несмотря на сырость и ночной холод. Я закутывался в спальник, зажигал свечу, от которой в палатке становилось немного теплее, и углублялся в молитву. Должно быть, ночами еще подмораживало, потому что пальцы рук коченели. Невозможность молиться по четкам теперь не смущала меня: самодвижная молитва как будто приобрела крылья — настолько сильно и мощно она звучала внутри, побуждая забыть все окружающее: горы, пещеру, холод, палатку, скорченное в ней мое тело и всего себя.

Весь ум в духовном восхищении изменился мгновенно неким духовным изменением: безвременное время исчезло и потеряло свое значение. Сто лет или один день стали постигаться как единое целое. Мир начал восприниматься иначе чем прежде, обнаружив свою сущность как чистое духовное видение, исполненное бесконечного блага. Всякие плотские движения и даже помыслы о них угасли. Великое сострадание и любовь ко всем людям, иждивающим без пользы свою жизнь, вошли в душу, вызвав неудержимые слезы.

Пришло ясное понимание, без всякой мечтательности, что во Христе я бессмертен, как это смутно чувствовал еще ребенком. Словно вспышка, на мгновение возникло четкое и реальное осознание, что я — бессмертный дух и мое тело тоже духовно. Молитва укрепилась настолько, что ни на миг не терялась из виду. День и ночь мелькали передо мной, словно черно-белые фотографии. Не хотелось ни ходить, ни исследовать пещеру, ни искать невидимых старцев, только бы пребывать в этом удивительном состоянии, которому я не мог подобрать названия, не зная, как определить его и с чем соотнести. Последние дни были наполнены живым присутствием Христа настолько сильно, что молитва сократилась лишь до одного слова «Иисусе! Иисусе! Иисусе!», пульсируя в сердце, как невещественный ток благодати.


***


Горы опасны,

Дороги трудны,

Мгновенья прекрасны,

Сомненья сложны.

Зыблется время,

Как тонкая нить.

Господи, верю

И жажду любить!

Жажду пройти

Все сплетенья дорог.

Боже, Ты — здесь, Ты — внутри.


Проверив остатки продуктов, я обнаружил, что их осталось совсем немного. Возникло решение спуститься и посетить монаха Григория, чтобы поделиться с ним пережитым опытом молитвы и спросить совета.

В скит «Агиа Анна» я добрел с трудом — из-за болезненных судорог в мышцах стали отказывать ноги, отвыкшие от движения вследствие долгого сидения в палатке. Пришлось на каждой площадке нескончаемой каменной лестницы останавливаться и отдыхать, ожидая, пока пройдут судороги. В келье я немного пришел в себя. На этот раз, радуясь весенним погожим дням, когда силы мои восстановились, мне захотелось пешком добраться до монастыря, где обитал отец Григорий. Идя среди сосен, я слушал их певучий шум и голос молитвы внутри сердца, раздающийся в такт моим шагам. Монаха я увидел спускающимся из кельи в монастырский дворик. На этот раз вид подвижника не был столь болезненным, как в прошлый раз. Он выглядел отдохнувшим и бодрым.

— Благословите, отец Григорий! Рад видеть, что вам сейчас получше, — душа моя радостно устремилась навстречу престарелому молитвеннику.

— Ага, Симон пожаловал! Редкий гость! Пойдем, на солнышке посидим, нужно косточки погреть. Слава Богу, зиму прожили, а там видно будет. Приезжал ко мне доктор из Салоник, немного подкрепил мои силы…

Мы присели на пригретом месте, выбрав скамью за воротами обители. — Теплынь-то какая, слава Тебе, Господи! Ну, рассказывай, — монах повернул ко мне худое улыбающееся лицо. — Дали вам келью в Русском монастыре?

— По вашим молитвам, отец Григорий, мы живем теперь в келье преподобного Евфимия, в ущелье рядом с монастырем, — отвечал я, невольно улыбаясь от радости, что монах чувствует себя значительно лучше.

— А, это где Благовещенский скит монастыря Ксенофонт? Знаю, знаю! Там раньше под камнями много русских бедолаг-сиромахов спасалось, пока им Новую Фиваиду не построили… А как твои дела с молитвой, отец Симон?

Я поведал о том, как привез на Афон больного отца, как отыскал пещеру Пахомия и о молитвенном состоянии, в котором там оказался. Мне трудно было подыскивать слова, чтобы описать это состояние, поэтому я попытался своими словами рассказать о произошедших со мной духовных переживаниях и сделал собственные выводы, обстоятельно изложив их монаху. Я рассказал все это ему не без тайной гордости. Затем спросил:

— Геронда, поясните мне, что у меня начало происходить в молитвенной практике? Я теряюсь в догадках…

Этот вопрос я высказал со вздохом недоумения, настолько положение дел казалось мне неразрешимым. Мой рассказ о происшедших событиях и о находке пещеры отец Григорий выслушал внимательно, а мои рассуждения о пещерных переживаниях резко обрезал:

— Твой ум, отец Симон, постепенно начал ощущать слабые начатки умного безмолвия, но это вовсе еще не есть созерцание, которое приходит к монахам как духовный плод бесстрастия! Необходимо серьезно учиться блаженному бесстрастию, столь восхваляемому святыми отцами, ибо оно, в общем, и есть священное созерцание или исихия. Жизнь в истинном созерцании подобна следу птицы в небе! Его не ухватить уму, окутанному страстями и пытающемуся рассуждать о священном безмолвии, «пока не облечется силою свыше…»

— Простите, отче, но мне кажется, что нужно как-то понять, что происходит в молитве и что в созерцании? — сказал я, несколько сбитый с толку ответом старца.

— Все умопостроения о Боге- не для практиков, а лишь для теоретиков. Бог — противник всяких выводов и доказательств прежде прямого Богопознания. Его метод — чистое откровение Духа Святого! Выводы и доказательства предназначены для тех, кто блуждает в мире скорбей. Обладание благодатью — вот единственное доказательство. Если благодати нет, даже самые гениальные умозаключения сопряжены со скорбью без прямого опыта. Такие люди путаются в своих выводах и доказательствах, не имея возможности стяжать в них благодать и не понимают, когда им это объясняют. Что бы они ни делали, это ни на шаг не приближает их к спасению. Действительно досадно! Прямо смех сквозь слезы…

— Отец Григорий, на чем же тогда следует остановиться?

Старец вновь поставил меня в тупик.

— Если в области рассуждений, то на Святом Евангелии, свет которого во тьме светит и тьма никогда не объяст его. А в постижении — на Святом Духе, Иже везде сый и вся исполняй. Не создавая в уме никаких определений и умозаключений о сущности и не сущности, о бытии и не бытии и прочем, монах пребывает в непрестанной молитве, а если может, то в Божественном созерцании и умном восхищении, которые являются дарами Духа Святого.

— Не понимаю, Геронда, для чего тогда святые отцы писали свои книги?

— Чтобы устранить заблуждения и указать людям истинную цель спасения во Христе. Таким образом Церковь учит правильному пониманию догматов. Для того, кто вошел в полноту благодати, уже нет нужды в их изучении и толковании, ибо Божественная благодать Духа Святого сама учит всему этому душу, обретшую милость у Господа Иисуса Христа.

Старец умолк, ожидая моих вопросов.

— Отче Григорие, это настолько тонкие вещи, что боюсь, как бы мне не впасть в заблуждения без вас, — высказал я свои сомнения.

Но монах рассеял мою неуверенность решительными словами:

— Не знать Бога и не пытаться познать Его, как Он есть, — вот два самых больших заблуждения! Помня о них ты не впадешь в ошибку, отец Симон…

— Но существуют и ложные молитвенные практики, о которых я слышал от монахов и читал в книгах. Сколько прельщенных ходит по Святой Горе, а миряне многих из них принимают за святых подвижников! Вот что печалит, отче…

— Сколько ни начищай железную сковороду, она золотой не станет! Так говорят в Румынии. Также и тот, кто попал на ложную практику без духовного отца или придумал свои способы спасения, не обретает благодати. В чем выражается прелесть? В нетерпимости и злобности. В чем выражается благодать? В кротости и мирности нрава. Поэтому и молиться нужно просто, мягко и без нажима. Так постепенно очищается ум. В молитвенной практике мы учимся пребывать в Духе Святом, храня ум от помыслов. А в послушаниях обучаемся пребывать в трудах, внимательно храня в сердце благодать.

Незаметно собрались тучи, раздался удар грома и хлынул проливной дождь. Мы вбежали в келью, потому что по балкону хлестали тугие струи весеннего ливня. В комнате стоял полумрак. Столик был заставлен лекарствами. В маленькое полуоткрытое окно заливались капли дождя. Монах Григорий прикрыл оконные створки и придвинул мне стул. Сам сел на койку, опершись спиной о стену. Стул качался и поскрипывал, когда я на нем шевелился.

— Значит, отче, мы вначале очищаем ум от помыслов и потом познаем Бога?

— Что такое мысли? Это река, текущая в ад. Все мысленные и словесные цепляния препятствуют созерцанию и потому необходимо полностью очиститься от них. Усилиями отречения и бесстрастия мы приходим к чистоте сердца и ума. Но Бог открывается такому сердцу и уму по Своему произволению, неоднократно испытывая душу в смирении и в способности сохранять малую меру благодати: В малом ты был верен, над многим тебя поставлю, — говорит Господь (Мф. 25:21).

— Какое здесь самое большое искушение, отче?

— Всякий поиск чего-то, помимо Бога, есть отклонение от естественного разумения, поэтому не всякая душа получает благодатный дар Божий. Когда Господь намерен даровать благодать духовному практику, Он вначале всегда испытывает его: чего он стоит? И если этот человек в мелочах раз за разом предает Бога, то ничего не получает и его обучение начинается сначала.

— А что такое естественное разумение, Геронда? Чем от него отличается благодать? — скрипнул я стулом, наклоняясь ближе к наставнику и внимая ему всем сердцем.

— Когда мы понимаем умом какой-либо важный жизненный принцип так, что такое понимание помогает нам правильно действовать, это есть проявление естественного разумения или разумности нашей собственной личности. Когда же в духовной жизни сердцем постигаем смысл спасения так, что такое постижение становится Богопознанием или истиной, это является творческой способностью Божественной энергии или действием благодати. Христос сказал о Себе (Ин. 14:6): Аз есмь… истина, потому надлежит все разуметь в свете этой истины!

— Понятно, отец Григорий. У меня до сих пор есть сожаление о том, что как ни стремился я поступить в Духовную академию, Бог рассудил иначе, и я упустил этот шанс, по-видимому, навсегда… — с горечью поведал я старцу.

— Спасение, иеромонаше, нисколько не зависит от нашего образования, ума и умений, которыми мы обладаем или не обладаем. Оно зависит лишь от чистоты сердца, от того, насколько мы не успели исказить себя и запутать своими грехами, а также насколько мы имеем веру в слова Святого Евангелия и своего старца.

— Объясните тогда, отче, что значит спастись?

— Спастись значит освободиться от грехов не только тела, но и ума, не позволив ему вновь вернуться на греховные пути, подобно бродячему псу, но выйти из всех земных привязанностей, чтобы взлететь в духовное небо, подобно птице Небесной, которая может летать, где пожелает…

Мы помолчали. Где-то вдалеке глухо погромыхивал гром. Дождь закончился.

— Конечно, это нелегко, но главное состоит в том, чтобы обрести свободу от греховного ума, в которой нас встречает Божественная благодать и негасимый свет Царства Духа Святого. Хотя учение передается в словах и притчах, учитывая разумность человеческой природы, но суть его сообщается душе посредством потока благодати от старца к ученику. В момент постижения верным послушником состояния духовника, он становится единым с благодатью Святого Духа.

— А почему, Геронда, бывает, что духовная практика словно тормозится и нам не удается продвинуться в ней ни на шаг, несмотря на все наши усилия?

— Если в молитвенной практике усилий прилагается много, а признаков духовного роста нет, это происходит лишь из-за одного осуждения! Говоря в общем, следует понять, что в духовном плане живут и действуют лишь Божественный ум и ум человеческий. Кто из них преобладает в человеке, тот и укрепляется в нем. Только один — свет, а другой — тьма.

— Отец Григорий, то, что происходит в моей молитвенной жизни, не становится пока еще столь определенным, — открыл я наставнику свои сомнения. — Иногда бывает так хорошо со Христом, что никогда бы с Ним не разлучался, словно в благодати я становлюсь бессмертным духом, то вдруг чувствую себя полностью оставленным Богом на свои ничтожные силы. Как будто в моей жизни я плыву по волнам: то вверх, то вниз, и никак не получается ровно жить и молиться…

— Отец Симон, если, скажем, шляпа — на твоей голове, ты же не ощущаешь себя шляпой? Привязанность к телу — это и есть наша шляпа. Мы — духи, запутавшиеся в плоти, отожествляем себя с ней и гибнем. Когда веришь в Духа Святого, в итоге обретаешь себя в Нем, ибо Бог есть Дух и создал нас духами или богами. «Соединяющийся с Господом есть один дух с Господом». Нельзя идти в духовной жизни, пошатываясь из стороны в сторону, как пьяница! Нужно твердо шагать прямо к цели — к спасению во Христе, развязавшись со всеми грехами раз и навсегда, как преподобный Силуан…

— Геронда, простите, но это же — Силуан! Это духовный богатырь, куда мне до таких высот?

При этих словах я приуныл духом.

— Знаешь, отче Симоне, не стоит, не стоит подобным образом сравнивать себя со святым, это ложное смирение! Видеть свою греховность — благо, но чувствовать себя со Христом, Победителем всякого греха и даже смерти, робким и унылым, недостойно для православного человека. Недостойно, пойми! Как желание утопающего жить превосходит подобные желания других людей, так наше стремление к спасению, по сравнению с утопающим, должно быть во много раз больше! И это зависит от нашей решимости спастись и от бесстрастия нашего духа…

— А как мне спасаться, отец Григорий?

— Что сказано в Евангелии? Итак, едите ли, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию (1 Кор. 10:31). Что значит — в славу Божию? С именем Христовым в сердце и с полным вниманием. Это и есть наша духовная практика, где бы мы ни находились! Если в течение суток ты живешь, как слепец, а объявляешь себя православным, не имея ни доброты, ни любви к людям, ты уже перестал быть им и зря растрачиваешь свою жизнь. Следи за тем, чтобы любое твое действие было дорогой к спасению, иначе, утратив следование заповедям, утратишь и само спасение…

— Геронда, прошу вас, благословите мне правило для развития бесстрастия, чтобы я хоть когда-нибудь смог приблизиться к началам созерцания!

Вся душа моя трепетала от его слов и наставлений.

— Как могу я, грешный старый монах, благословить тебе правило, иеромонаше? А посоветовать могу: учись преодолевать обыденность своей жизни, не разделяй время молитвенного правила и остальную часть дня и ночи. Постоянно возвращай ум внутрь, спрашивая себя: что я сейчас делаю? Молюсь ли я или же забыл о молитве? Так ты придешь в бесстрастие и воздержание от греха в помыслах, словах и поступках. Пойми, что дурные страсти глупы и бессмысленны. Аскетика призвана умерщвлять их. Практика евангельских заповедей помогает нам их преодолевать. Непрестанная молитва преображает дурные страсти в противоположные им добродетели, но лишь бесстрастное, очищенное сердце приходит к прямому постижению Христа — это и есть спасение. Для восхождения к созерцанию требуется выйти из пустых размышлений и рассуждений и пребывать в благодати. Не стоит бесконечно размышлять и рассуждать, анализируя себя или других, когда ум мечется в помыслах, словно загнанный заяц. Даже если обладаешь многими познаниями, но не избавился от привычки к размышлениям, окажешься пойманным в ловушку пустого мудрствования. Необходимо отвлечься от всего, просто молиться и жить Духом Святым, чтобы во Свете узреть Свет. Лишь после того, как Христос откроется душе и дарует ей новую жизнь в полноте благодати, в преображенном ею духе или сознании, необходимо воспитать в себе привыкание к новому духовному образу жизни, где начинается Царство, и сила, и слава Святого Духа! Это и есть созерцание… На этом пока все, отец Симон. Спасибо, что навещаешь меня. Помоги нам всем, Пресвятая Богородица, Дева Мария!

Я с благодарностью поцеловал руку старца, попросил его молитв и вышел. На ветвях кленов сверкали брызги прошедшего дождя. Дышалось легко и молодо, как в далекой юности.


Много я искал по всей земле мудрых людей, но чаще всего находил лишь кичливых себялюбцев, кичащихся своей земной мудростью, себялюбивой и ядовитой. А тот истинно мудрый, кого Ты открыл мне, Господи, совсем не стремился прослыть мудрым. Он стремился быть смиренным и в смирении своем превосходил мудростью других сынов человеческих. Припал я к стопам его, прося разрешения подобрать крохи с его духовной трапезы, но мудрец поднял меня и поставил лицом к восходящему солнцу истины в душе моей — Христу и заповедал в Нем обрести не жалкие крохи земного мудрования, но всецело стяжать Дух мудрости, ибо Сын Божий и есть Небесная Премудрость. И возлюбило сердце мое свет умных очей моих — Сладчайшего Иисуса, и в любви своей забыло о том, чего искал я прежде. Поистине, сердце мое нашло истинную любовь, источающую сияние Божественной мудрости всем, кто решится приблизиться к ней. Ты, Боже, вдохни в душу мою эту святую решимость, и ныне жаждет она не только приблизиться к Твоей светоносной любви, но всецело стать ею в духоносной мудрости священного Богопознания!



НОВАЯ ФИВАИДА


Если обратиться за советом к сынам человеческим, горделивым и надменным, то в советах их находишь превозношение силой своей: одни похваляются силой тела, иные — силой ума, другие — силой земного познания. И тщетно искать в их похвалах силой своей опору для души, стремящейся к истине: сгинули бесследно сильные телом, обезумели похвалявшиеся силой ума и уничтожили сами себя превозносящие знание. А что же остается и процветает из рода в род? Истинно то, что не подавляет других и не превозносится силой своей: немощное побеждает силу сильных и слабое процветает над прахом могучих, ибо оно немощно от Бога и слабо от повеления Его. Но немощно и слабо оно лишь в глазах человеческих, а в Премудрости Божией наполнено беспредельной силой Его, неведомой сердцам человеческим, потому что сильнее не только земли сей, но и всей вселенной и ничему не дано сокрушить Божие немощное и слабое. Дай же мне, Христе, пребывать всегда в немощи моей, чтобы укрепиться благодатной силою Твоею, и оставаться в слабости моей, дабы превозмочь все земное в таинстве несокрушимого созерцания всеобъемлющего и всесильного Святого Духа Твоего!


В келье меня ожидали гости: паломник из Петербурга Даниил, высокий худощавый парень за тридцать лет, с двенадцатилетним сыном Андреем, которые пришли к нам из Русского монастыря. Даниил работал в Питере директором завода. Руководителем он стал совсем недавно. Попав в сложную ситуацию, этот человек приехал помолиться на Афон. За разговорами с ним о молитве и о жизни подошло время вечерни, и пришедшие остались у нас на службе. Ночная литургия незаметно и быстро сблизила нас и гость попросил разрешения навещать наше братство на Евфимиевской келье. Запомнился его рассказ о себе: учился, студентом женился, служил, работал дальнобойщиком. Затем завод. Стал директором. Понял: без Бога ни до порога. Потому и приехал на Афон. Несмотря на краткость и сухость сказанного, душа его располагала к себе. Однако наша афонская жизнь вновь изменила свое направление. Меня с иеромонахом Агафодором вызвал в монастырь духовник отец Меркурий:

— Понимаешь, отец Симон, у нас возникли серьезные проблемы! Наш метох Новая Фиваида оказался брошенным. Отец Херувим теперь живет у болгар и воюет с нашим монастырем. С кельей преподобного Евфимия мы сами управимся, а до Фиваиды руки не доходят. У меня к вам просьба: переезжайте на Новую Фиваиду и заселяйтесь там!

— Батюшка, мне приходилось бывать в этом скиту — полная разруха! Мы никогда не сможем восстановить все, что там есть, — озадаченный новостью, высказал я свои соображения.

— А там не нужно все восстанавливать! Просто поддерживайте что есть, и этого достаточно. Средств у монастыря сейчас маловато, поэтому обходитесь своими силами. Людей у вас хватает. Так что, с Богом, отец Симон!

В голосе духовника звучало одно — от нас требуется безоговорочное послушание. Взглянув на мое озабоченное лицо, он поспешил добавить:

— Не унывай! Новая Фиваида когда-то была основана как лечебница для престарелых монахов. Хотя я там не был, но, говорят, воздух хороший! Повсюду сосны, — утешил меня отец Меркурий.

— Благословите, отче! Только как мы туда доберемся? Насколько я знаю, к метоху даже дороги нет…

— А мы вам дадим наш монастырский катер! Вот на нем и доплывете…

Удрученный иеромонах Агафодор понурил голову. Мы попрощались с духовником и вышли на залитый солнцем двор монастыря. Монахи уже прослышали о нашем переселении и сочувственно посматривали на нас:

— Что, отец Симон, снова будешь сады высаживать? Там у вас земли — целые гектары! — шутили обступившие нас знакомые монахи. — Мы теперь к вам будем в гости ездить!

Но нам с отцом Агафодором было не до шуток. Нас обуревали сомнения: что делать братству на огромной разрушенной Фиваиде — без денег, без продуктов, без стройматериалов, без лодки? И как мы затащим с пристани на гору монаха Симеона и все вещи? Когда мы сообщили эту новость братьям, повисло молчание, которое прервал послушник Александр:

— Батюшка, мы Фиваиду не потянем! Мы же ничего не имеем, кроме машины. А там даже дороги нет…

Не унывал только монах Симеон:

— Вот что, сын, слушай мой совет! Монастырь — это начальство, а раз начальство приказывает переезжать, значит нужно переезжать. И раздумывать нечего! В таких делах нужно уметь через себя перешагнуть и идти дальше…

Отец Агафодор поддержал этот совет, преодолев свое уныние.

— Батюшка, как-нибудь устроимся, не переживайте! Благословите начать собираться.

Во время сборов ко мне подошел Санча:

— Отец Симон, благословите в Россию съездить!

— Саша, подожди немного. Устроимся на Фиваиде и можешь хоть на все лето ехать! — попросил я как можно мягче своего верного Санчу.

— Батюшка, в груди как будто все горит, не могу! Отпустите…

— Санча, пусть сначала перегорит, и тогда через месяц спокойно поезжай в Россию, тебя же никто не держит!

Попытка уговорить послушника оказалась безрезультатной:

— Нет, нет, отец Симон! Когда перегорит, тогда уже неинтересно ехать! — стоял на своем Александр.

— Ну, как хочешь…

Обида обожгла мое сердце. Возник и ропот. «Вот тебе и бесстрастие… Попробуй его стяжать!» Подступили помыслы обиды на монастырь. «Нужно будет съездить к отцу Херувиму на исповедь», — решил я.

Итак, иеромонах Агафодор, послушник Илья и монах Симеон, сидевший рядом со мной на корме, вскоре плыли на неспешно тарахтящем монастырском катере к теряющейся вдали в темнозеленых соснах полуразрушенной Новой Фиваиде. Вид причала с развалинами построек выглядел душераздирающе. Заросшая кактусами тропинка вела высоко вверх, где на фоне летящих облаков стояли остатки стен какого-то строения. До самого вечера, с долгими остановками на отдых, мы с отцом поднимались к трехэтажному корпусу Фиваиды с двумя главами церквей на крыше. Тропе, казалось, не будет конца.

Огромное здание с ржавыми от времени куполами, с облупившейся штукатуркой, с обвалившимися балконами, с провалами окон без стекол, выглядело печально. Радовали глаз лишь цветущие белые лилии, густо разросшиеся по обширному двору, и мохнатые зеленые побеги греческого «чая» — розмарина. Спасибо братству отца Херувима, что они немного привели в порядок некоторые кельи вставили кое-где в окна стекла. Они восстановили, как могли, храм святых апостолов Петра и Павла на первом этаже. Остальные церкви, находящиеся в здании, — Пресвятой Троицы, преподобного Тихона Калужского и Преображения Господня находились в полном запустении. Во многих кельях не было дверей, по коридорам гуляли сквозняки.

— М-да, видик еще тот… — промолвил послушник Илья. — Благословите мне, батюшка, келью подыскать!

Мы разбрелись по кельям, присматривая себе менее разрушенные помещения. Для отца Симеона я нашел неплохую келью на третьем этаже, так как оттуда был выход по галерее в сад и в обвалившийся туалет. Моя комната находилась рядом с комнатой отца. Иеромонах расположился с другой стороны. Кухня выглядела устрашающе: в потолке зияла огромная дыра, откуда сыпалась пыль и труха.

— В общем, гора мусора — вот и все, что осталось от Фиваиды! — заключил печально мой друг. — Но жить можно, правда, отец Симеон?

— И это хорошо, и это хорошо… — откликнулся тот, любуясь широким морским заливом с конусом Афона вдали, пронзающем облака. Старику, как ни странно, понравилось это место. — Жить можно…

— Действительно, отсюда самый замечательный вид на вершину и полное безлюдье… В общем, есть свои плюсы! — подвел я итоги осмотра. — А минусы в том, что с пристани все продукты придется носить на себе. К тому же у нас нет никакой мало-мальски подходящей лодки, кроме той резиновой, которая осталась на чердаке Карульской каливы. И та — озерная, по морю на ней не поплывешь…

— Батюшка, пойдет и резиновая! Поставим недорогой моторчик и будем плавать на ней до полицейского домика. А оттуда на машине в Уранополис! — обнадежил меня иеромонах.

Шаг за шагом и метр за метром мы расчищали помещения, убирали мусор и налаживали быт. Начали служить литургии и на душе стало спокойнее. Оставалось еще съездить на исповедь к маленькому старцу с большой душой — отцу Херувиму в Зографскую келью святого апостола Иоанна Богослова. Батюшка принял меня печальный:

— Гонения, отец Симон, гонения! У тебя скорби, а у нас самые настоящие напасти от Патриарха Константинопольского, к которому присоединился и Кинот Афона. Это еще цветочки, а ягодки будут впереди. Гонят меня со Святой Горы! Но я не унываю. Что же, возможно, вернусь на свой Кавказ. Там хорошо…

Он горестно вздохнул.

— Вот, смотри, отец Симон, пишу «Обращение»!

Я взглянул на стол. Там лежал лист бумаги, где было напечатано следующее: «Открытое обращение. Дорогие архипастыри и пастыри Русской Православной Церкви! Обращаюсь к вам я, убогий монах Херувим (Борисов). Враги нашего спасения, враги Божии, решительно перешли в наступление и готовят унию, и решительными действиями хотят направить Православную Церковь на путь погибели, путь унии. Я обращаюсь ныне к вам решительно, господие мои, митрополиты, архиепископы и епископы РПЦ, пришел час, когда уже нельзя молчать, а надо твердо заявить свое НЕТ: НЕТ — экуменизму! НЕТ — унии! НЕТ — папизму! НЕТ — католицизму! НЕТ — глобализму! НЕТ — сергианству! НЕТ — обновленчеству и новообновленчеству!»

Прочитав часть его статьи я задумался. По существу старец был прав, но что-то во всей этой борьбе напоминало лихую кавалерийскую атаку.

— Отец Херувим, я тоже против унии, против ИНН и печать ни за что принимать не буду, как благословил отец Кирилл. Но у меня своих грехов по горло и не имею такого дара, как у тебя, бороться со всем этим. Хочу в покаянии жизнь прожить, а в нем и без того борьбы за спасение души хоть отбавляй!

— Тогда, отче, помолись обо мне! Скорблю я о православном народе: каждый лишь за себя одного, прямо кошмар какой-то… Какие ты мне места посоветуешь в Абхазии? Я помню твой рассказ о каких-то непроходимых ущельях возле Псху. Объясни подробнее, где это находится?

Похоже, мой друг вновь непреклонно устремился мыслями в дебри Кавказских гор. Как мог, я объяснил духовнику, каким образом добраться до этих мест и что они собой представляют.

— Вот-вот, такие ущелья для нас — то что нужно! Мне рассказывали, что монашеский устав у вас хороший — всю седмицу пост! Я тоже хотел ввести в братстве такое правило, но есть немощные братья, пришлось отказаться… Если хочешь, поедем на Кавказ вместе! — внезапно предложил старец, глядя на меня добрыми детскими глазами.

— Куда мне со своим старичком, отец Херувим? Мне нужно за ним присматривать…

— Да, да, да… — рассеянно ответил маленький герой больших политических битв, думая о чем-то своем. — Молись о нас, отче!

Наши пути разошлись окончательно. Я вернулся в Фиваиду. Время от времени, когда море не штормило, приходилось плавать на утлой резиновой лодочке за продуктами, оставляя ее на полицейском причале на границе Афона. Затем машиной подвозили коробки, перегружали их в нашу лодку и плыли домой, почти черпая бортами воду. Но поднимать груз наверх по крутой тропе становилось все труднее.

— Нам бы тракторок маленький, отец Симон! — говорил Агафодор, идя позади с тяжеленным рюкзаком и обливаясь потом.

— Где же мы его возьмем, отче? — задыхаясь, отвечал я. — Даже попросить не у кого…

Начал унывать послушник Илья, которому увеличение производства ладана казалось излишним, и он стал жаловаться на здоровье. Еще на Каруле я пробовал встать рядом с иеромонахом для приготовления ладанной смеси, но легкие, ухватив насыщенный тальком и концентрированным ароматом масел воздух, ответили сильным кашлем. Не помогали даже маски. Теперь эти симптомы появились у Ильи, держался лишь отец Агафодор.

Вновь приехал в гости отец Пимен и с ним веселый покладистый генерал с типичным русским лицом и привлекательной улыбкой. От моего друга я узнал, что сестры хорошо прижились на подворье и через них появилась возможность попасть к отцу Кириллу. Я постарался запомнить эту новость. Генерал, сочувствуя нашей бедности, выделил деньги на стройматериалы и на мастеров, чтобы перебрать протекающую крышу и сделать заново балконы. Работа с греческими мастерами закипела. Но, к сожалению, нанятая нами бригада из трех человек работала в спешке и спустя рукава. Поэтому работы пришлось приостановить, когда они перекрыли крышу черепицей и устанавливали балконы. Качество их работ вызывало огорчение у всех нас.

Отец Агафодор вызвал из Харькова своего родственника Виктора, умелого и расторопного парня, умельца на все руки. На лето из Лавры приехали два семинариста и ремонт продолжился: Новая Фиваида постепенно стала принимать современный облик. Я снова увлекся садом. Вместе с иеромонахом мы посадили лимоны, мандарины, хурму, яблони и абрикосы. Виктор с помощниками провели от источника новые шланги на кухню и для полива сада. Возле храма святых апостолов Петра и Павла я высадил несколько десятков кустов бархатных роз и четыре пальмы, а также мимозы и олеандры.

Наконец срочные работы закончились. Крыша сияла новой черепицей, а новые балконы, преобразив вид корпуса, протянулись вдоль второго и третьего этажа. В один из воскресных дней отец Агафодор, двое семинаристов и я вышли к моей пещере. С собой я нес пластиковый бак для хранения продуктов, железные клинья, молоток и капроновую веревку. Ребята несли продукты и воду.

Теперь к подъему по скалам я приготовился как следует: вбил в трещины отвесной стены железные клинья, на которых закрепил альпинистскую веревку, и мы полезли вверх на головокружительную высоту. Я лез первым, за мной — бледный иеромонах, следом полз семинарист, зеленый от ужаса. Второй семинарист остался внизу у рюкзаков. Затем мы начали поднимать груз. На всю высоту нашей веревки не хватило, пришлось поднимать рюкзаки по этапам. На одном из крюков бак для продуктов выскользнул из рюкзака семинариста и, громыхая, улетел далеко вниз. Пришлось начать подъем сначала.

После восторженного осмотра пещеры и ее сталактитов мои помощники благополучно спустились и ушли вниз, торопясь на Фиваиду, где требовалась их помощь. Я расчистил как следует место под палатку, восстановил рухнувшую каменную стену, защищавшую от ветра и укрыл в расщелине бак с продуктами. Мне было интересно исследовать скалы до самого верха, вплоть до Панагии, куда я поднялся, чувствуя себя первооткрывателем. Других пещер на всем крутом подъеме, представлявшем из себя почти вертикальную стену, не обнаружилось, но зато удалось всласть помолиться, укрывшись за камнем возле Панагии, где стояли мулы и внутри кто-то устраивался на ночлег.

Утром неожиданное происшествие смутило меня: я услышал внизу, под обрывами, голоса двух людей. Кто-то из русских рассказывал паломнику:

— Здесь находятся пещеры серба Пахомия. Вот эта и эта — у него были предназначены для братий, а сам он поднимался наверх и молился в другой пещере, побольше этих.

— А подняться туда можно? — спрашивал чей-то глухой голос. — Давай залезем!

Я притаился, не дыша, и слушал, чем закончится беседа внизу.

— Вообще-то подняться можно. Я поднимался, а вам не советую, опасно…

Похоже, один голос принадлежал знакомому иноку, бывшему охотнику из Сибири. Он приходил ко мне на исповедь на Карулю. Второй человек, по-видимому, был крупной комплекции и в его голосе звучало сомнение:

— Да уж, круча та еще… И как этот серб на нее забирался? Может, поищем другой вариант?

Судя по звуку шагов, они ходили прямо под скалами.

«Боже, почему я не снял веревку с крюка? — переживал я. — Вдруг увидят и полезут? Опять начинается одно и то же: стоит отыскать уединенное место, как оказывается, о нем тоже кто-то знает… Нужно опять искать запасное убежище!»

Но голоса смолкли, и я вновь остался один. Безбрежные морские горизонты с островами, тонущими в закатном золоте, усиливали молитвенное настроение. А когда на необъятном небосклоне вспыхивали летние созвездия, то пещера казалась центром вселенной. Сон исчезал совершенно, оставляя место молитве — неторопливой, покаянной, исполненной мира, покоя и тонкой неземной благодати. Сердце славило Христа, в умилении и благоговении переживая Его святое присутствие. Как будто оно само училось познавать и постигать, без доводов разума, животворящий смысл каждого слова Иисусовой молитвы, принимая в свои необъятные глубины в тихости милующего Бога, объемлющего всю душу Духом любви.

Временами словесная молитва растворялась в беспредельности благодати, тихо струящейся в просторах оживающего сознания, которое становилось не выразимой никакими словами благоговейной молитвой. В ней я не слышал даже своего дыхания и не чувствовал своего тела. Иногда внутри словно вспыхивало сильное пламя, в котором, казалось, сгорают все мысленные и телесные грехи. Тогда вновь возобновлялась покаянная молитва, возвращая меня на землю Афона, в скалы, в маленькую палатку, вокруг которой величаво текла афонская ночь.

Помня о том, что в молитве нельзя принимать никаких образов и мечтаний, я старался удерживать ум в покаянной молитве, но периодически он входил в «тонкий хлад» пресветлого сияния, неведомо откуда возникающего и в крайней тихости и безмолвии вновь исчезающего во мне самом. «Господи, если Ты открываешь душе такое чудо, как оно может быть связано со смертью? Невозможно всему этому когда-то закончиться и после этого умереть, это просто невозможно…

Возникающее во мне изумление не было молитвой из слов, но душа, переживая, осознавала все это, не требуя помыслов.

— Этот свет Твой, которого нет на земле, не может пребывать среди мертвых, а обитает лишь в стране живых, которые победили смерть! Поэтому нет никакой смерти для души, Боже, как это радостно! Нет и не будет никогда смерти, как это удивительно! Если даже от таких крох благодати и милости Твоей приходит такая неземная неописуемая радость ко мне, грешному и невежественному, что же тогда постигают святые Твои, Христе мой?»

В молитве, ставшей чрезвычайно тонкой и словно безбрежной, возникло ощущение, что мой дух лишился всех границ и достигает звезд, что он подобен безграничному пространству, в которое ум полностью погрузился и уже не хотел выходить. Все люди ясно увиделись как святые, словно все они вместе пребывают во Святом Духе. Вновь и вновь я пытался вернуться в это удивительное переживание и остаться в нем как можно дольше. Но оно тихо закончилось и уже не возвращалось.

Напоследок, еще раз прибрав пещеру для постоянного пребывания, и оставив в ней часть круп на следующее посещение, я, чрезвычайно обрадованный своими успехами, спустился вниз, уверенный, что она станет для меня единственным и последним приютом в жизни. Скит хорошел на глазах: монастырь выделил нам двух рабочих и под присмотром хлопотливого Виктора, который оказался хорошим товарищем, дела шли прекрасно.

Снова приехал из Питера наш близкий знакомый Даниил. Он привез с собой паломника Геннадия, голубоглазого крепыша с чисто русским лицом, родом из Пскова, бывшего моряка. Он всем пришелся по душе — тактичный, скромный и открытый. Когда он уезжал, на прощанье я сказал ему:

— Геннадий, ты когда-нибудь оставайся здесь навсегда! Зачем уезжаешь?

— Хорошо, батюшка! — улыбнулся он. — Может и останусь…

А у нас троих снова возникла проблема с визами. Монастырь ничем помочь не смог. Но, благодаря хлопотам духовника из монастыря «Сигмата» под Фивами, к нам на помощь пришел хороший адвокат в Афинах, который, после ряда проволочек в министерстве, сумел продлить нам визы на год. Распорядок на Фиваиде остался тот же: седмицу мы держали пост и молились по четкам, совершая каждую ночь всенощное бдение до трех — четырех часов утра, а по воскресеньям и праздникам служили литургии. Зори вставали и опадали, становясь закатами: солнце поднималось за вершиной Афона, воздвигая в небе солнечные столбы, и опускалось за Олимпом, отражаясь в море иконописной киноварью величавого заката. На Новой Фиваиде началась своя размеренная молитвенная жизнь.


***


Не хочу говорить ни о чем!

Разве только еще — о цветах,

И о небе еще — голубом,

И о белых на нем облаках.

И немного еще, лишь чуть-чуть,

О безбрежности дали морской,

И совсем уж немного, что грудь

Переполнена, Боже, Тобой!


«Отче наш, сущий на Небесах!» — так заповедал Ты обращаться к Тебе через Сына Твоего. Если Ты — Отец, значит там, где Ты пребываешь, и есть истинное Отечество мое. А поскольку Ты сказал, что оно на Небесах, значит, Отечество мое — Небесное и не от мира сего. Потому тщетно вести поиски его на земле, ибо все земное, как туман, который не удержишь в руках. Подобно туману и тело мое: пока хожу, то вижу его, а когда засыпаю сном земным, подобием смертного сна, то покидаю его и оно тает, словно скоропреходящее земное облако. Тогда отвращаю я умный взор от земли сей и погружаю его внутрь себя, иду глубже тела своего, понимая преходящую сущность его, прохожу сквозь помыслы, подобные птицам в небе, — вспорхнули и нет их; оставляю душу мою с ее легкокрылыми желаниями и страстями, ибо все, чего желает она и за что сражается с людьми, — исчезает в мгновение ока; и там, освободясь от всего временного, нахожу себя самого, изначально сотворенного Тобою, Боже, — негибнущий и непреходящий дух мой, безмолвно ждущий просвещающей благодати Твоей, Христе, дабы преображенному и просвещенному ею вселиться во дворы Господни, которые Ты поместил в глубинах духа моего. Слава Тебе, Отче наш, — Отечество и Царство наше Небесное!



САМОЕ БОЛЬШОЕ СЧАСТЬЕ


Что есть добро, Господи? Совершенное соединение с Тобою. Тогда все, что отделяет от Тебя и от уподобления Тебе, есть зло. Когда тело мое подчиняется мне и дает возможность молиться Тебе, оно благо, но когда оно бунтует и устремляется в мир, то становится злом. Беру добро и воздержание и отрекаюсь от зла и распущенности. Когда ум спокоен и уравновешен и пребывает во внимании к Тебе, он — благо, но когда рвется, подобно жеребцу, к вещам мира сего, то становится злом. Беру добро — обуздание ума и успокоение его, и отрекаюсь от зла, рассеянности и беспокойства. Когда сердце мое всецело обращено к Тебе, Христе, оно благо и в нем поселяется непрестанная молитва, благодать, Богосозерцание и все благое. Но если оно неистово жаждет страстных впечатлений, когда из него исходят осуждение и ненависть на все живое, тогда оно — зло. Беру добро — чистоту сердца и благодать, и отрекаюсь от зла — страстных пожеланий и состояний его. И так во всем, что существует, вижу жертвенность. И тогда все становится благом, когда есть самоотречение. А высшее самоотречение — это святая любовь Твоя, Боже, ибо она никогда не ищет и не имеет своего, но всегда пребывает в Тебе и с Тобою, любовь моя, Христе!


Убедившись, что на Фиваиде жизнь наладилась и вошла в свою собственную молитвенную колею по уставу Иосифа Исихаста, который наше братство старалось посильно исполнять, а ремонт келий продолжается своим порядком, я отправился к монаху Григорию, переживая за его здоровье. В горах сильно парило и я весь вспотел, добравшись до монастыря… То, что я увидел, сильно огорчило меня: старец уже не выглядел так бодро, как в прошлый раз, а угасал на глазах.

— Отец Симон, присаживайся! Прости, что я лежу… Болезнь взяла свое… Должно быть, немного осталось… Скоро умру, — промолвил он, остановив на мне внимательный взгляд серых глаз.

— Отче, может, Бог продлит еще ваши годы! Ведь вам еще жить да жить…

— Нет, дорогой, я знаю. Потому и говорю с тобой. Раньше я бы рта не раскрыл. Молчи обо мне. Не хочу, чтобы кто-нибудь узнал обо мне, пока я жив… Рассказывай, с чем пришел…

Я с большим удовлетворением рассказал о своих достижениях, подробно остановившись на каждом переживании.

— Отец Симон, глупо удовлетворяться только лишь созерцательными переживаниями! Если ты думаешь, что дух твой подобен пространству, тогда он у тебя должен быть ни к чему не привязан. Имеешь ли ты такое отречение? Если ты считаешь, что все люди подобны Ангелам и пребывают во Святом Духе, то когда какой-нибудь человек захочет тебя убить, сможешь ли ты бестрепетно и смиренно принять смерть от его руки? А когда кто-нибудь начнет восхвалять тебя, сможешь ли ты выслушивать его похвалы бесстрастно?

Я молчал, пристыженный этими вопросами.

— Полагаю что нет, отче Григорие, простите меня, — наконец выдавил я из себя.

— То, о чем мы будем говорить, самое сокровенное, что есть на земле. Это передается из уст в уста. Как я слышал от своего духовного отца, как слышал от других монахов-подвижников, о которых не знает мир, так и я буду говорить о том, что было, есть и пребудет до скончания веков — о сокровенном священном созерцании…

Старец поднял глаза к иконам:

— Прости меня, Господи Иисусе, что дерзаю я, грешный, отверзти нечистые свои уста! Человек рождается не для того, чтобы жить, а чтобы умереть. Но умереть нужно со смыслом. В чем этот смысл? В том, чтобы прежде чем умереть, успеть стать бессмертным, ибо мы искуплены… от суетной жизни… драгоценною Кровию Христа (1 Пет. 1:18–19). Смерть существует только для греховного ума. Для чистого ума или сердца никакой смерти не существует. Ее просто там не может быть, ибо сущность чистого ума — бессмертный дух, преображенный нетленной благодатью бессмертного Бога. Ум нематериален и поэтому умереть не может. С самого младенчества ты пребывал во грехе и заблуждении, навязанных тебе окружающей средой и невежественным воспитанием. Стойкая привычка в уме держаться за помыслы, а не за Христа, это и есть грех и заблуждение.

— Отец Григорий, в горах Таджикистана, а затем в Абхазии я пытался, насколько мог, преодолеть свою склонность к грехам и заблуждениям! Разве это ничего не значило для моего спасения? Я бы и сейчас туда поехал, если бы это было необходимо…

— Твои любимые места, в которых ты подвизался, лишь закрепили в тебе страстные привязанности и породили гнев к тем, кто пытался отнять их у тебя. Из этих привязанностей и пристрастий произросли твои дальнейшие ошибки и заблуждения. Ты стал считать сначала Таджикистан, а потом Абхазию — главным средством для своего спасения. Поэтому упомянутые тобой края есть место закрепления греха. Следует полностью оставить всякую привязанность к ним! Старайся безукоризненно исполнять евангельские заповеди, не ставя перед собой цели попасть в рай! Достаточно стяжать любовь Христову!

— А как же быть с Афоном? Я очень полюбил Святую Гору, это самое лучшее место для молитвы! — недоуменно воскликнул я.

— Ради созерцания необходимо полностью оставить все земные привязанности, как я уже сказал, как бы больно это ни было… Монастыри для созерцательной жизни малопригодны из-за множества обязанностей, которые необходимо выполнять монаху. Один монах живет, как Бог, двое живут, как Ангелы, а трое — как на базаре. Но и пещера не может быть для нас больше Бога. Для нас должен существовать единственно лишь вечно юный возлюбленный Христос! Все остальное — земной тлен и прах, включая и Афон. «Что тебе до того? — говорит Христос. — Ты иди за мною» (Мф. 8:22). Если не сможешь оставить привязанности сразу, то выбирайся из этого земного рабства постепенно, шаг за шагом, помысел за помыслом. Стремиться в земном обрести счастье — это еще одно несчастье. Я тоже уединялся в разных местах на Святой Горе, но, в конце концов, пришлось поселиться в этом монастыре, когда здоровье уже не позволило мне вести уединенный образ жизни. В чем обычно путаются монахи, пребывая в молитвах? Никогда не следует путать наслаждение и блаженство. Здесь враг пытается сбить молитвенника. Наслаждение может быть очень тонким. Например, можно наслаждаться мыслью о том, что мы живем на Афоне, где подвизалось столько святых, или что мы приняты в какой-либо прославленный монастырь, или что мы монахи. Есть ли в этих мыслях Бог? Все это, к сожалению, демонические состояния, выражающие себя в радостном чувстве возбуждения, из которого рождается тщеславие. Полностью противоположное ему — благодатное состояние блаженства, приводящее в чистоте и смирении молитвенное сердце к спасению. Поэтому всякие привязанности — это губительные сети ада.

— Геронда, как узнать, освободились ли мы от ада?

— Если мы ни за что не держимся, кроме Бога, мы не имеем привязанностей. Если мы не имеем привязанностей, то мы никого не осуждаем. Если мы никого не осуждаем, значит, ад потерял над нами власть. Тот, кто научился не осуждать, спасен еще живя на земле. Привязанный к миру и осуждающий других, осуждает сам себя на адские муки…

— Тогда, отче, нужно быть сумасшедшим, чтобы, зная о таких последствиях, поступать подобным образом! — воскликнул я, устрашенный таким положением дел. — Но люди считают сумасшедшими монахов, которые отреклись от мира…

— Мы все эти сумасшедшие, оставившие стяжание молитвы и священного безмолвия, помешавшиеся на осуждении других людей и одержимые помыслами богатства, похоти и гнева, а не те, которые избрали совершенное соединение с Богом. Так как мы запутываемся в этой жизни вследствие привязанностей и страстей, то наши мытарства начинаются с самого рождения из материнской утробы. Нужно помнить, что даже тот, кто стремится к добру и остается эгоистом, со временем становится лицемером. Остерегайся этого! Поэтому, отец Симон, каждое мгновение стремись ко все большему отречению от мира и стяжанию бесстрастия. Достигнув бесстрастия и обретя через него мудрость духовного рассуждения, ты все будешь постигать в свете благодати. Тогда ты вздохнешь с облегчением, поскольку земные мытарства, наконец-то, подойдут к концу…

— А как понимать, отец Григорий, что Христос пребывает посреди нас?

— Предполагать, что Господь Иисус Христос не находится в нашем сердце, в самых глубинах нашего сознания, все равно что утверждать, будто в нас появляется другой Христос, а не Тот, Который уже есть внутри нас с самого нашего рождения!

Я попытался осмыслить это утверждение.

— Для меня в этом есть какое-то противоречие, Геронда! Разве Господь не сходит с Небес в наше сердце, когда мы можем созерцать Его?

— Только в истинном созерцании снимаются все противоречия, поскольку их создает наш эгоистический ум. Когда ум спокоен и обуздан молитвой, Христос убирает все противоречия нашего мышления и благодать наполняет созерцание мудростью Боговедения. Главное правило — беспонятийность созерцания, которое являет нам нетварный свет Божественного присутствия внутри нас. Когда в молитвах говорится, что всякий дар и всякое благо свыше есть, это означает, что они приходят к нам из сокровенных глубин нашей личности, где пребывает Христос вместе с Отцом и Святым Духом. Личность человека или персона, как говорил старец Софроний, так же непостижима, как непостижим Бог, Который сотворил ее и пребывает в ней. Не ищи Христа нигде, кроме как в свободе духа и истине.

— Геронда, эти слова пока еще слишком абстрактны для моего понимания. Объясните, прошу вас, подробнее…

— Смотри сам, отец Симон: Христос, как Бог, есть абсолютное совершенство. Так?

— Так, отче. Понимаю и принимаю это утверждение.

— Следовательно, все Его качества также совершенны, включая и такие, как творение и сохранение. Значит, все сотворенное и хранимое Им, — совершенно. Так мы приходим к постижению всеобъемлющего совершенства всего сотворенного, где ни в чем нет исключения, а есть лишь отпадение от этого совершенства в греховное состояние. Поэтому наш дух, очищенный от грехов и возрожденный Духом Святым, возвращает свое прирожденное совершенство. Постигнув его, мы обретаем себя в совершенном единении со Христом, Спасителем наших душ. Однако непостижимость человеческого духа вызывает желание его как-то назвать, как если бы человека без имени назвали «никто» и это стало бы его новым именем. Но природа его постигается во всей полноте с помощью Святого Духа.

— Почему так происходит, Геронда? Потому что в нас усиливаются и умножаются действия Святого Духа?

— Мы усиливаем и приумножаем наши молитвы и созерцание, а не Святой Дух! Все процессы мышления ложны и относительны и также преходящи, как утренние облака. Но Христос, Солнце нашей души, открывает нам Свою славу, выходя из помышлений, как дневное светило выходит из темных туч. Все, что единственно и истинно существует — это Христос, чистая и совершенная любовь. Остальное не имеет самостоятельного существования. Появляются ли вещи, — Христос неизменен, изменяются ли они, — Христос во веки все тот же. Все слышимые звуки или слова — это Его энергии, все видимое, а также свет, позволяющий нам видеть, есть Его святое послание и святые письмена. Помнишь, как преподобный Антоний Египетский говорил: «Мне не нужны книги, потому что все видимое и есть моя книга»? Поэтому все явления и предметы, какие бы ни были, — святы и совершенны во Христе Иисусе, как об этом писал преподобный Симеон Новый Богослов в одном из своих гимнов. Непостижение того, что все во Христе и из Христа, называется заблуждением…

В горах глухо зарокотал гром. Занавес на окне вздулся пузырем.

— Прикрой окно, Симон, а то ветром может стекло разбить, — попросил монах.

Ветер действительно вырывал из рук створки, пока я закрывал окно. Когда я обернулся, то увидел, что глаза отца Григория закрыты. Я тихонько присел на стул. Некоторое время в комнате стояло молчание. Старец, наконец, открыл глаза и произнес:

— Я молился о тебе, отче Симоне. Пусть Бог устроит твое спасение, а Пресвятая Богородица сохранит от искушений… Впрочем, на все святая воля Божия… Пока есть силы, стремись лишь к спасению. Оставь всякую суету и попечения. Как сказано: «Когда ты был молод, то препоясывался сам, и ходил куда хотел; а когда состареешься, то прострешь руки свои, и другой препояшет тебя и поведет куда не хочешь». Захочешь в старости молиться, — не сосредоточишься. Захочешь созерцать, но внимание уже притупилось и ум не слушается. В старости поздно сожалеть о том, что не прилагал усилий в молитве, пока был молод. Следует хорошенько осознать это, прежде чем придешь в такой возраст, как у меня…

Шумный ливень с силой ударил в окно. Как и в прошлый раз, меня снова застал дождь в этом монастыре. Колокольный звон возвестил о начале вечерни. Я приподнялся, собираясь уходить, но старец остановил меня жестом руки.

— Сиди, Симон. Мне на службы уже не ходить… Совсем слаб стал… Скажи, какова сейчас в России жизнь православная? Я слышал, что у вас народ крепко молится…

— Отец Григорий, в России много сильных молитвенников и подвижников, а также хороших пастырей и духовников! Но что-то мы утеряли во времена гонений и преследований. Не зная, в чем состоит завершение духовной практики, и полагая достаточным лишь обретение непрестанной молитвы, находясь в горах Абхазии я зашел в тупик. Если бы отец Кирилл не благословил меня поехать на Святую Гору, чтобы ознакомиться с древней монашеской практикой, не представляю, что бы со мной стало… Здесь, слава Богу, нашлось, чему поучиться: как будто мое незрелое понимание спасения обрело новое видение, словно оно выросло в широту и глубину! Прежде мне казалось, что все лучшее в Православии — только в России, а на Афоне убедился, что есть чему поучиться у всякого православного народа, — взволнованно высказал я то, что зрело в глубине души.

— Вы, русские, удивительные люди! Страна мечтателей… Этим вы всегда отличались, какой-то неуемностью характера!

Лицо подвижника озарилось теплой улыбкой.

— А что тебе больше всего открылось на Святой Горе, отец Симон? — в свою очередь спросил монах Григорий.

— Во-первых, обязательность старчества в передаче православной традиции, во-вторых, важность послушания, и в-третьих, то, что монаху наглядно представлены все возможности для спасения в соответствии с его устроением: монастыри, скиты и кельи, вплоть до отшельничества…

— Это верно. Для нас Афон — это живая традиция, в которой ценен духовный опыт всякого православного народа. Еще отец Софроний говорил: «Если вы Христа сведете до уровня национальности, то знайте, что вы во тьме». Все подобные заблуждения возникают из нашей привязанности к миру! У тебя есть еще вопросы?

— А что с нами делают привязанности? Объясните, отец Григорий!

— Вещи появляются и исчезают, не уговаривая нас приветствовать их появление или страдать при их исчезновении. Люди, цепляющиеся за этот мир, никогда не найдут возможности освободиться от него. Не веди себя так, словно у тебя избыток времени, а мир постоянно с тобой. Молитвенные переживания не ведут ни к чему иному, кроме пустого самомнения, поэтому оставь их тоже, как негодную ветошь. Даже одна минута внимательной молитвы для души дороже целого года строек и ремонтов различных монастырских зданий, которые все равно опять разрушатся: Приблизьтесь к Богу, и Он приблизится к вам, по слову апостола (Иак. 4:8). Христос же всегда неизменен, как и Его нескончаемая любовь и человеколюбие. Он просто предлагает нам Самого Себя, и в Нем мы обретаем вечность и отсутствие греха смерти. Христос просто есть. Он не прилагает никаких усилий, чтобы быть. Это лишь мы прилагаем великие усилия, чтобы продлить наше временное существование. В священном созерцании мы полностью освобождаемся от необходимости размышлять о Боге, потому что зрим Его, как Он есть, и так приходим к прямому ведению Бога. В этом состоит глубочайший смысл созерцания. «Созерцание есть единение и обожение, совершающееся в благодати Божией после оставления всего, что запечатлевает ум». Так пишут отцы-исихасты.

Подвизайся теперь так, чтобы твоя молитва привела тебя к совершенному созерцанию, а созерцание — к бесстрастию, подобно тому как мертвый не отвечает живым. В созерцании нужно подвизаться до конца жизни. Знаешь афонское изречение? «Умри прежде своей смерти, чтобы не умереть, когда будешь умирать». Это значит — откажись от всего вещественного и земного прежде, чем оно отречется от тебя! Оставайся как можно дольше в таком состоянии духовного созерцания без всяких образов и мечтаний, не придавая значения переживаниям, ибо оно в очах Божиих более значимо, чем проповедь слова Божия по всему миру…

— Я всегда думал, что проповедь слова Божия выше всего.

На мое замечание отец Григорий покачал головой.

— Сначала нужно спастись, а потом проповедовать, если такое служение благословит Господь и на это есть Его святая воля! Тот, кто взялся проповедовать, должен следить за тем, чтобы его слово не было пустой теорией. Если мы сознательны, значит, мы должны сознавать себя во Христе. Сознавать себя во Христе — значит спастись! Твое осознание этого должно быть максимально устойчивым. Если человек, выполняющий эту духовную практику, реализует ее, он, несомненно, станет подобен Христу. А если он достиг этого состояния сознания или духа, что именуется чистотой сердца, он уже никогда не покинет его. Такой человек всегда будет пребывать в Боге. Это словно дорога, освещенная солнцем, солнцем Христа…

За окошком рассинелось вечернее небо. Ливень прекратился. Монах Григорий вышел проводить меня на балкон. Я поддерживал его за руку. В облаках закатные лучи воздвигли огромную красивую радугу.

— Смотри, отец Симон, радуга! Это символ и суть земного мира. Подобно радуге, он возникает перед нашими глазами, завораживая своей красотой, и вновь исчезает, когда мы переходим в мир иной. А духовная свобода, это когда мы не зависим ни от чего, кроме Бога, Который сказал нам: Всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек (Ин. 11:26).

Попрощавшись со старцем, я шел по омытой ливнем дороге среди сосен, отрясающих капли дождя. Солнце зажгло в мокрых ветвях мириады звезд. Впереди над лесом еще трепетала яркая семицветная радуга. На каждый мой шаг в сердце возникали строки, ставшие впоследствии книгой «Дорога, освещенная солнцем»:

♦ Какая беда самая большая? Нечистое сердце, полное дурных мыслей.

♦ Какое счастье самое большое? Чистое сердце, избавившееся от дурных мыслей.

♦ Какое самое большое чудо? Когда грешник становится святым.

♦ Какая самая лучшая находка? Когда человек найдет путь спасения в евангельских заповедях.


***


Мир содрогается и лопаются швы

Материков земных — от жажды разрушенья,

Но вечным остается ток любви —

Всего лишь одного стихотворенья.

И бьется ненависть, круша людские лбы,

Чтоб расползалась по планете злоба,

Но не дано ей силу сокрушить любви —

Всего лишь одного простого слова…


Святая и неугасимая любовь Твоя, Христе, гонит прочь все помышления, как коварных соглядатаев, ибо встречается с душой в совершенном безмолвии и неприступности для помыслов — в неизреченной благодати Духа Святого. Любовь изгоняет ложное и без-полезное и объединяет в себе все истинное и значимое — сердце, ум и душу, преображая их дыханием уст своих — Небесной благодатью. Тогда сердце всецело сливается с Божественной любовью и становится с ней едино, ум изумленно умолкает и прекращает свои бессмысленные движения, восприемля несказанную красоту Бога и мудрость слов Его, а душа преображается в благодати и, слившись всецело с Духом Святым, зрит все Его откровения. Позволь и мне, Боже, соединив в любви сердце, ум и душу, стать Божественным огнем священного Богосозерцания и Богопознания, ибо для Тебя все возможно: слепые прозревают, хромые исцеляются и немые пророчествуют, исполняясь Духа Твоего Святого, а наипаче — святейшей Твоей любви!



К ПОЛНОТЕ БЛАГОДАТИ


Отсекая ад, превзойдя рай, ища лишь одного Тебя, Иисусе, дух мой в свете благодати Твоей весь становится светом. И то, что видит он при этом, невозможно назвать иначе, чем Свет, хотя этот Свет по природе своей совсем иной, чем свет видимого солнца. Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Мф. 6:2). Истинно так, Боже, Сокровище сердца моего! Сокровище это — неописуемое Твое блаженство и даже больше блаженства. В этом блаженстве сокрыто непреходящее бытие Твое, ибо в Тебе, Боже, «быть» — значит стать единым с Тобой. А «иметь» — не слово, сошедшее с Небес, оно слово сынов земных, страстно желающих праха и имеющих его в избытке, почитающих его за нечто, но этот прах — ничто, и владеющий им сам становится ничем. Избави меня, Господи, от глупости земной, ибо Небеса Твои — простор души моей, созерцающей Тебя в вечности блаженства Твоего.


На Фиваиде тем временем происходили изменения: приехал и поселился с нами, став хорошим послушником, Геннадий из Петербурга, бывший моряк. Посетил наше братство иеромонах Игнатий из Троице-Сергиевой Лавры, мой давний знакомый по диаконскому служению и по нелегким походам на Псху. Ознакомившись с жизнью Афона и обойдя Святогорские монастыри, он остался на Новой Фиваиде. Русский монастырь, узнав о пополнении в братстве, строго запретил нам увеличиваться. Приехавший к нам послушник Исакий из монастыря игумена Пимена вынужден был поселиться в заброшенной келье в соседнем ущелье.

Мое здоровье продолжало ухудшаться, несмотря на сосны и красивый вид, окружавший Фиваиду. Я начал задыхаться в скиту, как это уже происходило на Каруле. Долгое пребывание в горах Таджикистана и Абхазии не давало возможности легким приспособиться к климату Афона. Легкие все больше отказывались дышать в Новой Фиваиде. Я не мог ни двигаться, ни трудиться, ни совершать даже легких прогулок — не хватало дыхания. Подниматься в пещеру по сухим безводным скалам тоже стало невмоготу. Нужно было что-то предпринимать.

В один из приступов одышки я инстинктивно попросил отца Агафодора отвезти меня на Пелопоннес. На западном берегу полуострова мне сразу стало легче — воздух Адриатики без всяких лекарств очистил мои легкие и я перестал задыхаться. В этой поездке запомнилось посещение монастыря святителя Нектария Эгинского с невероятно благодатным храмом, в котором находились мощи святого.

Наш друг Даниил, часто приезжавший на Фиваиду из Питера, предложил купить участок земли на западном побережье Греции, заметив, что для моих легких там более подходящий климат.

— Надобно спросить благословение у батюшки! — отвечал я, подумав. — А за дружескую помощь — спасибо! Хорошо бы присмотреться к тем местам…

В одной из таких поездок мы посетили зеленый гористый остров Корфу, где легкие мои начали дышать свободно. Проезжая мимо оливкового холма с остроконечными стрелами кипарисов, я заметил Даниилу:

— Смотри, Даниил, какая чудесная горка! Тот, кто посадил там оливы, счастливый человек!

Мой друг с любопытством осматривал красивую местность, расположенную высоко над морем. Оливковый холм остался в памяти прекрасным видением.

Вернувшись на Афон, я снова ушел в скалы, со скорбью замечая, что уединенных мест остается все меньше и меньше. Мои опасения усугубило новое открытие: у греков после выхода в свет книг об Иосифе Исихасте вновь проснулся интерес к келиотской пустыннической жизни. Пустующие кельи быстро заполнялись монахами. Опечалило другое: мой родник на Крио Неро — «Холодная вода» — забетонировали и от него провели трубы в кельи скита Керасья. Практически я остался без воды, ее приходилось собирать по каплям. Почти все лето я ползал по густым и колючим дебрям с садовым секатором и маленькой пилой, без которых невозможно было продраться сквозь непроходимые заросли.

Вспомнился рассказ отца Христодула на Каруле о невидимых старцах, спускавшихся откуда-то сверху в келью Яннокопуло, известного старца Христофора, который причащал их в своем маленьком храме Благовещения. Невидимые старцы приходили из таких непролазных дебрей, где человек пройти не может. Именно туда я решил устремиться на поиски скрытых мест.

Однажды я вышел на узкий скальный гребень над кельей преподобного Петра Афонского. Поднимаясь все выше, я в совершенно безлюдных местах заметил очень старую, но хорошо натоптанную тропу, заросшую зарослями колючего дуба. Не приходилось слышать, чтобы вверху кто-то жил, да и жить на такой высоте не представлялось возможным, но старая тропа упрямо вела меня все выше, почти под вершину Афона. Крайне заинтересованный, я поднимался по ней, поглядывая на вздымающийся впереди могучий пик.

Почти под вершиной, в непроходимых зарослях, тропа привела меня к удивительному поселению на небольшом плато. От зданий остались только фундаменты. Когда-то здесь стояло пять или шесть калив. Еще немного повыше, на оголенной перевальной седловине, я обнаружил могилку, приваленную плоскими камнями, из которых возвышался дубовый крест, побелевший от времени. Удивляло то, что в этом неприступном месте жило столько людей, о которых никто не знал и никто их не видел. Это, наверное, было самое загадочное место на Афоне. Невольно возникло предположение, что здесь жили самые скрытые монахи, которые построили себе кельи в невероятно аскетических условиях. Источника воды поблизости я не обнаружил: по-видимому, эти таинственные монахи использовали дождевую воду, собирая ее с крыш.

Поиски уединенных мест в афонских дебрях привели меня к удручающему открытию: не только мой источник, но и почти все родники теперь оказались забетонированы и ни в одном ущелье, пригодном для уединенной молитвы не осталось ни одного ручья, который бы не отвели по трубам к строящимся кельям. В досаде я решил даже прорезать в одном из шлангов отверстие, чтобы набрать воды, но эту идею мне не хотелось приводить в исполнение. Около километра пришлось ползти вдоль трубы в диких зарослях на четвереньках, пока мне не посчастливилось обнаружить маленький кран. От Лаврских монахов я случайно узнал, что на Крио Неро жил одно время в палатке монах-румын: это его голос тревожил меня по ночам, когда монах молился на румынском языке, не подозревая, что он в глухом лесу не один.

Прекратив поиски, я вновь ушел в скалы Афона в свою пещеру, страдая от недостатка воды, где со всем усердием углубился в безмолвное созерцание, отбрасывая все помыслы и не обращая внимания на благодатные переживания, как посоветовал старец Григорий. Нетварный свет начал сиять внутри вне зависимости от того, закрывал ли я глаза или открывал их. Ум перестал цепляться как за внешнее восприятие, так и за внутренние ощущения. Пришло неисходное состояние блаженства, которое подобно живому неистощаемому источнику вливало в сердце духовную свежесть и бодрость. Но я заметил, что временами ум все же испытывает рассеянность, когда обстоятельства складывались неблагоприятным для меня образом: когда наступала непогода или сырость пробирала до костей, или же когда случались радостные переживания, приводящие меня невольно в восторженное состояние духа, хотя внимание было постоянно бдительным и зорким ко всем деталям моего самоуглубления. Тело по временам словно полностью утрачивало свой вес, причем исчезало всякое представление о телесном существовании. Все люди, далекие и близкие, становились для моей души как один человек, нуждающийся в заботе, помощи и любви. Возникало сильное желание, чтобы все пришли к такому же постижению в молитве и созерцании.

Все это, путаясь и сбиваясь, я радостно поведал монаху Григорию, придя к нему в монастырь. Он все так же лежал на койке, обставленный лекарствами. Щеки впали, но глаза еще смотрели зорко и строго. Несмотря на болезнь, в нем чувствовалась какая-то мощная благодатная сила, которая поддерживала его тело, не давая ему угаснуть.

— Твои ощущения, отец Симон, объясняются тем, что дух в тебе продолжает пробуждаться, но его соединение со Христом еще впереди, когда твое сознание целиком утвердится в созерцании. Помни, что мир обманчив, а диавол коварен. Продолжай не привязываться ни к каким духовным переживаниям в созерцании, спокойно воспринимай их, не принимая и не отвергая, без всякого эгоизма. Только наш эгоизм не позволяет нам уподобиться Христу, увлекая в погоню за призраками ума, как в погоню за ветром. Подвизайся так, чтобы твой ум в созерцании стал безмятежным, ясным, чистым и безграничным, подобным бесконечному небу или небосводу без единого облачка, в котором сияет Божественное незакатное Светило — Христос.

— Как это сделать, отче? И возможно ли это?

Я внимал старцу не дыша.

— Никогда ничего не представляй и не воображай в своем уме. Полностью прекрати накопительство помыслов. Хотя я сказал — «подобным небу», но такого представления о каком-либо небе не следует воображать ни в коем случае. Помни, что это лишь сравнение, описывающее истинное постижение. Такое созерцание приходит только при великой благодатной милости Самого Господа. Мы в действительности нераздельны со Христом и, кроме как грехами, ничем не отделены от Него. Наш дух всегда един со Христом, ибо Он — от начала Сущий (Ин. 8:25). Различие в том, что мы связаны по рукам и ногам нашим эгоизмом, а Дух Христов — Божественен и безграничен.

— Геронда, почему вы не передаете свой духовный опыт другим? Почему вы его рассказываете только мне?

Я искренно не понимал, почему старец стал со мной столь откровенен.

— Духовный опыт никогда не передают из жалости, его передают из любви. Твое сердце прилепилось ко мне и Божественная благодать побуждает меня открыть тебе, иеромонаше, то, что ранее она открыла мне через моего старца. Так сохраняется духовная традиция Православия — только через любовь и, конечно, через послушание слову опытного человека. Многие слушают духовные наставления, но не все их исполняют. Большинство любит больше рассуждать о молитве, чем ее выполнять. Рассуждение рассуждению рознь…

— Поясните, пожалуйста, отец Григорий! Что такое правильное рассуждение?

— Мысли можно уподобить ряби, не имеющей никакого духовного смысла, возникающей на поверхности нашего обычного ума; это мирское безблагодатное понимание. Но сознание, преображенное Святым Духом и пребывающее во всеобъемлющей мудрости Божественного бытия, — это духовная мудрость, которая сразу знает все, на что она обратит свое внимание, но предпочитает она пребывать в Духе Святом. Если бы наши мысли имели действительное понимание Бога и мира, то одержимые ими были бы святыми. Но в реальности — это самые несчастные и запутавшиеся создания во вселенной, из чего очевидна трагическая ошибка следования за мыслями и их внушениями.

— А как практически происходит уподобление Христу, отче?

— Присутствующий изначально в нас дух есть образ и подобие Христа, Который ясно проявляется в нем, благодаря очищению сердца от накопленных дурных привычек, подобно тому, как очищается грязная вода, если дать ей отстояться. Пойми, что в действительности такое очищение означает путь святости, на котором три Лица Пресвятой Троицы являются в сердце подобно тому, как солнце восходит из-за горизонта, порождая свет, тепло и солнечные лучи. Когда Дух человеческий постигает Святую Троицу, ему не нужно никаких доказательств. Христос есть истина. И Отец есть абсолютная истина, а также и Дух Святой, все Три суть единая истина. Познаете истину, и истина сделает вас свободными, — говорит Господь (Ин. 8:32). Однако, если в человеке нет духовного чутья, он впадает в неуверенность и не понимает, что верно, а что ошибочно. Это есть темный тупик заблуждений, из которого без наставника не выбраться…

— Что же делать, Геронда, если мы попадаем в духовные тупики?

— Держись старца, исполняй его наставления, верь, что в твоем сердце живет Спаситель Христос. Воспитывай в себе любовь к Богу и ближним. Укрепляй и просвещай себя непрестанной молитвой. Удерживай и возогревай в себе память смертную и воздерживайся от греховных помыслов и поступков — все это проясняет сердце и приводит к возрождению в нем благодатной чуткости или интуиции, укрепляющей духовное рассуждение.

— Отец Григорий, бывает, что происходящие с нами обстоятельства смущают ум и делают его беспокойным. Что бы вы посоветовали в таких случаях?

— Никогда не считай события абсолютно достоверными, зная, что они каждое мгновение изменяются. То, что мы видим в данное мгновение, в следующий миг становится совсем иным. Наш ум как бы застывает на одной ситуации и теряет здравый смысл, в то время как положение вещей уже изменилось. Ничто не является неизменным. Все изменяется каждую секунду и в этом — непостоянство мира, суета сует. Понимать иначе — это заблуждение ума. С одной стороны, невозможно держаться за мир, ибо он упрям в своем непостоянстве, с другой стороны, благодаря его изменчивости, мы можем изменять свое худшее греховное состояние ума на более благоприятное для спасения, сделав ум внимательным и собранным. Это даст нам возможность остаться со Христом и во Христе вне всяких изменений, в благодати Духа Святого. Всякий, рожденный от Бога, побеждает мир; и сия есть победа, победившая мир, вера наша (1 Ин. 5:4).

В дверь постучали, произнося молитву по-гречески. В комнату вошел монах. Поприветствовав меня, он начал говорить со старцем, тот утвердительно кивал головой. Когда монах вышел, отец Григорий сказал:

— Монастырь с большой любовью заботится обо мне. Хотят снова отвезти меня на обследование в Салоники. Спаси всех нас, Пресвятая Дева Мария! Монахи думают, что смогут продлить мне жизнь. Впрочем, пусть делают, что хотят…

Затем старец продолжил:

— Так вот, для того и даруется нам непрестанная молитва, чтобы она стала в нас главным и единственным неизменным центром нашего существования в непрестанно меняющихся обстоятельствах. Пойми, что самое наиважнейшее в нашей жизни — это очищение сердца от всех привязанностей к суетному миру, который все время ткет свою небыль, обманывая нас и пугая своими проявлениями. Когда ты ухватишь основную суть практики, не отвлекаясь ни на что, а она есть чистое сердце, которое Бога узрит, ты найдешь Божественный центр в самом себе, где утверждено Царство незыблемое Сына Божия. Занимайся только этим, и спасешься!

— Отче, я читал, что в духовном восхищении ум полностью вступает в нетварный свет. Выходит, при этом ум совершенно теряется? Объясните, прошу вас…

Монах не спешил с ответом. Он принял лекарство, запил его водой и снова прилег на койку с грубой шерстяной подушкой в изголовье.

— Здесь премудрость, отец Симон. Есть два вида потери ума. Одни люди теряют ум, становясь рабами своих чувств и переходя в животное состояние. Другие же теряют ум, восходя в Божественную жизнь, ведомые Святым Духом, и приобретают благодатную мудрость духовного рассуждения «Ум, став единым духом с Господом, ясно видит благодаря этому духовные вещи», — указывает святитель Григорий Палама. Ум при этом очищается благодатью и успокаивается настолько, что сливается с сознанием, которое полностью пробуждается и не требует более мыслительных процессов. Оно руководствуется только Божественной энергией, то есть Христовой благодатью.

— Геронда, а каков признак того, что ум заблуждается, хотя и полагает, что он очищается?

— Если в ходе молитвенной и созерцательной практики ум становится все более нетерпимым и жестоким, это признак того, что подвижник сбился с истинного пути, коим следуют за Христом. Если молитвенная практика лишена доброты, смирения и любви, то такой путь не относится к Православию. Если подвизающийся не ощущает никакого духовного роста, то в такой молитве, несомненно, присутствуют или сонливость, или рассеянность. Если молитвенник разглагольствует на всех перекрестках об исихии, а его ум не может выдержать даже малейшего искушения, то такие речи становятся речами диавола. Если продолжительная молитва не укрепляет чистоту сердца, а наполнена помыслами, то такая молитва является лишь прибежищем демонов. Никогда не задерживайся в молитвах, наполненных сонливостью или скукой. Старайся найти путь к живой покаянной молитве. Еще лучше, плачь о грехах своих, или трезвись. Если ты в молитве или в созерцании ощущаешь утомление или сонливость, а мысли блуждают, перейди в прохладное место или займись поклонами…

— Скажите, старче, а судьба как-то сказывается на нашей молитвенной практике?

— У каждой души есть свое собственное видение себя и мира. Из чего оно складывается? Из наших впечатлений, которые есть результат наших хороших и дурных деяний, а также наследственных склонностей, всего того, что люди называют судьбой. Мы ощущаем рай, когда наши поступки благие, и ужасаемся видениями ада, когда наши поступки греховны. Чтобы наше духовное зрение сподобилось лицезрения Бога, оно должно быть укреплено состраданием и любовью, ибо подобное притягивается подобным. А чистота сердца, духовное зрение которого чистое и совершенное, привлекается к Божественной чистоте и совершенству, что и является евангельскими блаженствами.

— А какое из этих блаженств — цель духовной практики, отец Григорий?

— Блаженства, обретаемые преображенным духом человеческим, можно свести к трем основным видам: блаженство пребывания во Святом Духе, блаженство переживания Богоподобия и блаженство чистого сердца, которое напрямую зрит Бога. Это последнее есть возвышенное состояние всецелого соединения с Богом в Христообразной любви и именно оно является целью духовной практики священного созерцания.

— Отче, в этой самой «любви» царит такая путаница, что каждый из христиан понимает ее по-своему, разве не так?

— Неважно, кто и как понимает любовь. Для монаха главное не ошибиться, избрав для себя единственно евангельскую любовь или Божественное рачение сердца, как писали раньше святые отцы. Любовь, понимаемая невежественными людьми, есть плотская, животная и душевная; все это — слепая привязанность. Духовная любовь — это благодатное состояние пробужденного человеческого духа, венец всех усилий человеческих, священный дар Самого Бога! Стяжать ее непросто, а потерять легко…

Следует знать, что Божественная любовь проверяет верность души оставлением ее на некоторое время. Многие подвижники обретали Ее потом и слезами, а некоторые даже кровью, но затем, к сожалению, теряли эту удивительную драгоценную святыню, сходящую с Небес в святолюбивое сердце…

— Отче Григорие, а когда же душа, наконец, выходит из рабства греха?

— Пока мы не соединены всецело со Святым Духом, в нас еще нет истинной духовной жизни и закон греха действует в нас. Без совершенного вселения в душу благодати мы еще мертвы духовно и не возжаждали, как должно, Бога и не ощутили даже начатков Божественной любви. Только эгоистическая воля и грехи лишают нас видения Христа. Всякий, кто стремится постоянно пребывать в памяти Божией, непременно увидит свет Христов, изумляющий и просветляющий сердце! Однако, «свет тот скрывается от умов, не оставивших чувственного зрения», как пишут отцы.

— Отец Григорий, когда я возвращаюсь в келью, то стараюсь записывать ваши святые слова. Благословите продолжить эти записи? — спросил я, испытывая великую любовь к неведомому для мира подвижнику.

— До исполнения срока никому не показывай этих записей. Я тоже держал при себе записную книжку, куда записывал все, что считал для себя необходимым. Сейчас у тебя время практического усвоения услышанных наставлений, а работа с собранными сведениями о духовной жизни еще впереди. Не стремись к высокому умствованию, чтобы не испытать падения из этого небольшого благодатного устроения души, которое имеешь. Но изо всех сил стремись к полноте благодати, чтобы пребывать с духовно царствующими душами в свете истины. Молю человеколюбивого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, — да не умаляется истина в сердце твоем среди умственных помышлений сынов человеческих! Итак, развивай свое созерцание, чтобы твое сердце всецело утвердилось во Христе…

Я постарался запомнить слова старца и, придя в свою келью, записал их, стараясь постигнуть делом сокровенный смысл услышанного, прилепившись ко Христу всем сердцем.


***


Твое лицо —

Посреди облаков,

На зеркале синем

Зари

И повсюду

Любовь,

Одна лишь

Любовь —

У Тебя внутри,

У меня внутри!

Открываю глаза,

Закрываю ли их,

Твои глаза —

Внутри моих.

Открываю ли душу

Вселенной

Всей:

Моя душа —

В душе Твоей…


Един и неизменен Божественный свет по природе Своей, но проявления его многоразличны: им Ты, Боже, упокоеваешь души созерцающих Тебя, как тихая любовь, то действуешь как Божественная сила, то как неизъяснимое движение блаженства, то как небесное откровение тайн Твоих, а иногда приходишь как сверх-мысленное видение славы Божества Твоего. Воспряни, крылатый дух мой, на крыльях благодати в Небеса Богосозерцания! Прочь от земли, где копошатся заклятые враги всякого духовного порядка и закона — нечистые духи, сеющие порочные желания и ядовитые семена греховной сласти в сердца приверженцев их, пьющих отраву гнусного самолюбия и устилающих землю своими могилами. Нет, участь души моей, как всякого, следующего стопами молитвы и созерцания вслед за Тобой, Господи Иисусе, не прах и гниль, нас удушающие, а сияющая беспредельность любви Твоей и Царства Твоего, Боже!



СРЕТЕНИЕ


Ибо так откроется вам свободный вход в вечное Царство Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа

(2 Пет. 1:11)

Возьми себе в пример, душа моя, как шестикрылые Серафимы закрывают крылами лица свои, взирая на ярчайший Лик Господа нашего, так и ты не устремляйся дерзновенно к Божественным высотам и вышеественным тайнам бытия Божия, но смиренно следуй за Пастырем своим, вводящим тебя в жизнь вечную. Покройте меня, Херувимы, покровом благодатной силы своей, дабы не опалила душа моя слабых крыльев своих, взлетая в сияющие Небеса Премудрого Триединства. Ангелы, хранители мои, окружите трепещущую душу мою со всех сторон и поддержите ее, дабы не преткнулась она, следуя за Пастыреначальником и Ловцом душ человеческих, спасающим от лукавства совратителей. Да смирится до зела сердце мое и в то же самое мгновение, созерцая Тебя, Троица Всеединая, да исполнится благодатной готовности отдать всю себя Животворящему Духу Святому, бесконечной любви Сына Божия и премудрости Отца, сущего на Небесах, Трисиянному Божеству.


Однажды на ночной литургии в праздник Сретения мой ум ушел глубоко внутрь, словно где-то там открылась таинственная узкая дверь, за которой распахнулась необъятная светоносная тишина или невыразимое живое молчание, исполненное Божественного присутствия. Я как раз прочитал Евангелие и стоял у Престола, читая священнические молитвы. Когда я воздел руки и произнес: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный», у меня перехватило дыхание и в душе разлилась непередаваемая тишина. Там хотелось пребывать вечно, ибо то, что находилось в этом святом безмолвии и душевной глубине, беспрерывно порождало эту вечность, не будучи ею, даже не будучи ничем в этом мире, и в то же самое время ясно и зримо поддерживало ее. Я не терялся там, но являлся совершенно другой сущностью, не имеющей никаких зримых границ или каких бы то ни было представлений о самом себе. Того «меня», каким я себя видел прежде, в этом незримом свете не существовало, но там я пребывал как некая живая, не умирающая, бессмертная данность, живущая единственно Христом и во Христе.

В этом созерцании ум стал в большей части чистым и свободным, подобным голубому небу без каких-либо облаков или теней, собранным и цельным, без всегдашней его упрямой неотвязной рассеянности. Сердце радовалось тому, что теперь Христос стал для него самым родным и близким. Оно не желало расстаться со Сладчайшим Иисусом ни на миг и полностью перестало цепляться за явления, утратив свои эгоистические скрепы, сделалось простым и целиком открытым для благодати, отстранившись от всего мирского, прежде расхищающего его помыслы и мечтания.

Все основы моего существования поменялись местами: то, что прежде я предполагал и считал своей жизнью, обернулось для меня ее отсутствием, ибо носило в себе смерть. А то, что я, по неведению, невнимательности и рассеянности, не замечал, открылось, как высшая истина Божественного бытия, которое щедро делилось со мной своей вечной жизнью, ибо именно оно творило меня новой бессмертной личностью в бессмертном Божественном свете. В непрерывном и блаженном Богоносном пространстве не было необходимости что-то менять или устранять; оно сияло спокойной совершенной красотой, не имеющей пределов. Это не было холодной и отвлеченной красотой, в нем существовала жизнь, которая без-прерывно источала любовь ко всему, что было, есть и будет.

Ум вошел в духовное пространство, не имеющее ни центра, ни края. Глубокое успокоение овладело умом и душой. Литургия остановилась. В храме воцарилось молчание. Во мне раскрывалось пространство за пространством, возрастая в непередаваемой светоносной глубине. Не хотелось ни говорить, ни даже помыслить о чем-либо, кроме одного Возлюбленного Иисуса. Ум затих и словно исчез. Внутри переливалось, словно безбрежное море, нескончаемая любовь, не имеющая никаких пределов. Эта любовь несла в себе молитву и сама была непрерывной молитвой. Там сиял Христос, без какого-либо видимого образа, вкупе со Отцом и Святым Духом, видимые духом настолько нераздельно и цельно, что ничего другого, кроме Них, не существовало.

Потрясенный, я не знал, что мне делать со всем тем, что происходило внутри меня. Только громкое покашливание монахов в храме привело меня в чувство, и я вспомнил, что стою у Престола, залитый слезами, и совершаю литургию. После службы не хотелось уходить из храма святых апостолов Петра и Павла. Ко мне пришло осознание, что происшедшее со мной изменение навсегда преобразило мою жизнь. Даже в келье, когда я сидел в молитве на койке, мне казалось, что служба все еще продолжается; душа как будто навсегда осталась в этой удивительной литургии…

Молитва Иисусова без всяких усилий совершалась внутри так быстро и стремительно, как я не смог бы никогда молиться устами и языком, можно было легко произносить огромное количество молитв с любой скоростью, не рассеиваясь. Изменился и сон: эта молитва не терялась во сне, а потоком благодати непрестанно орошала сердце. Но во мне возникло недоумение: чего еще нужно достигать, если Христос со мной, в моем сердце? Чего еще нужно искать? С этими вопросами через несколько дней я отправился к своему наставнику, монаху Григорию, но келья его оказалась закрытой. Монахи объяснили мне, что старца отвезли на операцию то ли в Салоники, то ли в Афины.

Между тем, отец Пимен сообщил, что здоровье батюшки ухудшается, а посещения его ограничены запретом Святейшего. Это тревожное известие побудило нас с отцом Агафодором выехать в Москву зимой на нашей машине, поскольку на самолет не хватало денег. Мы рассчитывали за несколько суток добраться до столицы. Мой друг предложил ехать и днем, и ночью, останавливаясь на трассе лишь для краткого отдыха. На Украине нас встретил снег, гололедица и… авария. В полночь под Черновцами, на обледеневшей дороге, у какой-то развилки машину резко крутануло винтом и понесло, кружа по дороге, на бетонный столб. «Господи помилуй!» — успел вскрикнуть я. Нас защитил от гибели большой снежный отвал перед столбом. Машина взлетела вверх и с силой ударилась левой стороной о столб. Стало очень тихо. Лишь с диска звучало нежное песнопение: «Иже Херувимы…»

— Оказывается, физически легче умереть, чем духовно родиться, — неожиданно изрек в наступившем молчании отец Агафодор.

— Да уж, — прокряхтел я, выбираясь из автомобиля, который представлял собой жалкое зрелище: с левой стороны разбиты фары и сорваны шины, смят перед.

Красные огни подфарников жалобно мигали. Кругом расстилалась непроглядная морозная ночь. Мела снежная поземка. Далеко где-то мерцали огоньки и доносилось глухой лай собак. Это безвыходное положение разрешилось вдруг очень быстро. Подъехала милиция, остановила проезжавший Камаз и выдернула нашу машину на дорогу.

— М-да, видать, права за деньги купил, отец? — заметил моему другу один из милиционеров.

Все вместе они быстро надели шины, проверили двигатель.

— Вот что, парни, тихонько добирайтесь до Киева, а там вас подремонтируют, — напутствовала нас милиция.

Пожав руки нашим спасителям, опасаясь пунктов ГАИ, где за освещенными стеклами дремали сонные стражи порядка, мы затемно приехали в Киев. Ремонт машины забрал наши последние средства и мы без копейки вскоре очутились в Москве. Монахи на подворье одолжили нам денег и иеромонах Агафодор уехал поездом в Харьков: ему пришло сообщение о болезни отца.

Сестра София, теперь уже инокиня, через свою матушку игуменью устроила мне встречу с отцом Кириллом, за которым в Переделкино ухаживали и ревниво опекали заботливые и старательные монахини. Вместе с Софией к батюшке приехала и благодетельница подворья Елена. Нас провели к духовнику, минуя строгую и неприступную охрану. Наконец я оказался в его келье. Сильно похудевший, с редкими седыми волосами на голове, собранными сзади в пучок, с кроткой мудрой улыбкой он, словно зимнее солнышко, осветил мою душу и обогрел ее любовью:

— Отче Симоне, отче Симоне, как твоя афонская жизнь? Как братья? Как там поживает отец Херувим?

Я рассказал батюшке о нашем увеличившемся братстве, а об отце Херувиме сообщил, что наш друг занялся политикой и воюет с Русским монастырем, вызвав этими действиями открытую неприязнь со стороны Кинота.

— Мне кажется, батюшка, что он все-таки сильно увлекся своей борьбой: теперь пишет «Воззвание» к Церкви! И снова на Кавказ собирается…

Старец призадумался, но затем с живостью сказал:

— Борец, борец он, наш отец Херувим! А насчет Кавказа… Вот неугомонный! — старец тепло засмеялся. — Надо будет с ним поговорить, передай ему, пусть ко мне приедет!

— К вам очень трудно пробиться, батюшка! Охрана не пускает…

— Он пробьется, он такой… — улыбнулся отец Кирилл.

После исповеди и разрешительных молитв он усадил меня в кресло напротив, а сам остался сидеть на койке. Затем старец обратился ко мне:

— Значит, говоришь, накопились вопросы? Какие же, отец Симон?

— Самые главные, батюшка! Как победить гордыню?

— Смирением, — кратко отвечал старец. — Только смирением.

— Как бороться с похотью?

— Рассуждением.

— Как одолеть гнев?

— Терпением, терпением, отец Симон. Все побеждается терпением. Из терпения — смирение, а из смирения рождается рассуждение, да. Теперь, когда силы мои слабеют, вам с отцом Херувимом нужно крепко стоять на своих духовных, так сказать, ногах, укрепляясь помощью Божией в Православии и спасении! Чем измеряется православность? Православность каждого человека измеряется тем, сколько заботы о ближнем он способен на себя принять. Понимаешь? Принять не от них, а на себя — это очень важно понять! Всюду мы постоянно слышим: «Дай!» и очень редко: «Возьми!» Но мало просто быть православным, нужно уметь право славить Бога, то есть правильно спасаться, стать святым! Ибо Господь всем желает спасения и всех, без исключения, призывает к святости: Будьте святы, потому что Я свят! (1 Пет. 1:16). Если стремления к святости и спасению нет, тогда такое Православие остается лишь на словах, а не на деле.

— Батюшка, а в заботах о ближних не растеряет ли душа радость молитвы?

— Духовная радость во всей полноте приходит лишь тогда, когда душа начинает трудиться ради блага и спасения ближних после того, как она сама окрепла в благодати. Отец Симон, собственные страдания приводят нас к отречению от мира, а страдания ближних — к состраданию и рождают в сердце неиссякающую любовь Христову. Нельзя владеть другими людьми, словно вещью, это и есть эгоизм, приводящий к полной деградации души в муках и отчаянии. И за них Я посвящаю Себя, чтобы и они были освящены истиною (Ин. 17:19). Вот чему следует подражать, отче Симоне. В этих словах Христовых дух и жизнь. Вся жизнь человеческая — путь ко все большему возрастанию в смирении и любви. Тогда душа беспрерывно находится под Божественным покровом. Вершиной смирения является смерть во всяком благочестии и чистоте, а венцом любви — отдать жизнь ради ближних, как завершение жизненного пути. Кто больше любит Бога, тот больше познает Его и отдает свою жизнь ради блага ближнего своего.

— Батюшка, сестры, приехавшие на Псху, теперь устроены и живут здесь, в Москве, на подворье. Мне продолжать помогать им? — задал я волнующий меня вопрос.

— Знаю, знаю, они у меня исповедуются… А помогать продолжай, да, продолжай… Они, как в Древнем Патерике сказано, подобны горным ланям, которым нет места в миру. Жалей их, это хорошо… Но опасайся, опасайся, отец Симон, нечистых поползновений.

Похоть — самый беспощадный мучитель! И в преклонном возрасте старцы попадались в ее сети, да… Бойся ее паче огня! Всякий раз, отправляясь в мир, призывай на помощь Пресвятую Богородицу, Она — Хранительница целомудрия. Имей Дух любви Христовой, но не мирской дух влюбленности, дух эгоистической привязанности, в которой весь мир тонет…

— Батюшка, а как победить эгоизм?

— Все, что мы имеем, — наши вещи, пища и даже тело, — даны нам Богом для служения ближним. Все это необходимо отдать людям и даже пожертвовать своей жизнью ради них, подобно Христу, чтобы вырваться из клетки эгоизма. Царство Мое не от мира сего (Ин. 18:36). Не забывай эти слова Господа. Необходимо полностью повернуть ум к Богу и отдать Ему все, что мы любим и ценим, для обретения духовной свободы — бессмертной жизни в Царстве вечной истины. Мы здесь исповедуем людей, а вы молитесь на Афоне — в этом наше служение людям. У каждого человека свой дар, из всех даров самый ценный — дар слова. Его нужно всемерно развивать, а не закапывать в землю. Духовное слово требует полного самоотречения, только тогда оно дойдет до сердец людей и проникнет в их души. Такое слово должно быть искренним приношением Богу, а не угождением самому себе и не потворством людям мира сего.

Но если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, ему нет помощи Божией в спасении, и он становится подобен сухой бесплодной ветке, которая потом отсекается и сжигается. Часто бывает, что любят только свою семью, а до других — нет дела. Люди молятся Богу, а живут для себя. Это тоже проявление того же самого эгоизма. Нельзя читать Евангелие просто так, как читает большинство людей. Нужно, чтобы каждое слово священных заповедей Христовых проникало в душу и преображало ее. Посвяти свою жизнь другим, и так избавишься от самолюбия. Защищай ближних, как защищаешь себя, и так победишь эгоизм. Победа над эгоизмом — это прямой путь к спасению. Если не отдашь свое личное счастье в обмен на чужое страдание и боль, невозможно преодолеть самолюбие и саможаление и прийти к спасению. В Христе все люди — одна семья, и тот, кто придет к такому пониманию и станет жить им, уподобится Христу и воссядет рядом с Ним, как друг Его и сродник… Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино (Ин. 17:21). В этом главная суть Христова Евангелия. Нужно учиться любить людей до конца жизни, потому что самый ничтожный человек носит в себе Христа и однажды может стать святым! Держись этого правила постоянно. Прими боль души за всякого человека, рожденного в мир, так возрастет сила твоей молитвы и благодать. А главное, рассуждение имей во всем, отче Симоне, рассуждение… Без него — ни шагу! Помни: все, что не ведет к спасению, — бесполезно!

— Батюшка, не знаю, как благодарить Бога, что Он дает радость встречи с вами и великое утешение видеть и слушать вас! У меня для вас подарок, стихи с Афона. Посвятил их вам от всего сердца! Надеюсь еще не раз увидеть вас в добром здравии и говорить с вами, — не сдержав слез, выпалил я.

Старец углубился в стихотворение.

— Да, да, это так, это так, — задумчиво промолвил отец Кирилл, закончив читать и глядя куда-то вдаль. — А как дальше будет, Бог знает, отец Симон, Бог знает… А за стихи спасибо! Пиши еще…

Нагруженный подарками, я вышел, счастливый, из кельи старца. У двери меня ждали инокиня София и ее знакомая Елена.

— Ну, как батюшка себя чувствует?

— Слаб, конечно, но, слава Богу, духом еще бодр! Вот сколько подарков надарил…

После исповеди Софии и Елены, с благословения отца Кирилла, мы составили прошение в банк, где работал муж Елены. Благодаря их помощи, мы впоследствии на Афоне приобрели маленький трактор, расчистили от завалов дорогу от моря наверх к корпусу, сделали ремонт, изготовили иконостас, стасидии, Престол, жертвенник и смогли освятить заново храм Вознесения Господня. С благодарностью вспоминаю эту добрую женщину, вложившую не столько деньги, сколько душу в возрождение Новой Фиваиды.

В Троице-Сергиевой Лавре меня ждала нежданная встреча с иноком Харалампием.

— Батюшка, отец Симон, благослови! Счастлив тебя видеть…

— Я тоже, дорогой отец Харалампий! Ну, рассказывай, как твоя молитвенная жизнь?

— Что рассказывать, отче? Даже не знаю, не жизнь, а сплошное искушение… Прошлой зимой попал я на исповедь к отцу Кириллу и говорю: «Батюшка, у нас на Псху убили участкового милиционера, нашего покровителя! Жить мне на Решевей или меня что-то плохое ожидает?» Помолчав, отец Кирилл мне говорит: «Жить». Потом сделал паузу и снова: «Жить, жить, жить». Затем пауза и как бы скороговоркой «Жить, жить, жить, жить». Подходил я и к старцу Никодиму здесь, в Лавре, у преподобного Сергия. После молитв он мне сказал: «Поезжай на Решевей, да будь примерным пустынником! И меня в молитвах не забывай…» Но уехать тогда мне было не суждено…

Мой собеседник вздохнул.

— А что случилось, Харалампий?

— Искушение… потерял я паспорт и в Абхазию мне путь был закрыт. А тут, не знаю как, познакомился я с молодой женщиной Зинаидой, ей двадцать шесть лет, а дочке шесть лет. Мне сорок пять. Ладно. Ездили мы с ней на Остров к отцу Николаю Гурьянову, да вы знаете его?

— Слышал о нем много хорошего и сам чуть было не поехал к нему… Ну, и что дальше?

Мне нравился этот простой и блаженный пустынник, с которым мы когда-то не один год делили хлеб и соль.

— Так вот, говорю ему, — продолжал инок. — Мол, можно мне жить с Зинаидой, как брат с сестрой? Отец Николай крестом перекрестил меня при ней: «Жить, жить…» Так и сказал. А перед нашей встречей с ней, подруги говорят ей: «Зина, что ты замуж-то не выходишь?» Она ведь с мужем развелась. Ну так вот… А она им отвечает: «За кого сейчас выходить-то?» Знаете, батюшка, к ней сваталось много ребят. Зина еще красивая была и выглядела моложе своих лет, как будто еще в школе учится. И что вы думаете? Она подружкам отвечает: «Я согласилась бы жить, как брат с сестрой, да кто сейчас на этой пойдет? Может только монах из монастыря какого…» А тут я и подвернулся…

Мы помолчали, затем пустынник возобновил свой рассказ.

— Долгое время мне, батюшка, паспорт не выдавали. Через год мы опять поехали к отцу Николаю. Она мне говорит: «Ты же не сказал старцу, что ты инок!» А тут мать ее плачет, убивается: «Зинка, дура, мало ли тебе парней, что ты со стариком связалась?» Правду сказать, дочку ее я полюбил как свою, и она меня… Поругаемся мы, значит, с Зинаидой, а дочурка нас мирит. Зинаида-то мне всегда говорила: «Вот, твоя защитница!» Да, такие-то дела… Приезжаем мы, в общем, с ней к отцу Николаю. Она батюшке говорит при мне: «Жить мне с иноком Харалампием?» А батюшка как бы строго так по столу рукой стучит: «Жить, жить!» Но осенью восстала на меня мать Зинаиды и говорит ей: «Если он сейчас не уедет, я милицию вызову!» И я, батюшка, от нее уехал… Искушение, одним словом! — со вздохом закончил рассказчик.

Помолчав, он продолжил, теребя застежку на куртке:

— А дальше пошло-поехало… Паспорт к тому времени я получил. Поехал в Абхазию, но, не доехав до Абхазии, снова его потерял, а может, украли… Но мне, спаси Господи, сделали абхазский паспорт с видом на жительство на пять лет. Приехал я на Псху, отец Симон, положил паспорт в дупло в лесу и забыл где, представляете?

Я невольно кивнул головой.

— Сейчас еду, можно сказать, в Орел. Буду жить под крылом священника Петра. Батюшка — духовник хороший, а главное — делатель молитвы Иисусовой, учился у знаменитых старцев. Поэтому у меня пока, слава Тебе, Господи, все хорошо в духовном плане! А вы-то как там, отче, на Святой-то Горе?

— Живем братством в шесть человек на Новой Фиваиде. Если сделаешь паспорт, приезжай, будем рады тебя принять! — ответил я.

— Куда мне, отец Симон! Слава Богу, что Матерь Божия снова собрала братьев под твое духовное руководство, как когда-то на Решевей! Поминай недостойного инока Харалампия, отче!

Я с сердечным чувством обнял и поцеловал этого угодника Божия и замечательного молитвенника. Чем-то он мне всегда напоминал Странника из «Откровенных рассказов». Жаль, что больше с ним не пришлось увидеться…

С отцом Агафодором, вернувшимся из Харькова, мы остановились на Московском подворье у игумена Пимена. Москва не сразу отпустила нас с иеромонахом: у меня началась пора служения людям: звонки, встречи, беседы, исповеди и поездки. Столица подсыпала снежком, ударяла морозцем, мела метелью, метелью опасений, тревог и искушений…


Старец


Ему мы, горячась,

Расскажем обо всем:

Как трудно на земле,

И верим, и живем,

Как много нужно

Сделать и решить,

Как нам приходится

Без устали спешить.

Он кротко слушает,

Качая головой,

Не поднимая глаз

От Библии святой.

Мы говорим,

Мы жаждем

Рассказать,

Как трудно нам

Слова его понять.

Как быстро пролетают

Дни за днями,

Как важно то,

Чтоб он всегда был с нами…

И тихо старец

Взор подъемлет

Свой: «Пойми, сынок,

Ведь я всегда

С тобой…»


Троице Единосущная, да святится имя Твое через дух мой, преображенный Тобою, в котором Ты отражаешься, словно солнце со всеми его лучами в кусочке разбитого бутылочного стекла. Далеко виден свет его, отраженный от маленького стеклышка, а подойдешь, и дивишься ничтожеству разбитой стекляшки, испускающей такой яркий свет. Не так ли и я, Боже, словно бутылочное стекло, сверкающее издали, но сам по себе я, ничтожный, лишь отражаю нестерпимо сверкающий свет славы Божества Твоего? Хочу сердечными очами моими видеть лишь прекраснейший Лик Твой, Иисусе, а этот мир пусть расплывется в зрении моем, словно радужное пятно, ибо нет в этом мире ни опоры, ни твердости. Не нужна мне печать его, печать смерти, причуда греховного ума, ведь не ради нее Ты родил меня. А нужна, больше воздуха, святая Твоя печать, печать дара Духа Святого, печать самой истины, проистекающей из Твоих недр, Троица Животворящая, созерцание души моей.



ШТОРМ


Боже, коль скоро тело станет прахом под копытами лесного зверя, а глаза мои — тысячами цветов, смотрящих в небо с безбрежных лугов, а сердце — немолчным морским прибоем, тогда пусть ум, неразрушимый даже временем, станет звездной пылью, усыпавшей ночной небосвод — все отдаю без сожаления безмолвной вселенной, тоже имеющей свой конец. А дух мой, слившийся с Духом Твоим, победит мир одним мановением святой воли Твоей, ибо хотя он — словно пылинка в безбрежности, пылинка родившегося в Тебе духа человеческого, но даже всей вселенной, подобной весу комара, никогда и ни в кои веки не перевесить духа человеческого, ставшего единым с Единосущной Троицей! Сотканный из не-созданного Божественного света, дух мой поищет границы любви Твоей и не найдет пределов ее, ибо и сам обнаружил себя безграничным и беспредельным по неисповедимой Твоей милости, Боже Светодавче и Даритель Богоподобия в святых созерцательных откровениях Твоих!


На одной из центральных улиц возле подворья нас остановила худенькая невысокая старушка в очках.

— Вы батюшки? Простите за неожиданный вопрос.

Незнакомка пристально разглядывала меня и отца Агафодора.

— Батюшки, — немного смутясь, ответил я.

— А где вы служите?

— На Афоне. Приехали навестить нашего духовника, а живем пока на этом подворье.

— Понятно. Вот что, батюшки мои, я пенсионерка, всю жизнь проработала учительницей. Меня зовут Мария Степановна. Под старость осталась одна. Скопила денег и решила так: как увижу батюшек, которые мне сразу понравятся, им и пожертвую!

— Мы от старушек денег не берем! — твердым голосом отклонил я ее намерение.

— Нет, прошу вас, возьмите! Здесь шесть тысяч долларов!

Старушка вытащила из-за пазухи деньги и совала их мне в руки.

Я упорно не давался, отталкивая деньги. Проходившая мимо женщина заметила:

— Вы что, сумасшедшие? Что вы деньгами на улице размахиваете? Хоть бы зашли куда-нибудь!

— Пойдемте в ваше подворье! — сказала бывшая учительница голосом, не допускавшим никаких возражений.

Сидя на скамье в притворе храма, мы разговорились. Чем больше я слушал ее, тем больше она мне нравилась, словно появилась из далекой моей юности, когда я учился в школе. Теперь эта пожилая женщина как будто в своем лице оправдала всех учителей, в которых мне впоследствии пришлось разочароваться, настолько она была мила, интеллигентна и симпатична, но продолжала упорно стоять на своем:

— Если вы не возьмете от меня пожертвование, вы меня кровно обидите. Я хочу, чтобы меня помнили и после смерти, и поминали на службах!

— Мария Степановна, так пожертвуйте свои деньги в храм! — уговаривал я ее.

— Нет, я прошу и умоляю вас, чтобы именно вы поминали меня!

— Хорошо, Мария Степановна! Тогда мы на ваши деньги купим все необходимое для нашего храма святых апостолов Петра и Павла…

— Это вам виднее, а для меня самое главное — чтобы поминали учительницу, рабу Божию Марию!

Мы подружились с этой удивительной женщиной и побывали у нее в гостях, в ее квартире неподалеку. Мария Степановна приходила к нам в гости каждый день по вечерам, пока мы жили на подворье. Наверное, она в нас с отцом Агафодором увидела своих бывших учеников, потому что при каждой встрече приносила нам скромные угощения со своей пенсии: печенье, конфеты, шоколадки. В этот период мне благословили служить ранние литургии на подворье, и наша старушка старательно приходила на все службы, если позволяла погода, и благоговейно причащалась. Светлая тебе память, дорогая Мария Степановна! Слышишь меня?..

Запомнилась поездка с генералом, посещавшим нас на Каруле и Фиваиде, и его женой в крупный женский монастырь под Москвой. Монахини организовали для нас встречу: сначала выступали дети, потом сестры порадовали нас своим проникновенным церковным пением. Потом началась основная часть: ответы на вопросы монахинь. Как-то незаметно эта беседа перешла в критические откровенные замечания со стороны сестер в адрес игуменьи, волевой энергичной монахини. Но она довольно быстро нашлась:

— Видите, отец Симон, как у нас все просто? Может подняться любая монахиня и при всех запросто критиковать меня!

Впрочем, вечер закончился благополучно. От множества встреч и разговоров я начал постепенно уставать. От долгого стояния в бесконечных автомобильных пробках при различных выездах на встречи с почитателями Афона, я начал задыхаться. Мне купили кислородный баллон и маску. Так я ездил по Москве, но это средство помогало очень слабо. В один из таких суматошных дней мы спустились в метро. Сырой нездоровый ветер подземки заполнил легкие, и я понял, что вместе с ним впервые в них вошла серьезная болезнь, по-видимому, тяжелая форма гриппа. Поначалу я еще пытался бороться с недугом и даже выходил на встречу с людьми. Но температура доконала меня, и пришлось слечь окончательно.

Я лежал в келье игумена, и все плыло перед глазами. Срочно, по вызову отца Агафодора, приехали знакомые врачи из «Кремлевской» больницы. Они определили двустороннее воспаление легких. У моего дивана поставили обогреватели. Смутно помню, как доктора учили моего друга делать мне уколы антибиотиков. Но мне становилось все хуже. Я стал впадать в забытье. О моей болезни узнал Даниил и забрал меня к себе на квартиру в Юго-Западном районе. Хотя температура держалась около сорока, я начал открывать глаза. Запомнилось, как меня навещали в болезни московские знакомые, пили чай возле кровати и непринужденно беседовали между собой. Однажды надо мной склонилось лицо отца Пимена.

— Ты еще живой? Смотрите, даже улыбается! И как это он к отцу Кириллу попал? Не понимаю… Отец Херувим приезжал, так его к старцу не пустили. Целый скандал с охранниками вышел, — говорил игумен кому-то.

Немного придя в себя, я упросил отца Агафодора поскорее вывезти меня из зимней сумрачной Москвы в теплую Грецию.

Обратную дорогу я совершенно не помню: высокая температура и сильная слабость держали меня в полузабытьи. Осталось лишь одно ощущение: ожидание, когда все это закончится… Пришел я в себя лишь от сильного холодного ветра на полицейском причале на границе Афона. Зелеными буграми, словно гулкими залпами, шипящая вода ударялась о причал и заливала его. Нам предстояло плыть на утлой резиновой лодочке. Нас встречал Виктор, который вместе с иеромонахом начал перетаскивать продукты в лодку. Ее швыряло и крутило на волнах. Водяная пыль летала в воздухе, развеваемая колючими порывами штормового ветра.

Полицейский Георгий критическим взглядом осматривал меня. Он остановил взгляд на моих тяжелых неуклюжих ботинках:

— Патер, ты что, поплывешь в этом в такую погоду? — он указал пальцем на мою обувь.

Я пожал плечами. Мне было все равно, утонем мы или нет, лишь бы все поскорее закончилось.

— Да он же совсем больной! — крикнул полицейский отцу Агафодору, тащившему ящик с крупами. — Ты думаешь ваш патер доплывет живым?

Лодку высоко подкидывало на крутых волнах. Морская соленая вода разъедала лицо и глаза. Помню выражение лица полицейского: полное непонимание того, что мы делаем. Вдобавок ко всему пошел холодный дождь.

— Что скажете, батюшка? Поплывем или будем шторм пережидать? — прокричал мне в ухо иеромонах.

— Плывем, плывем, скорее бы в тепло… — отвернувшись от ветра, прошептал я.

Не знаю, расслышал ли мой друг эти слова. Полицейский перекрестил нас, говоря с кем-то по мобильному телефону. Гудящее и стонущее море заглушало его слова. Отплыв от причала, резиновая лодочка, стрекоча мотором, начала с трудом переваливать через гребни волн, которые в открытом море стали чуть более пологими. Я сидел, закутавшись в куртку, на носу нашего судна и читал по памяти Акафист Матери Божией. Виктор вычерпывал консервной банкой воду. Агафодор сидел на корме, следя за лодочным мотором.

Неподалеку от ущелья Комена задул свирепый северный ветер, и первая же волна хлынула в лодку, вторая наполнила ее до краев. Не знаю почему, но лодка пока еще держалась.

— Вычерпывай, вычерпывай поскорее воду, Виктор! — кричал сзади Агафодор. — А то утонем!

Нам всем было понятно, что еще одна такая волна и мы, в мокрых подрясниках и куртках, в тяжелых ботинках, сразу пойдем ко дну. Я беспрерывно читал Акафист. Справа по курсу, сквозь мутную сетку дождя, показался большой полицейский катер, откуда нам прокричали в рупор, предлагая помощь. Отец Агафодор помахал им рукой. К нашему великому счастью третьей волны не последовало: скоро наша лодочка пересекла опасное место и вошла в подветренную береговую полосу, где обрывы преграждали путь северному ветру. Наши ноги были в воде, плещущейся в лодке, коробки плавали поверху. По лицу текли слезы, которые выжимал из глаз соленый ледяной ветер. Впереди показалась пристань, которую волна за волной пыталось сокрушить разъяренное море. Волны перехлестывали через причал. С большим искусством, выждав попутную волну, иеромонах ловко проскочил на ее гребне в нашу маленькую гавань.

— Батюшка, прыгайте, прыгайте! — закричали братья.

Собрав последние силы, я прыгнул на скользкий причал. Меня сразу же окатило холодной водой и обдало пеной. Но до следующей волны мои друзья успели поднять лодку краном. В мокрых ботинках и подрясниках, с которых текла вода, подгоняемые ледяным ветром, мы поднялись в свои кельи. Мне казалось, что больше терять нечего, оставалось только умереть. Но удивительно: то ли от холода и жгучего ветра, то ли от перенесенных переживаний нервный шок как будто сбил температуру, хотя кашель бился в легких, выворачивая их наизнанку. Отец беспокоился за меня и стучал в стенку:

— Сын, ты как? Сын, ты как?

— Папа, не волнуйся! Сейчас переоденусь и приду к тебе! — успокаивал я разволновавшегося старичка, опасаясь передать ему свою болезнь.

Через несколько дней, не знаю почему, благодаря шторму или уколам антибиотиков, которые делал мне отец Агафодор, болезнь прошла, но желудок оказался испорчен лекарствами настолько, что из меня полгода лилась одна вода. По советам обеспокоенных врачей из Москвы я начал принимать какие-то порошки для восстановления микрофлоры кишечника.

— Батюшка, от обезвоживания умирают через месяц, а вы обезвожены уже полгода! Не понимаем, почему вы еще живы?

В телефоне тонкими нотками вызванивал обеспокоенный голос доктора…

Порошки понемногу помогли, но из-за них я начали испытывать чувство сильного голода. Выходя из трапезной и идя по коридору, я уже снова хотел есть. Приходилось поворачивать обратно и садиться за стол, доедая остатки обеда на кухне. Моя ошибка состояла в следующем: постоянно постясь, я получал предписанные антибиотики, от которых сильно жгло в желудке, но не обращал на это внимание. Постная еда не гасила убийственное действие антибиотиков, из-за которых пострадали и желудок, и кишечник.

С приемом порошков, восстанавливающих внутреннюю микрофлору, я начал быстро поправляться, но в то же самое время испытывал сильные муки голода. Прочитав на коробках с порошком врачебные предписания, я узнал, что это же средство рекомендуется для увеличения веса молодых бычков! Мне не хотелось стать подопытным животным и набирать вес, поэтому я прекратил принимать всякие лекарства и решил положиться на волю Божию. К сожалению, после этого двустороннего воспаления легких у меня не осталось никакого иммунитета: я начал простужаться от малейших сквозняков и даже от чихания младенца, когда бывал в городе.

Москва не оставляла меня и на Фиваиде: служение людям имело и обратную сторону. Слишком ревностно я взялся помогать труждающимся и страждущим людям. Три тысячи сообщений в месяц по мобильному телефону отнимали много времени, а длительные телефонные разговоры и беседы вызывали сильную боль и жжение в голове. С тех пор телефон перестал казаться мне помощником, а предстал, как убийца моего времени и здоровья. Вскоре я полностью прекратил всякое телефонное общение.

На Фиваиде появилось много гостей, стало шумно и людно. Когда в одном месте собираются все любители уединения, уединение исчезает. Я попросил братьев приносить еду в такие периоды мне и отцу в кельи, потому что разговоры утомляли нас обоих. Конечно, все приезжающие были хорошими людьми и нравились мне своей честностью и открытостью. По тем временам, и даже нынешним, это были одни из самых лучших православных людей Москвы и Петербурга, во всяком случае для меня.

Из-за наплыва гостей приходилось, бывало, ставить в трапезной дополнительный стол. Некоторые из близких гостей мечтали стать послушниками на Фиваиде. Но через некоторое время они женились самым неожиданным для них образом. Помню рассказ одного нашего несостоявшегося «послушника», симпатичного питерского парня.

— Как только я, батюшка, решил, что стану послушником у вас в скиту, так сразу и женился!

— Как же это случилось, Вячеслав?

Мне стало любопытно.

— Приехал я после Фиваиды домой, в Питер. Позвали меня в наш храм помочь в уборке территории. Смотрю, все прихожане собрались. Община-то у нас дружная. Пока трудились, подошло время обеда. Все сели за стол. А женщины наши разносят простые блюда: суп да каша. Подошла ко мне девушка с подносом. Я почему-то обернулся, а у нее, бедной, поднос с супом в руках задрожал. Так и поженились.

Тем не менее, остался в скиту и был принят в братство преподаватель из Свято-Тихоновского института Антон, искавшей свое место в духовной жизни и почувствовавший на Фиваиде утешение для своего сердца. Братство росло, и с ним росли наши проблемы. Суматоха и суета в нашем скиту начала угнетать отца Агафодора:

— Батюшка, помните, как тихо и по-монашески жили мы на Каруле? — жаловался он. — Нам бы опять какую-нибудь уединенную келью, правда?

— Да, отче, такую келью нам было бы неплохо иметь на Афоне, но только чтобы климат был подходящий. Будем выезжать пока на Пелопоннес, когда я разболеюсь, или на Корфу, — это и ближе, и климат хороший, — отвечал я.

— А для меня самое лучшее время — это Каруля! — пускался в воспоминания отец Агафодор, забывая, что там я потерял все свое здоровье, с таким трудом приобретенное на Кавказе.

Но на Корфу нам не всегда удавалось вырваться: то работы, то шторма держали меня в плену болезней. Я начал выходить на прогулки в сосны над Фиваидой, где по хребтам было свежо и прохладно. Но быстро наступившая жара, без всякого перехода от зимы к лету, загнала меня обратно в душную келью. Климат Новой Фиваиды мне явно не подходил.

В монастыре монах Григорий пока не появлялся, и моя поездка к нему закончилась вновь безрезультатно. В периоды скитской суеты меня выручали скалы Афона, куда я опять стал уходить в свою пещеру, углубляясь в молитву и в безмолвное созерцание. Там случались свои неприятности: однажды вечером в палатке, рядом со своим спальником, я обнаружил скорпиона, который полз к изголовью. Как он не ужалил меня, не знаю. Я рассказал об этом братьям для их предостережения. В другой раз мы шли по каменным осыпям с иеромонахом, поднимаясь к пещере.

— Батюшка, батюшка, да батюшка же! Осторожнее! — услышал я испуганный крик моего друга, шедшего позади. — Вы только что на змею наступили!

— Где змея?

Я оглянулся вокруг, ища ее у ног.

— Она уже в камни уползла! Странно, что она вас не укусила… Должно быть, вы не сильно ее придавили ботинком!

Отец Агафодор покачал головой.

— Что-то с вами много стало происходить непонятного: то болезни, то скорпион, то змея…

Весной у нас произошло знакомство с Думьятским митрополитом Иоакимом, жившим на покое в своем исихастирии на знаменитом острове Тинос, где находится очень известная икона Матери Божией — икона Благовещения, дарующая людям множество исцелений. Владыка Иоаким, прекрасный человек и удивительная личность, стал для нас в тот период самым близким из иерархов Греческой Церкви.

Величественный на людях и с большим достоинством умевший изложить глубокую мысль, в близком общении он был простым, добрым и отзывчивым человеком. Его высокий сан нисколько не мешал ему по-дружески общаться с простыми людьми. Не знаю, чем мы расположили его, но он повез нас в свой исихастирий на остров Тинос. К величественному храму на холме вела дорога длиной метров триста, по которой был проложен резиновый коврик. По нему на коленях ползли паломники, давшие обет Пресвятой Богородице.

У чудотворной иконы митрополит отслужил молебен, во время которого передал эту икону в мои руки, чтобы я приложился к ней. Во время целования этой святыни как будто огонь вышел из нее и вошел в мое сердце, заставив его учащенно трепетать от великого благодатного утешения. Я был очень благодарен Владыке за счастье держать эту необыкновенную святыню у своей груди.

Исихастирий митрополита представлял собой целый комплекс из отдельно стоящего храма и двухэтажного жилого корпуса, в котором в будущем он хотел поселить монахинь. Несколько лет назад митрополит поселил здесь сестер из Молдавии, но они все перессорились и разбежались, о чем Владыка сильно скорбел. Место находилось, что называется, на юру: широкий горизонт бескрайнего моря с красноватыми скалами внизу и склоны мыса, безлесные и голые, в которые ударял нескончаемый северный ветер. Я поежился от холода и угрюмости этих мест, когда Владыка Иоаким стал намекать, что оставит нам исихастирий; казалось, что это место явно не мое. Как ни интересно было предложение митрополита создать на Тиносе женский монастырь с монахинями из России, пришлось, с извинениями, отказаться от этой идеи. В памяти остались некоторые высказывания Владыки: «Православие — не религиозный обряд, а спасение души, поэтому лишь употребляющие усилия входят в него. Царство Небесное возрастает в нас без наблюдения за тем, как это происходит. Путь от младенца до богоподобного человека — величайшее чудо! Как в домостроительстве пришествия Господа, то же самое происходит и в душе верующего человеке: сначала Рождение, затем — Крещение, потом Преображение и Голгофа. Сначала явление Бога в неописуемой славе, затем — в совершенном смирении». Еще запомнилось, что говорил митрополит о современном монашестве: «Наши воспоминания делают людей для нас идеалом, а святыми они становятся сами. Так и монахи: главное — не то, кем нас считают люди, а какие мы есть пред Богом. Поразительное явление — эти монахи! В общем-то, хорошие люди, умные, понимающие, культурные, а вместе жить душа в душу не могут! У этого — тот виноват, а у того — этот! Так и живут порознь… И ведь знают, что если бы они объединились, то сразу бы возникло сильное духовное братство и образовался бы крепкий монастырь. Но нет у многих ни желания, ни сил перешагнуть через себя!»

Несмотря на крепкую дружбу, в нашей жизни стали происходить серьезные изменения, которые разделили нас с митрополитом. Тем временем Новая Фиваида хорошела и украшалась зеленоглавыми церквями, садами и купами вьющихся цветов, становясь для всех нас родным домом.


***


Вокруг медвяные поляны,

Я отступаю от окна.

Где пахнет розовым туманом

Грозой разбитая сосна.

И опускаюсь на колени —

Вновь жизнь зовет мой дух к любви,

Где, разрывая цепь сомнений,

Он забывает шум земли.

Вскрывая связь живых событий,

Где в муках он рожден на свет,

Любовь готова для открытий,

Которым здесь названья нет.


Не пустота ли я был, Боже, до той поры, как Ты открылся в душе моей? Помню, как в юности спросил я у матери: «Мама, а что у тебя на сердце, если ты так тяжело вздыхаешь?» — «Пустота, сынок, — ответила она со скорбью. — Пустота жизни, когда в ней нет Бога…» Поистине весь мир не может заполнить эту страшную сердечную пустоту, ибо сам пуст. Только Ты, любвеобильный Христе, можешь наполнить душу всякого человека, и наполнить с избытком, так что благодать Твоя переливается через край. Лишь бы сердце просящего смиренно призывало Тебя, ища в Тебе одном истинную жизнь. За всех людей умоляю я Твое чуткое сердце, Господи, наполни же пустоту сердец наших Твоею святой благодатью, чтобы все мы, словно иссохшие колосья, налились зерном Божественной любви и мудрости познания Твоего! Посещения Твоего, Христе Боже наш, словно благодатного дождя, жаждут наши души и тела, истаявшие от зноя мира сего. Как поток лучей солнечных заливает землю, так и Ты, Иисусе, затопи унылую и темную землю сердец наших бесконечным великим светом неизреченной благодати Твоей и милости, ибо Ты победил мрачный мир неведения светом Своей мудрости.



МОНАХ СИМЕОН


«Почему мы не видим Господа в сердцах наших?» — вопрошают люди. «Как же это возможно, — спрошу и я, — если очи ваши устремлены на разглядывание вещей земных, слух устремлен к новостям и пересудам, а помыслы обдумывают прибытки и убытки в делах ваших?» Лишь те верные души, которые с Господа не сводят глаз своих, удостаиваются видения и слышания премудрых вразумлений Его и сподобляются принимать неземные Божественные утешения. Страдающие ради выгоды и прибыли своей в делах суеты — нет, не мученики они, а самоистязатели! Плачущие о своих земных привязанностях, ложных и ненадежных, — нет, не блаженны они, а безумны! Послушные игу денег и славы земной, — нет, не верные они в очах Божиих, а отступники! Разве спасет грешник грешника? Нет. Только глубже загонит его во тьму кромешную и утопит его в пучине неисходной!

Но Дух Святой неумолчно тихим гласом любви зовет душу через послушание Богу к истинному мученичеству — распятию в себе страстного человека, венчая ее блаженством бессмертия и вечным спасением во Христе.


Монах Симеон поражал меня своей богатырской крепостью: в осенние и зимние холода он тайком от меня ходил в полуразрушенный стылый туалет и мыл голову ледяной водой из-под крана. От такой воды у меня сразу окоченели руки, когда я попытался проделать то же самое.

— Папа, не мой голову холодной водой, пожалуйста! А то заболеешь… Врачей здесь нет, что мы тогда будем делать? — ужасался я, застав его на пронзительном холодном сквозняке с мокрой головой в умывальной комнате.

— А мне приятно, сын! Теплой водой не могу мыть голову…

Виктор спешно построил для старика теплую душевую, поставив в ней дровяную печь, но он упрямо продолжал мыться под холодным краном. В ту же зиму мы перекрыли кровлей умывальную комнату и поставили там окна и двери.

Видом монах Симеон все больше походил на маленького седого ребенка, а чистые серо-голубые глаза, серебряная борода и волосы делали его похожим на древнего Афонского старца. Приехавший к нам в гости московский журналист, не предупрежденный о нашем старичке, рассказывал нам о своей неожиданной встрече в коридоре с каким-то удивительным старцем:

— Отцы, кого это я встретил у вас на третьем этаже? Какой потрясающий человек! Наверное, святой…

Наши беседы с отцом становились все более глубокими. Часто я заставал его в келье сидящим в стареньком кресле с четками в руках или с Евангелием.

— Папа, тебе не скучно одному сидеть? Давай выйдем к братьям! Может, тебе принести книг для чтения побольше?

Я попытался добавить в его жизнь некоторое разнообразие.

— Спасибо, Симон! Я не скучаю. Мне достаточно одного Евангелия. А насчет книг мое мнение ты знаешь: в хороших книгах пятьдесят процентов правды, а в остальных ее вообще нет. Не хочу, чтобы жизнь лопнула, как пузырь на воде! Развлекать меня не нужно…

Пока еще не были готовы балконы, я говорил ему:

— Когда нам сделают балконы, мы с тобой поставим там стасидии и будем рядышком молиться. Там ты сможешь прогуливаться и любоваться красивым видом Афона…

На мои восторженные обещания отец отвечал, покачивая головой:

— Нет, сын, со мной не нужно сидеть. У тебя свои дела, которые нельзя оставлять. У меня есть четки и Евангелие. Этого мне вполне хватает…

Помолчав, он продолжил говорить:

— Если сидишь спокойно и удерживаешь себя от забот, начинаешь понимать, что все повседневные дела — никчемная суета. Если удерживаешь язык от пустословия и пребываешь в молчании, то понимаешь, что все повседневные разговоры — никчемная болтовня. Если отрекаешься от дум о дне насущном, то сразу понимаешь, как много сил люди тратят на то, чтобы дурачить самих себя и других.

Отец прислушался:

— Море-то как шумит…

Мы помолчали. Шум прибоя доносился даже сквозь закрытые окна и двери. Даже воздух в комнате, проникавший с ветром в оконные щели, был слегка солоноват.

— Не беспокойся, сын. Братья ко мне хорошо относятся. Все хорошо, все хорошо. А до балконов мне вряд ли дожить. Как в песне поется: «Товарищ, мы едем далеко, подальше от нашей земли…»

— Папа, не говори так! Еще поживем… Дай Бог, дорогу к морю сделаем, спускаться туда с тобой будем, там очень красиво…

Не слушая моих слов, он с усмешкой отрицательно качнул головой.

— Спасибо, спасибо, Симон. Теперь, на итоге жизни, прихожу к выводу, что тепло человеческой души дороже всех красот вселенной, а тепло Божией благодати дороже любой человеческой души. Знаешь, сын, когда сполна поймешь жизнь, как она есть, то жить уже неинтересно. Тогда самое время умирать…

Отец взял мою руку и молча пожал ее.

— Мне в тишине сидеть как-то лучше… Когда воздерживаешься от разговоров, душа становится более спокойной. Для меня, кто много говорит, тот будто в барабан стучит. Я очень благодарен Богу, что могу сидеть один, в покое, молиться и читать Евангелие. Поверь, сын, мне больше ничего не нужно. В этом и есть мое счастье, а возможно, это и есть счастье всякой души человеческой. Как Христос сказал человеку: Предоставь мертвым погребать своих мертвецов! (Лк. 9:60). Так и нам нужно сказать это своему уму, чтобы в сердце сделалась великая тишина…

— Папа, ты меня удивляешь! Насчет покоя я согласен, но разве ты познал всю жизнь целиком? Ведь она такая сложная…

С тихой улыбкой монах Симеон смотрел на меня. За его спиной в море угасал закат, окрасив переплет окна алой каймой.

— Тот, кто думает, что все знает, — глупец, и это знает каждый. Тот, кто стремится постоянно узнавать новое, — умный человек.

Но тот, кто умеет не знать ничего, кроме Бога, — мудрый. В чем состоит святость? В том, чтобы познать жизнь целиком? Нет, конечно. Мудрец может не быть святым, но святой обязательно будет мудрым. И послушным. С глупцом тяжело, а с умным — еще хуже. И легко только с тем, кто свят или послушен. Часто это одно и то же. Но легче все же с послушным, — отец чуть улыбнулся. — Поэтому послушание — это и есть святость.

— А почему именно послушание является святостью, папа?

— Послушному все равно — жить или умирать. Скажет ему Господь — жить, он останется жить. Скажет — умирать, умрет без ропота. Поэтому послушные стоят у Бога выше всех — у них нет своей воли…

Отец, как всегда, поражал меня.

Мой друг, отец Пимен, когда мы только переселились на Новую Фиваиду, возгорелся желанием оставить игуменство и поселиться в скиту. Он обратил внимание на ту перемену, которая произошла с монахом Симеоном, и в свои приезды, бывало, беседовал с ним. Как-то архимандрит разговаривал в келье со стариком о жизни. Мне пришлось остаться стоять в дверях.

— Я тоже хотел бы молиться на Афоне, отец Симеон. Мне нравится это место, и Симон держит для меня отличную келью, но не знаю, не знаю, что скажет на это Святейший… А больше всего дела не отпускают! — делился он с отцом своими скорбями.

— А вы оставьте свои дела, пусть другие делают их, у кого есть к ним охота! — советовал отец.

— Нет, нет, отец Симеон! Что без меня станет с монастырем? И Святейшего нельзя оставить без поддержки, — вздыхал игумен.

— Слушайте, отец Пимен, вы хотите сейчас полюбоваться Афоном? — внезапно спросил монах Симеон.

— Хочу, почему бы и нет?

— Давайте зайдем в наш разрушенный умывальник и полюбуемся прекрасным видом из него!

— Но оттуда же мы ничего не увидим! — возразил игумен.

— Вот так и вам дела не дают увидеть Афон, и не только Афон…

Однажды старик услышал, как послушник Илья рассказывает мне о том, что происходит в мире:

— Обстановка в мире ухудшается. На Северном Кавказе война, теперь еще это вторжение Америки в Ирак… Я слышал, что монахи говорят — это начало третьей мировой…

Отец поднял голову от Евангелия и посмотрел на нас:

— Война? Никакой войны не бойтесь. Нужно быть живым в Духе Божием! На войне убивают только трупы…

— Как это понять, отец Симеон? — спросил озадаченный Илья.

— На войне убивают тех, кто до войны уже мертв душой… Повидал я такие дела! Кто жив остался? Те, кто людям, которые рядом, дали жить! Сам погибай, а товарища выручай! Так-то… А остальные, кто хотел убивать и наслаждаться убийствами, уже мертвы судьбами Божиими. Война — это время жатвы душ человеческих: кто к чему призван и что заслужил своими делами. Когда война начинается, у Бога нет выбора, а у людей — оправдания…

В один из прекрасных афонских вечеров я поделился с отцом своими намерениями:

— Папа, у меня появилась идея написать книгу в виде притч, а в ней поместить и твои рассуждения о жизни…

— Идея — это хорошо, а идиотизм — плохо, — ответил он шуткой. — Что такое хорошая идея? Узнать самую суть жизни и правильно рассказать о ней. А что такое идиотизм? Держаться за этот мир, как ненормальный, и всем навязывать свое понимание… Если рождается хорошая идея, то ее никто не может остановить, она сама войдет в сердца людей. А идиотизм может лишь временно тормозить правильные идеи, но больше ничего не умеет. Все идиотские идеи держатся на одном интересе — эгоизме! Пока ничего не знаешь, стремишься узнать больше. Но когда узнаешь саму жизнь, как она есть, тогда уже даже жить неинтересно с ее постоянными обманами. Вот тогда и приходится из нее уходить; игра окончена и ты понимаешь, что только Бог и нужен душе больше всего!

— Папа, а в чем суть жизни? Скажи мне, — упрашивал я отца.

— Узнаешь сам в свое время, сын, когда доживешь до моих лет. Этого словами не объяснить… Поэтому мне эта келья и четки с Евангелием дают больше счастья, чем все людские обещания и красоты жизни, от которых у нас ничего не остается, ничего, сын, не остается. Мы все оставляем людям…

Когда наступали жаркие душные ночи, мы выходили в коридор, открывали настежь широкие двери в сторону моря, откуда немного тянул ветерок, и усаживались в старые побелевшие от времени стасидии… Тихо… И монах Симеон, и я тянем четки. Блестящее словно ртуть море, в мутной горячей дымке, не шелохнется. Облака легкие, прозрачные, как невесомые, стоят в высоком мутнозолотистом небе, не закрывая полной луны. Небосклон, словно опрокинутый в серо-стальную эмаль моря, медленно меняет свой бледно-золотистый свет на розоватую дымку рассвета, встающего над Афоном. Из темноты ущелья слышны всхлипывания шакалов.

Рассветная прохлада немного освежает наши лица. Чайки проносятся над берегом, некоторые подлетают прямо к дому, словно заглядывая в окна и двери. Отец уже спит, уронив голову на руки, лежащие на подлокотниках. Я увожу его в келью и укладываю отдыхать. Такие молчаливые молитвенные ночи с отцом запомнились мне на всю жизнь. Невозвратное, неуловимое и мгновенное, словно искра, счастье жизни, от расставания с которым сжимается сердце…

Не я один испытывал любовь и признательность к монаху Симеону за то, что Бог даровал его нашему братству. Не раз я заставал братьев, беседующими со стариком. Его светлое лицо и улыбка отогревали души как братьев, так и гостей. Все последние годы я не видел в отце ни раздражительности, ни нетерпения. Своей снисходительностью он покрывал все наши промахи. Неоднократно мы говорили между собой в трапезной, как благодатно иметь в братстве пожилого человека и присматривать за ним. Несмотря на некоторые неудобства при уходе за стариком, в наших сердцах жило трепетное чувство знакомства с иной жизнью, рождающейся в близком человеке и переходящей за грань обыденности.

— Батюшка, мне стало понятно очень многое, когда мы поселились с отцом Симеоном на Фиваиде, — поделился своим открытием иеромонах Агафодор. — Что такое пожилой человек, особенно если он монах? Мы видим его стариком со всеми признаками старости, но на самом деле душа его не живет на земле, а словно уже поселилась в обители Небесной. Знаете, отче, смотрю на отца Симеона и вижу так, как будто в его старческом теле родилось новое существо, которое стремится улететь на небо! Не знаю, прав я или нет, но так я ощущаю в душе, когда вхожу в келью монаха Симеона… Эх, если бы мой отец, протоиерей Иоанн, перебрался бы к нам на Фиваиду…

— Ты прав, отец Агафодор! — согласился я. — То же самое происходит и во мне, когда я рядом с отцом. Слава Богу, что это чудо открылось нам через нашего старца, я имею в виду, как благодатно, когда в братстве есть престарелый монах! Я бы с радостью помог тебе перевезти сюда и твоего отца…

— Да, это было бы замечательно! — возликовал мой друг. — Пока не знаю, правда, как отец отнесется к этому варианту…

Наверное, Господь известил как-то протоиерея Иоанна о нашем расположении к нему, потому что вскоре он появился на Новой Фиваиде как паломник, вместе с другим иереем. Афон ему очень понравился и при отъезде он обещал своему сыну, иеромонаху Агафодору, что непременно переберется в наш скит, но, несмотря на наши намерения, Бог определил иначе…

Нашему питерскому знакомому, подружившемуся с братством, удалось купить тот самый оливковый холм на Корфу, который так нам приглянулся во время последней совместной поездки. Теперь у нас на острове появился уединенный уголок со своей церковью Благовещения. Ее мы сообща соорудили в доме, приобретенном Даниилом. Когда я заболевал и возникала опасность повторного воспаления легких, братия увозили меня на западное побережье Греции, по очереди оставаясь с отцом Симеоном. Радовало всех и то обстоятельство, что на зеленом острове с чудесным климатом находятся мощи святителя Спиридона — величайшая святыня Православной Греции.

Отец тихо старел и не желал никуда ездить. На мои предложения он отвечал:

— Сын, мне достаточно выйти на прогулку в сад. А климат меня не беспокоит. Если тебе становится хуже, можешь выезжать на время. Мне достаточно, чтобы приносили еду в келью, а то ноги слабы стали…

Его уступчивость трогала меня до слез:

— Папа, прости, что из-за болезни приходится иногда уезжать… Я тебя очень люблю!

— Сын, единственное, что действительно существует, — это любовь! Все остальное — ложное призрачное счастье. Когда мы научимся любить, то станем также испытывать боль от страданий и боли наших близких, как прежде не выносили собственной боли и страданий. Я знаю, что ты любишь меня, ты даже не представляешь, как я счастлив, что Бог соединил нас на Фиваиде! Как будто только сейчас и начал жить…

Огорчало одно обстоятельство: наши документы лежали в Патриархии в Стамбуле, а в отделе внешних церковных связей словно забыли о наших прошениях по переводу в Русский монастырь на Афоне. Все это было следствием большой политики. Что делать? Между Москвой и Константинопольской Церковью продолжались разногласия, а нам, и всем, кто стоял за нами в очереди на оформление документов, приходилось отдуваться…

Когда на эти темы возникал разговор с полицейским, греком Георгием, он с сочувствием посматривал на нас. Понимал ли он всю сложность нашего положения, не знаю, но, во всяком случае, он был на нашей стороне. В один из летних дней он попрощался со мной и отцом Агафодором:

— Вызывают на задание в Стамбул. Буду охранять Патриарха. Обязательно, при случае, расскажу ему о вас! Как только появятся новости, сообщу…

Мы с недоверием выслушали его обещание. Сколько человек уже говорили нам подобные слова и давали клятвенные заверения! Через афинского адвоката мы каждый год продлевали с неимоверными усилиями наши визы, изощряясь в разных способах их получения и не имея никакой поддержки из Москвы. Георгий записал наши телефоны, и мы с сожалением расстались с ним, скорбя, что такой добрый полицейский покидает Святую Гору.

На Новую Фиваиду продолжали прибывать гости и паломники. Некоторые из них имели влиятельные связи и обещали нам поддержку в получении документов для оформления в Русском монастыре святого великомученика Пантелеймона. Но дело не двигалось, а монастырь считал неделикатным напрямую писать Константинопольскому Патриарху о двух монахах, нуждавшихся в получении документов.

К осени раздался звонок от нашего друга, полицейского из Стамбула:

— Я говорил о вас в канцелярии Патриарха. Там сказали, что из Москвы не присылают соответствующие бумаги для вашего оформления. Канцелярия не против того, чтобы помочь вам. Они подготовят ваши документы для Патриарха. Но, патерас, вы тоже не должны сидеть сложа руки! Вам необходимо приехать в Фанари в канцелярию, подписать бумаги и привезти в подарок свое рукоделие. Вы что делаете? Ладан? Вот ладан и привозите!

Голос полицейского звучал бодро и оптимистично. Мне всегда эти поездки по начальству не доставляли радости. Тем более, что перед нами к Патриарху в Стамбул ездил отец Херувим. Его приняли очень нелюбезно, после чего он вынужден был покинуть Афон. Иеромонах убеждал меня:

— Батюшка, к самому Святейшему мы не пойдем! Георгий говорит, что нам нужно всего лишь показаться в канцелярии, подписать бумаги и отдать подарки…

Мы, собрав десять пачек ладана, выехали в Турцию. По дороге товарищ предложил:

— Отец Симон, давайте по пути посетим знаменитую православную святыню — храм Живоносного Источника, известного своими чудесами!

Помолившись у святыни, мы стали раздумывать, как добраться до Патриархии в Стамбуле. У ворот монастырского подворья стоял черный лимузин, к которому вышел благообразный худенький старичок приятной внешности, с седой бородкой, в плаще и шляпе. Его обступили монахини, беря благословение.

— Наверное, это какой-нибудь Владыка! Пойдем, отче, возьмем и мы у него благословение — увлек меня за собой отец Агафодор.

Я было пошел за ним, но остановился.

— Но он же в плаще и шляпе! — дернул я его за рукав, не зная, что делать.

— Отец Симон, им в Турции нельзя ходить в подрясниках и рясах! — шепотом объяснил мне мой спутник.

Благословив нас, Владыка разговорился с отцом Агафодором, удивляясь его знанию греческого языка. Он оказался митрополитом из Фанари, заведующим канцелярией Вселенского Патриарха. Узнав о наших обстоятельствах, митрополит усадил нас в машину и привез прямо к зданию резиденции Святейшего. Сначала он отвел нас в храм великомученика Георгия, где мы приложились к иконам и столбу, у которого бичевали Христа, с остатками кольца, где был привязан Спаситель. Затем Владыка привел нас в канцелярию, пообещав ускорить ход дела и указав на стол, у которого мы должны были ожидать служащего.

— Что за удивительный старичок этот митрополит! — прошептал я моему другу. — Привез в резиденцию, показал храм, святыни, все объяснил и даже привел в канцелярию, где обещал непременно помочь; такой простой, что я даже полюбил его…

— У греков много таких иерархов, народ их любит, потому что они все простые…

Иеромонах искал взглядом, к кому следует обратиться из присутствующих клириков, но тут к нам подошел диакон:

— Патерас, вы со Святой Горы? — обратился к нам служащий. — Благословите! Мне о вас сказал митрополит… Пожалуйте, сюда!

Он подвел нас к бюро с бумагами во множестве различных ящиков и неожиданно быстро нашел нашу папку. Мы поставили свои подписи на разного рода прошениях и заключениях.

— Так вы знакомы с полицейским Георгием? Он о вас здесь хлопочет, всех теребит…

— Примите от нас для храма святого Георгия наше рукоделие!

Отец Агафодор вручил расторопному диакону коробку с ладаном. Служащий взял ладан, поблагодарил и пообещал позвонить, когда отправит наши документы на Афон, в Святейший Кинот.

Мы вышли из канцелярии, благодаря Бога и удивляясь тому, как быстро и удачно все произошло.

— У греков такие дела решаются на контакте! — уверял меня радостный иеромонах. — Если отношения доверительные, то все сделают. А если их нет, то никакие подарки не помогут…

На Фиваиде нас ожидало сообщение из Русского монастыря, что Лавра преподобного Афанасия Афонского отобрала у нас Карульскую каливу по жалобе греков-монахов. Жалоба состояла в том, что на келье стали появляться неизвестные русские паломники и живут там без всякого благословения. Снова с Карули пришел сигнал, что русские захватывают чужие кельи. Со временем выяснилось, от кого была подана жалоба. Как ни жаль было отдавать нашу каливу, на которую во время приездов на Афон уходили с моего разрешения для уединения москвич Михаил и послушник Исаакий из монастыря игумена Пимена, любители молитв и аскетики, но делать было нечего, мы передали ключи в Лавру. Оказалось, что жалобщик имел в виду наших близких знакомых, приняв их за незаконно вселившихся на Карулю мирян. Не став спорить с Духовным Собором Лавры, мы с отцом Агафодором поблагодарили игумена за оказанную нам в свое время помощь на Каруле, сказав, что принимаем новое благословение Духовного Собора Лавры и, не выясняя причин случившегося недоразумения, просили молитв. Первые уроки клеветы на Афоне показали, что это очень изощренное орудие для всякого рода интриг, от которых невозможно оправдаться. Пока удалось притушить клевету в самом начале, отделавшись потерей старой русской каливы, построенной подвижниками Феодосием и Никодимом.

Монах Симеон, услышав эту историю, увещевал меня:

— В этом деле нужно выдержать спокойствие и рассуждение, сын. От Бога пришло и к Богу ушло. Ни с кем не воюй! Если в миру мы ни к одному человеку не имели вражды, будь то парторг или даже работник КГБ, не озлобились на власть, которая у нас отняла и землю, и жилье, и приняли все как должное, то здесь, на Афоне, отрекшись от мира, не стоит переживать ни о чем! Нужно всегда оставаться людьми… Даже если и с Фиваиды выгонят, не будем расстраиваться: вся земля Господня! У Бога всего много, а у человека земли- всего два метра. Их-то никто не отнимет…

— Спасибо, папа, за вразумление, — я с усилием подавил в себе чувство обиды. — Впредь, какие бы слухи ни распространяли о нас, не буду обращать внимания…

— Симон, каждый человек, как может, так и поступает. Но внимание на клевету, по-моему, обращать стоит! Какое внимание? А вдруг в клевете есть что-то такое, что мы в себе можем исправить? Тогда даже клевета пойдет на пользу! На пустую ложь действительно не стоит обращать внимания: как ее ни украшай, она всегда останется ложью и время покажет ее во всей «красе».

В следующие месяцы меня отвлек приезд гостей: отец Пимен впервые отправил своих монахов на обучение в Ватопед. Один из них, иеромонах Лаврентий, был мне хорошо знаком. Он и прежде, когда мы встречались в северном монастыре, всегда казался мне интересным человеком, искренне обменивавшимся со мной монашеским опытом. К сожалению, он, прожив год или два в Ватопеде, разочаровался в этом «обучении» и вернулся в Россию, выбрав для себя открывшийся монастырь на острове Коневец. Другим гостем оказался монах из Троице-Сергиевой Лавры, которого я давно знал и уважал. Чуткий и внимательный ревнитель молитвы, к тому же известный духовник, он часто беседовал со мной о духовной жизни. Обычно для уединенной беседы мы прогуливались в оливковой аллее. Однажды, как всегда, разговор зашел об Иисусовой молитве. Монах внимательно прислушивался к моим словам:

— Отец Евлогий, старайся больше вникать в практику молитвы, чем в молитвенную теорию. Практик обретает знание Самого Бога и молитвы, а теоретик — лишь сведения обо всем этом. Интеллектуальное исследование никогда не находит живого опыта молитвы и остается с пустыми руками. Наш ум всегда рассеян, а цельность и единство его, соединяясь с чуткостью души и благодатью, включают в себя и устремленные в мир наши чувства и рассеянные помыслы, вбирая их в себя, подчиняя благодати и неисходно утверждаясь в сердце. В этой чуткости состоит вся надежда и опора молитвенной практики. Вот что значит возлюбить Христа всем сердцем своим…

Мой собеседник, сосредоточенно слушавший эти слова, остановился и углубился в себя.

— Отец Симон, молитва в сердце начала сама двигаться… Со мной такое впервые…

Он продолжал усиленно прислушиваться к себе.

— Верно, движется сама… Не знаю, как это получилось… Я слушал тебя и пробовал молиться, а сердце вдруг получило какой-то толчок и начало говорить слова Иисусовой молитвы! Я четко слышу в себе каждое ее слово! Это какое-то чудо… Неужели такое состояние уйдет? Будет очень жалко, если я его потеряю! Как же сохранить молитву, отец?

— Ты когда уезжаешь, отец Евлогий? — спросил я.

— Завтра уже нужно ехать, отпуск заканчивается. А меня еще чада ждут и послушание…

Мой спутник перенесся мысленным взором в Россию.

— Отец Евлогий, если сможешь не рассеиваться на чад и удерживать молитву в послушаниях, она укрепится в тебе. Если же увлечешься внешней деятельностью, не знаю что и сказать… Будет очень трудно тогда вернуть благодатную молитву! Тебе выбирать, что важнее…

— Буду стараться, Симон! Спасибо за все и помолись обо мне…

К сожалению, этот талантливый человек потерял свой дар на долгие годы. Ради обретения утерянной молитвы, он отпросился из Лавры в уединение и уехал потом на монастырское подворье. А над Фиваидой тем временем сгущались скорби, постоянные спутники этой, и без того нелегкой, жизни.


***


Не хочу и не жду изменений,

Словно замерла дней череда.

Вновь душа из больших потрясений

Поднимается не без труда!

Утихает ненужное чувство

Обольщенья пустой суетой.

Да, конечно, жить — тоже искусство,

Но дается большою ценой!

Кто-то хочет весь мир перестроить,

Разломать, переделать, создать.

Пусть кому-то дано — жизнь построить,

А кому-то — ее понимать.

И, смиряясь, смотрю без опаски

На попытки ненужных затей,

Как на старые вечные сказки,

Как на игры наивных детей…


Но чем отличаюсь я от братьев своих, Боже? Еще большим непослушанием и гордыней! Раздираю я одежды души своей и раны сердца моего выставляю на свет земной. Только тот огонь священной любви, что Ты возжег в сердце моем, призывает меня говорить о Тебе, Боже, и прославлять святое имя Твое, Иисусе, по всей земле! Знаю, будут порицать меня близкие, а дальние — глумиться, перемывая каждое слово мое, сказанное второпях, и уничижая на жестоких судах своих. Да будет святая воля Твоя, Боже! Ты, Господи, — единственная радость моя и мерило благодати Твоей, которую Ты щедро даруешь мне, недостойному! Исповедую Тебя, Иисусе Христе, пред всеми великими и малыми: ради только одной души, которая обратится к Тебе после слабого слова моего, готов отдать я жизнь свою и вечность на Голгофе скорбного пути моего к Тебе, единственный Святый Боже и Безсмертный!



«И К ЖИЗНИ НЕСТАРЕЕМЕЙ ПРЕСТАВЛЬШЕСЯ…»


Когда я обращаю слова мои к различным людям, таким же как я, или превышающим меня своими дарованиями и способностями, то они произносят имя мое, понимая под ним телесные и душевные признаки существа моего, подобно тому, как мы свое отражение в зеркале считаем своим настоящим обликом в неведении ума своего. Мир не видит истинное, ибо оно сокрыто от взора людского, искаженного грехом незнания Бога. Всякий человек запечатан печатью неведения и не проникает смертный взор человеческой души в свои же глубины.

Лишь когда благодать Твоя, Христе Спасе, коснется духа человеческого, то он срывает напрочь печать неведения и Ты ставишь на нем Свои Небесные печати, печати Духа Святого: печать смирения, печать кротости, печать рассуждения, печать разумения, печать созерцания, печать Богоподобия и печать Божественной любви. И каждая печать удостоверена Честным Крестом Твоим, Спаситель мой Иисусе, — даром Небесного бессмертия. Поэтому имя мое, как и каждого человека, не полученное от земных родителей, а дарованное Самим Отцом Небесным — Бессмертие! О, как свято имя сие, истинное имя всякого человека, рожденного Тобою, Господи Иисусе, в жизнь вечную и нетленную!


Гости сменяли гостей на Новой Фиваиде. Вскоре я почувствовал недомогание. Похоже, от приехавших из России паломников я заразился гриппом. У меня вновь поднялась температура и я слег. Верный отец Агафодор вновь начал колоть мне антибиотики и приносить еду в мою келью и в келью монаха Симеона. Почти месяц я провалялся на своем деревянном топчане, с тоской глядя в зимнее небо, по которому неторопливо плыли клубящиеся серые тучи. Как только здоровье мое пошло на поправку, братья вывезли меня на Корфу. Продышавшись здоровым и целебным адриатическим воздухом, я вернулся в скит, намереваясь отправиться к монаху Григорию, надеясь, что его уже выписали из клиники. Но все обернулось иначе и гораздо трагичнее, забрав мои последние силы.

Вернувшись на Новую Фиваиду, я с большой скорбью обнаружил, что снова тяжело заболел мой отец: грипп перешел в воспаление легких. По коридорам корпуса ходили паломники, чихая и кашляя. Они прилетели в Грецию, чтобы помолиться и, заодно, подлечиться. Как я ни упрашивал гостей принять серьезные лекарства, чтобы не заразить отца, они предпочитали кашлять и чихать, попивая душистые травки. Грипп снова накинулся сначала на меня, не имеющего никакого иммунитета, а затем на монаха Симеона. Вместе с отцом Агафодором мы принялись лечить старика, но ему становилось все хуже. Я, полубольной, еще держался на ногах, но отчаяние начало овладевать моей душой: отец горел огнем. Высокая температура убивала его, он начал хрипеть. Пришлось вызвать врача, монаха из Русского монастыря, отца Климента. Спасибо этому доброму человеку: он приехал незамедлительно и мы уже не отходили от больного. Мощные уколы антибиотиков привели отца в сознание и он начал узнавать окружающих.

— Папа, тебе стало лучше? — обрадовался я, поглаживая ладонью его слипшиеся от пота седые волосы.

Утром его удалось пособоровать и причастить. Отец говорить не мог, но с улыбкой помахал мне рукой. Мне показалось, что он идет на поправку. Увы, радость моя была преждевременной. Монах Симеон снова впал в забытье и температура начала расти. Когда я накладывал на его горячую голову повязки, намоченные в холодной воде, они тут же высыхали.

Отец Климент горестно сказал мне:

— Симон, дела у нас плохие…

— Почему они плохие, отче? — разволновался я.

— Пока мы с вами колем антибиотики, нам удается на время сбивать у больного высокую температуру. Но, боюсь, почки у него могут не выдержать. Я думаю, что печальный исход неизбежен…

Монах Симеон начал задыхаться и хрипеть. Полусидя на подушках, он сделал глубокий вдох. Но выдоха не последовало.

— Симон, Симон, смотри, из макушки твоего отца душа выходит! — изумленно воскликнул доктор.

Действительно, тонкое и светлое, словно нематериальное, облачко, похожее на неуловимый пар, легко вышло из головы отца и рассеялось в воздухе при нашем полном молчании. Я положил руку ему на голову: она все еще была теплой и такой оставалась до вечера.

— Ну, вот и все… Царство Небесное монаху Симеону! — сочувственно сказал отец Климент. — Сделали, что могли…

Я молился не переставая. Собрались Фиваидские братья. Отец Агафодор начал готовить все нужное для погребения. Виктор отправился в столярную мастерскую делать крест, остальные пошли копать могилу возле храма святых апостолов Петра и Павла. После заупокойной панихиды мы похоронили монаха Симеона и водрузили кипарисовый крест на его могиле: «Монах Симеон, 1915–2004». Паломники принесли с моря белые камни и обложили ими могильный холмик.

Просматривая свои записи, в которых были собраны рассказы и притчи отца, я решил посвятить ему книгу, написав ее от его имени: Монах Симеон Афонский. На то что такой псевдоним автора может дать повод для разного рода измышлений, я махнул рукой: для меня отец навсегда остался Симеоном Афонским. В этих рассказах и притчах мне хотелось рассказать о сокровенной сути духовной жизни и практики, передав их словами притч и жизненных историй, по большей части поведанных мне отцом, сподобившемся милости Матери Божией почить на Афоне. Книга получила название «Таинственные беседы или сокровенные истины».

Я служил и служил литургии о новопреставленном монахе Симеоне. Отошла и растворилась в молитвенной благодати скорбь об ушедшем отце. На сердце светлело при воспоминании о том, что он скончался монахом, соборован и причащен, упокоившись во владениях Пресвятой Богородицы, в Ее Богодарованном уделе — Святой Горе. Но лишь закончились сорок дней поминовения монаха Симеона, другая скорбная весть пришла теперь к моему другу, иеромонаху Агафодору. Нам сообщили, что его отец после инсульта находится в реанимации в бессознательном состоянии. Мы срочно вылетели в Харьков, где в реанимационной палате увидели неподвижного Протоиерея Иоанна, дыхание которого поддерживалось только аппаратами. Мне всегда нравился этот человек своей прямотой, верным служением Богу и любовью к людям. Мы с иеромонахом собирались забрать на Фиваиду этого достойного человека, но Бог рассудил иначе.

Мой товарищ находился в подавленном состоянии, поэтому чин елеосвящения мне пришлось совершать одному прямо в палате. Лишь только закончились последние молитвы, как на мониторе появилась сплошная белая линия и раздался тревожный сигнал аппарата. Отец Иоанн скончался, словно до последнего мгновения дожидался любимого сына и этого соборования. Как будто он попрощался с нами и с последними словами завершающей молитвы отошел ко Господу. Последующие хлопоты и похороны почившего протоиерея вконец измотали меня. Еле живой от усталости, появился я на Новой Фиваиде вместе со скорбящим иеромонахом.

Хотя приближалась Пасха, желание помолиться всей душой и сердцем в уединенной Афонской пещере увлекло меня в любимые скалы и леса. На этот раз я поднимался один, с трудом нацедив воду по каплям в десятилитровую флягу. Ноги и руки дрожали от напряжения, но духом я чувствовал себя в этих обрывах и пропастях Афона как дома, в родной комнате. Прижавшись щекой к шершавой бугристой стене пещеры и закрыв от счастья глаза, я всей душой со слезами благодарил Матерь Божию за радость пребывания наедине с Богом.

Скоро среди каменных стен затрепетала палатка, наполнившись упругим горным воздухом, когда я закрепил ее на растяжках. Вновь чувство свободы от зимних тревог и нескончаемых скорбей ожило в груди. Вознамерившись пребывать все дни без малейшего отвлечения, душа моя углубилась в молитву, восходя по незримым ступеням от созерцания к созерцанию. Молитва перестала оставлять меня даже ночью, преображая обычные сонные провалы в целиком сознательную жизнь, где молитвенная струя текла и текла, связуя воедино день и ночь. Как отрадно было засыпать с молитвой, но еще отраднее стало просыпаться с ней в живом трепещущем сердце!

Пасхальный перезвон колоколов от Кавсокалиии до Великой Лавры наполнил афонские леса радостным гулом. Слезы счастья и благодарения Богу за благодатное воскресение души возводили молящуюся душу в небеса созерцания, соединяя ее с Воскресшим Господом и благоговейно славя Бога за всю Его беспредельную любовь к каждому страдающему и любящему сердцу. Там, в горном уединении, сердце мое встретилось с настоящей Пасхой, Пасхой новой жизни в Божественной благодати, в беспрерывной молитве и неотвлекаемом созерцании Воскресшего Христа — истинного и единственного Бога моего сердца! Все последующие дни и ночи слились в один непрерывный праздник — праздник обновленной души, восприявшей без всяких сомнений торжествующую жизнь в Господе, в которой слово «Иисус» трепетало в милующей тихости преображенного духа, полного света Христова. В этом свете Христовом была совершенная свобода, как будто с глаз сдернули повязку. В великом счастье и облегчении от земных тягот дух жил Христом и повсюду, прямо и без усилий, видел лишь одного Христа…

Спустившись в скит, я узнал от отца Агафодора, что звонил отец Пимен и передал мне свои соболезнования.

— Игумен только не понимает, батюшка, как можно Пасху праздновать одному в горах? — вопросительно глядя на меня сказал иеромонах.

Я промолчал. Но следующее его сообщение обрадовало меня:

— Мне знакомые греки в Дафни сказали, что старца Григория привезли в монастырь после операции. Совсем больной, говорят…

Я отправился в монастырь, отложив все дела и надеясь увидеть живым своего наставника. По пути удалось просмотреть все вопросы, собранные в записной книжке. Старец оказался в своей келье на койке, худой и сильно изможденный. Рядом у постели отца Григория сидел молодой монах, приставленный игуменом для ухода за больным.

— О, отец Симон, сколько лет, сколько зим! Благослови, — слабым хрипловатым голосом приветствовал меня старец; монах, сидевший у койки, встал и, взяв благословение, тактично вышел. — Как же так? Умираю я, а ты выглядишь так, словно вернулся с того света!

— Своего отца хоронил, Геронда, потом отца иеромонаха Агафодора и два раза болел воспалением легких, — с печалью поведал я наставнику происшедшие за это время злоключения.

— Все что для нас не благо, для Господа благо, отче Симоне! Ибо Он всем ищет спасения…

— А как вы себя чувствуете, отче?

— Готовлюсь развязаться со своей болезнью. — Через силу улыбнулся старец. — Даю врачам полный отпуск, так сказать… А тебе — время задать свои вопросы! — монах чуть приподнялся на своих подушках. — Говори, слушаю…

Обрадовавшись возможности увидеть и услышать старца, я поспешил с вопросами.

— Отец Григорий, чего еще нужно искать, если теперь Христос со мной, в моем сердце? Мне представляется, что выше этого в созерцании ничего нет, не так ли?

Старец вопросительно поднял бровь:

— Ну-ка, ну-ка, повтори поподробнее, что ты видел в созерцании?

Стараясь не упустить ни одной детали, я поведал монаху о своих переживаниях:

— Геронда, даже трудно все перечислить! Несмотря на жизненные напасти, благодатное присутствие Христа начало постоянно пребывать в сердце, находился ли я в молитвенном созерцании или же когда молился без всякого отвлечения, даже когда спускался за водой или поднимался с флягой за спиной по веревке в пещеру. Чувство совершенной свободы во Христе все это время переполняло мою душу, сопровождаемое сильным переживанием блаженства, словно в ней воцарился нескончаемый день благодати. Ум стал совершенно простым и цельным, объединив все силы в созерцании и единении со Христом. За время пребывания в горах множество духовных переживаний от присутствия Христа в сердце и различные понимания и откровения Евангелия приходили в мой ум, порождая многочисленные идеи и понятия, сопровождаемые духовной непередаваемой радостью. Это так здорово, отче!

Обо всем этом я с восторгом рассказал монаху Григорию, внимательно слушавшему меня.

— Ну что же, все, рассказанное тобой, естественно для созерцания, — промолвил старец. — И в этом нет ничего необычного. Умерь свои восторги! Необходимо научиться жить и дышать одним лишь Христом. Достиг ли ты чего-нибудь большего, чем это? По сравнению с достижениями великих святых, разве твои переживания и восторги что-либо значат? Чему ты так радуешься? Есть ли в твоей радости смирение? Не умаляя того, к чему ты пришел, скажу: если твои созерцательные достижения не пропитаны смирением и сознанием своего недостоинства, все это — лишь коварные уловки диавола! Все твои переживания преходящи и временны. Обрети то, что никогда не проходит и никуда не уходит. Стяжи то, что перейдет с тобой в жизнь вечную!

Я сидел, опустив голову, стыдясь своего восторга.

— Понимаешь о чем я говорю? — спросил отец Григорий, приподнявшись и положив руку на мое плечо.

— Да, отче, понимаю, — стыдясь самого себя, ответил я.

— Даже если тебе, патер, кажется, что ты хорошо понимаешь услышанное, это может оказаться неглубоким пониманием. Старайся все постигать практикой. Слушать, и не следовать услышанному, — то же самое, что удерживать чистую воду в грязных ладонях. А гордиться одним лишь знанием слов — все равно что хвастаться перед тем, кто хочет пить, треснувшим кувшином, из которого вытекла вода. Бог — это абсолютное смирение, а диавол — предельная гордость. Человек же находится посередине, словно трость, колеблемая ветром. К чему склонится его сердце, тем он и становится.

Следует хорошенько закрепить в памяти, отец Симон, следующее: когда возникнут сильные и серьезные искушения, твои детские восторги и временные духовные утешения тебе не смогут помочь! Ты все еще привязан к умозаключениям, как тяжелобольной к своей болезни. Сейчас ты радуешься, но эта радость не останется в тебе навсегда. Ты еще не соединился окончательно со Христом и блуждаешь во тьме. Если же ты посчитаешь втайне свои духовные достижения высшими, то не сможешь достичь полного Богопознания, поскольку ты не избавился до конца от греха эгоизма и его греховных представлений.

Отец Григорий глубоко вздохнул и откинулся на подушку.

— Считая, что твои ощущения и есть конечная истина, ты сам себе создал сильное препятствие к спасению. Стремись к подлинному безмолвию и истинной исихии, в которой пребывали отцы, — закончил он разбирать мои высказывания.

Сильно пристыженный речью старца и ощущая в себе уныние, я спросил:

— Что же мне теперь делать, отче?

— Очисти себя полностью от всяких привязанностей, какие бы они ни были, даже к своей духовной практике, кроме одной совершенной любви к Единому Господу Иисусу Христу и накрепко прильни к Нему всем своим сердцем! Никогда не считай ощущения, возникающие в созерцании, за нечто высшее. Отбрось прочь всякое уныние и свои младенческие восторги. Отдай в созерцании свое сердце без остатка Возлюбленному Иисусу. Позволь Ему свободно царствовать и священствовать в твоем сердце!

— Отче, дорогой, прошу вас, разъясните мне простыми словами, что такое сама суть созерцания? Потому что, читая возвышенные поэтические отступления святых отцов в переводах с греческого о созерцательной жизни, я запутываюсь в бесчисленных описаниях и толкованиях…

Старец усмехнулся, понимающе кивнув головой.

— Греки всегда отличались особой искусностью в речах и сильным даром ораторства. Этого у них не отнимешь… Слушай же, изложу тебе эти понятия, как могу… Созерцание есть цельное и сознательное постижение Христа во Святом Духе, пребывающего в средоточии человеческого сердца, то есть в самой глубине сознания, которое в Священном Писании называется духом. Созерцание или безмолвие — это духовная практика, ведущая к такому Богопостижению. Это есть пребывание во Христе и Его нетварном свете без всяких отвлечений ума. Будь неисходно в созерцании — и так избежишь отвлечения внимания в свете Христовом. «Через свет человек боготворится и удостаивается беседы лицом к лицу с Богом», — пишет святитель Палама. Вся цель священного созерцания состоит в том, чтобы упрочить это единение и дать ему возрасти до полной зрелости в свете Христовом, ибо так созерцатель, в каких бы условиях он ни находился, всегда остается в Божественном созерцании. Если такое постижение не входит полностью в жизнь человека, то никакие объяснения и книги не дадут ему этого созерцания. Подлинность священного созерцания должна утверждаться на основных неизменных положениях:

Первое. Созерцание утверждено на абсолютной истине, абсолютная истина — это Господь Иисус Христос и Его святое Евангелие.

Второе. Созерцание утверждено не на каком-либо учении, но на совершенной вере. Совершенная вера — это Православие.

Третье. Созерцание утверждено не на умственных догадках, но на полноте благодати. Полнота благодати — это Святой Дух.

Четвертое. Созерцание утверждено не на внешних приемах, но на внутреннем благодатном преображении человеческого духа или сознания. Его благодатное преображение — это прямое и действительное соединение со Христом и в Его Лице — со всей Пресвятой Троицей…

В келье наступила тишина. Я старался поглубже запечатлеть в своем сердце проникновенные слова наставника. За окном гомонили воробьи, готовясь к ночлегу. Колокол давно отзвонил и вечерню и повечерие, но я этого даже не заметил.

— Отец Симон, — прервал мою задумчивость монах Григорий. — Тебе на Фиваиду нужно спешить или нет? Если нет, то переночуй у нас. Утром помолись на литургии, а потом мы продолжим беседу.

— Благословите, Геронда!

Я вышел из кельи во дворик, освещенный закатными лучами, отражающимися в цветных стеклах монастырского храма. Монахи устроили меня в крохотном архондарике. Взволнованный встречей с моим любимым наставником, я долго не мог уснуть, молясь в своей каморке. Состояние его здоровья вызывало у меня тревогу.

После литургии мы вновь остались в келье наедине со старцем. Он опять обратил внимание на мой усталый вид.

— Две смерти пережить для меня оказалось непосильной ношей, отче! Вдобавок, в Москве отец Кирилл сильно болен, а теперь и ваше здоровье тоже внушает мне серьезные опасения. Кругом, куда ни глянь, одни скорби…

В моих словах прозвучала печаль, но отец Григорий в это утро выглядел особенно бодрым.

— Не следует вешать нос, молитвенниче! Для монаха смерть — отдохновение, а не тягота. Это со стороны жалко больного, а монах, когда он болен, давно приготовился к смерти, которая для него есть встреча с Возлюбленным и Сладчайшим Иисусом! Знаешь монашескую поговорку: «Родился? Страдай! Страдаешь? Спасайся!» Так-то, отче Симоне…

— Что наиболее тягостно для людей перед кончиной? — продолжал монах. — Духовное неведение души, которая в ожесточении и ослеплении попирает драгоценный жемчуг слов святого Евангелия, открывающего нам свободный вход в Царство Небесное еще здесь, на земле! Ну, разве Святое Евангелие не великое благо? После него нужно ценить, как редкое сокровище, слова святых отцов и подвижников Церкви, а также слова своего старца, идущие из его сердца, из самой глубины истины. Только не забывай о том, что когда долго поживешь со святым человеком, можешь даже в нем увидеть недостатки, поэтому всегда пребывай в смирении.

— Отче, но бывает и так, что многие люди, даже монахи, останавливаются в духовной жизни и поворачивают вспять?

— Увы, бывает и такое… На войне как на войне! Тот, кто вышел из мира, познав тщету его «радостей», если вновь вернется обратно, отступив от своей цели, уже никогда там не найдет даже следа тех утешений, которые вкушают мирские люди. Поэтому никогда не отступай от своей цели! В ней даже поражение и неудача выглядят достоинством в очах Божиих, потому что жизнь такого человека была посвящена стяжанию Богопознания и спасения! Бороться с миром и спасаться от него — разные вещи! Во всякой борьбе всегда есть элемент заблуждения, а в спасении приходит совершенная свобода от всего земного. Поэтому радуется душа моя, готовясь уйти в горняя, ко Христу, Которого возлюбила с юности…

— Отец Григорий, мне не до конца ясно отношение Бога Отца и Сына Божия к нашему спасению. Не могли бы вы сказать что-либо?

— Христос, сидя одесную Отца, никогда не оставляет Своего человеколюбия, а пребывая с людьми, всегда был един с Отцом Небесным (Ин. 10:30): Я и Отец — одно. В этом для нас заключена тайна нашей духовной свободы, спасения и послушания: Отец во Мне и Я в Нем (Ин. 10:38), по слову Христову. Соединившись через послушание воедино в духе с Господом, мы никогда не должны оставлять всемерную любовь к ближним, а помогая и служа людям, не прекращаем пребывать в совершенном единении со Христом и, таким образом, с Богом Отцом. Именно к такому единению с Отцом Небесным возводит душу молитва, дарованная нам Христом: «Отче наш»!

— А правда, что есть два Причащения, как говорят монахи на Афоне? Поясните, отче!

— Некоторые вещи не следует понимать буквально, без духовного рассуждения могут возникать ошибки. Что имеется в виду под этим высказыванием? Хлеб и вино, предлагаемые Церковью и претворенные в Тело и Кровь Господа Святым Духом, мы принимаем на литургии, а непосредственно Святого Духа, нисходящего в сердца наши, мы принимаем как Небесный огонь в молитвенном созерцании, к которому возводит душу Царь царей — Иисус Христос.

— Как это понять, отец Григорий? Разве к созерцающей душе Святой Дух нисходит в виде пламени, как у святых апостолов?

— Такое бывает очень редко и у немногих подвижников, ставших светильниками православной веры, например таких, как преподобный Симеон Новый Богослов или ваш русский преподобный Сергий Радонежский. Обычно благодать в душе увеличивается неприметно, пока полностью не изменит и не преобразит доверившуюся ей душу, являясь ей в завершение, как нетварное сияние славы Божией, зримо и явственно. Как поведали апостолы: Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание? (Лк. 24:32). Старец подтверждает освящение души опытом, а духовные тексты подкрепляют словом.

— Неужели можно подтвердить спасение обычным рассуждением?

— Здесь существует путаница не только у мирян, но и у монахов. Есть душевное или умственное разумение. Такое разумение греховного ума есть не что иное, как бесовское, ибо оно полностью подчинено бесам. Из него — разногласия, споры, угрозы и раздоры. И есть духовное рассуждение. Духовное — значит благодатное, поскольку в нем пребывает веяние Святого Духа. Только духовный может понять духовного человека и никогда иначе…

— Почему, отче, святые отцы писали об этом мире, что он есть тень и сон? Как к нему относиться?

— В действительности, истинно существует лишь Святая и Преблагая Троица. Все остальное тварно, не имеет самостоятельного существования и подвержено беспрестанному изменению, подобно ветру или бегущей тени, которые нельзя удержать. Не постигая неизменной Троичности Божества, дух человеческий устремляется в мир, но не может там ухватить ничего, поскольку все превращается в прах. Красота, которую мы как бы в отраженном виде наблюдаем в мире, на самом деле сокрыта в душе человека. Душа, преображенная Духом Святым, становится подобной Неизменному и Неразрушимому Богу, сама претворяясь в истинно существующую личность, вечную и богоподобную: Не написано ли в законе вашем: Я сказал: вы боги? — говорит Иисус (Ин. 10:34).

— Геронда, вы часто рассказываете мне о духовной свободе. Что вы имеете в виду под этим словом?

— Свобода свободе рознь, отец Симон. Есть понятие «человеческая свобода». В такой свободе мы свободны лишь в одном — в нашем выборе благодати или греха. Во всем остальном «человеческая свобода» — это полное рабство греха и смерти. Но духовная свобода — нечто совершенно иное. В ней мы вступаем в абсолютную свободу во Христе и живем Его свободой как своей личной свободой по дару благодати. Есть такое возвышенное состояние созерцания, в котором мы можем реально постигать Божественную свободу, когда слова и помышления прекращаются и сердце молится воздыхании неизглаголанными (Рим. 8:26).

— Как же применима духовная свобода в нашем спасении? Сначала мы спасаемся, а потом становимся свободны, или наоборот, сначала мы обретаем свободу, а затем приходит спасение?

— Спасение, или духовная Божественная свобода, по сути — одно и то же. Спасение есть совершенное освобождение от греха и смерти. Обретается же совершенное спасение через постижение нашего Богопросвещенного духа или сознания. Как если бы мы в своем доме увидели тень человека и испугались. Но позже, обнаружив что это была лишь тень, вздыхаем с великим облегчением. Мы рабы диавола лишь потому, что наш ум впал в неведение Бога. Но можем стать сынами Божиими, принимая все благодатное наследство Бога в свое собственное видение, как Его дар, и постигая в священном созерцании свое прирожденное Богоподобие через благодатную помощь Святого Духа. Наивысшее из духовных созерцаний — Царство Божие, это созерцание Пресвятой Троицы. Царство Небесное — это созерцание Христа и Ангельских сущностей. Прежде созерцания Святой Троицы дух входит в созерцание безвидного света. В безвидном свете дух человеческий созерцает красоту, собственного существа, как чистого образа Божия. Бог же созерцается в Своем безвидном свете. Через видение света удостоверяется сыновство: Сей есть Сын Мой возлюбленный (Мф. 3:17).

— Разъясните мне, пожалуйста, отче, сам процесс созерцания!

Мне, не отрываясь, хотелось слушать и запоминать слова старца, подобные глаголам вечной жизни.

— Бог, сияя как нетварный свет в чистом сердце или уме, привлекает его любовью. Тогда умолкают движения души и тела. Небесный свет Пресвятой Троицы покрывает человека таким образом, что тогда он не видит ничего, кроме него. Вспоминай слово Христово (Ин. 12:36): Веруйте в свет, да будете сынами света. Внутренний наш человек, обновленный Духом Святым, обретает око Боговидения и дар слышания Божественных глаголов, как тонких гласов благодати. В период Божественного восхищения Бог поддерживает душу, как свое духовно рожденное чадо, чтобы она не утратила Его в своем ликовании. Тогда преображенная душа перестает вкушать с древа познания добра и зла — перестает различать грешников и праведников. Она во всех людях ясно зрит Христа и всех их со слезами объем лет своим любящим сердцем. Но полнота совершенства на земле не достигается окончательно. Наш внутренний слух и наше духовное зрение, которое все видит как в тусклом стекле, не непогрешимы. В мгновение наивысшего созерцания Святой Троицы дух человека, таинственно обоженный благодатью, видит как бы начатки Божественного совершенства, но во всей полноте обретает его лишь освободившись от уз тела в момент исхода из бренной плоти.

— Геронда, а кто из подвижников приходит к Божественной любви?

— Такая любовь всецело свойственна тем, которые стали сынами Божиими. Это есть всепоглощающее устремление к беспрерывному созерцанию красоты Божией, где прекращаются всякие иные желания. Это есть совершенство любви. Небесная любовь — это бесценный дар Господа, который соединяет душу с Богом посредством огня благодати.

Начало любви — самоотдача души Возлюбленному Иисусу, а вершина любви — совершенное единение с Божественной Троицей. На высшей степени любовного созерцания дух человеческий покрывается светозарным облаком видения Святой Троицы, где остаются в вечном единении любящий и Возлюбленный Христос…

— Это и есть то, что называется «обожение», отче?

— Все подвижники и святые обожены этим жаром Божественной любви. Благодарные этой священной любви души блаженных, возлюбивших Господа до конца, вопиют (Ис. 6:3): Свят, Свят, Свят Господь Саваоф!.. Этот жар Небесного огня, возгоревшись в душе, истребляет бесследно все волчцы и тернии грехов, наполняя всю ее несказанным невечерним светом и блаженством. «Один и тот же огонь называется и огнем поядающим, и светом просвещающим», — так пишет преподобный Иоанн Лествичник. Господь Иисус Христос в созерцании видится в несказанной светлости, чистоте и сиянии истинного Божественного света, которым созерцающая душа омывается, просвещается и очищается. Поэтому сыны Божии — сами есть свет…

— Значит, отец Григорий, созерцание, как и молитва, должно быть непрестанным?

— Именно от непрестанного воззрения ума ко Господу от светоносного осияния славы Его в сердце созерцателя ярко разгорается огонь любви к Богу. Вначале в созерцании нам является умиротворенный ум так, как он есть: подобный кристаллу или стеклу, в котором отражается нетленное сияние Божества. В этом сиянии святые души облекутся светом и они будут сокрыты в нем. Их сущность станет целиком зрением, целиком духом, целиком постижением. В том месте, где будут обитать святые, все есть свет, ибо все сущее там есть этот непостижимый свет.

— Геронда, а как взаимосвязаны спасение и нетварный свет?

— Спасение, отец Симон, — это все большее приобщение к Божественному свету, истинному просвещению души, потому что Бог — это море света, гора света, а Его благодать — покров света… У преподобного Симеона Нового Богослова сказано: «Бог же есть свет беспредельный, а также и непостижимый…» Итак, стремись постичь Бога так как Он есть, отбросив навсегда свои выдумки и представления, созданные греховным умом и его привычками. Тогда твое сердце навсегда утвердится во Христе. Спасайся в Господе, дорогой, а я помолюсь о тебе…


***


Открываю глаза —

Иисус во мне.

Закрываю глаза —

Иисус во сне.

И дыханье — молитва.

И молчанье — молитва.

Открываю глаза,

Закрываю ли их, —

О сердце! В тебе —

Иисус один

Для нас двоих…


Душа моя скорбит смертельно, — сказал Ты, Иисусе, в молчащей и трепещущей темноте Гефсимании (Мф. 26:38). Ныне изнемогает в скорби сердце мое, теряющее на земле родных и близких. Поистине легче не знать их, чем бессильно терять таковых, уходящих навеки в Твою непостижимую вечность. Трепещет и моя душа, словно сад Гефсиманский, праведных Судов Твоих, коими Ты судишь, Сердцеведче, сердца человеческие.

Ты, Безгрешный, страдал и принял мучения добровольно! Как же не страдать мне, столь много согрешившему пред Тобою, что не начал призывать святое имя Твое с младенческих лет и уповал заменить Тебя, неисповедимое Блаженство, призраками земного бессмысленного «счастья»? Смертью наших близких Ты, Господи, открываешь мне истинный смысл апостольских слов — жить дорожа временем, потому что дни лукавы (Еф. 5:16). Не хочу рабствовать здесь страстям моим, но желаю царствовать духом в Тебе, Иисусе, вечно. Ибо Ты — Царь живых и всех, созерцающих славу Твою во свете неприступном, каждый день и каждый час воспевающих Тебя непрестанными молитвами и предстающих в Божественном созерцании пред Тобою — Богом своим, Творцом и Владыкой!



БЕСЕДЫ В ОБИТЕЛИ


Детским ликом своим и чистыми глазами всматривался я когда-то в многоликий и многоголосый мир, и сердце мое обнимало всякую душу и все существа земные и радовалось вместе с ними чудесному ощущению нескончаемой жизни. Но ныне всматриваться в мир нет желания в душе моей: сморщенные лица с тусклыми глазами говорят мне об утраченных надеждах и разочарованиях, а многоликий и многоголосый мир уходит в небытие, словно вода в песок пустыни. Тщетно стучался я во все двери людские, но за ними повсюду зияла пустота, в которой не было ответа на мои поиски.

И когда уже отчаялся я в надежде найти выход из гибнущего мира теней, неожиданно отворилась неприметная дверь в душе моей: потоки света и радости облили меня с головы до пят, ибо навстречу мне вышел Ты, возлюбленный Христе, и распахнул пречистые руки Свои, призывая меня в объятия. И когда упал я в них, бурными потоками слез изошла душа моя: нашла она радость свою и предел желаний своих, ибо Ты, Христе, и был этой неприметной таинственной дверью в душе моей, светом жизни моей и счастьем дыхания моего. Ты — Пасха моя вечная, Светлейший Иисусе! Потому дух мой, ликуя, неустанно возглашает: «Воистину воскресе Христос посреди моего неведения!»


В словах монаха было столько благодати, что они придали мне новые силы. Забросив наверх, в горы, побольше продуктов, я ушел к вершине Афона и уединился в своей пещере, поставив там крохотную одноместную палатку. Все мои привязанности к различным переживаниям и утешениям в созерцании полностью исчезли, уничтоженные огнем благодати и отречения, попалившим самые корни моих многочисленных заблуждений. Сердце, как от тяжелой ноши, освободилось от всех умозаключений и омрачений. Оно всецело соединилось со Христом, став с Ним полностью единым.

Это постижение как будто вошло в плоть и кровь и стало самим дыханием и биением сердца. Небывалое состояние духа, всецелого соединения со Святая святых — Возлюбленным Иисусом, казалось, заполнило всю бесконечность, которой стало мое сердце. В конце концов исчезло само понятие как о бесконечности, так и обо всем, что не было Христом. Господь и Спаситель Иисус Христос, сердце всей моей жизни, прочно стал для меня всем во всем, куда бы я ни смотрел и ни двигался. Со всем этим я снова пришел к старцу.

Отец Григорий огорошил меня тем, что монастырь, видя ухудшение его здоровья и не принимая никаких возражений, хочет вновь отвезти его в Афины, в лучшую клинику, где бы ему обеспечили должный уход. Заметив скорбь на моем лице, он сказал:

— Не переживай, отец Симон. Возможно, монастырь ничего подобного не будет делать. В этом уже нет никакой надобности…

Мне его слова о монастыре показались странными, но я не стал ничего спрашивать о намерениях братии, лишь рассказал о результатах созерцательной практики в пещере.

— Ну что же, иеромонаше и молитвенниче… Только во Христе Иисусе исчезают все заблуждения. Впредь не загрязняй свое сердце ничем посторонним. Не желай ничего, кроме как пребывать во Христе и со Христом. Лучшая духовная практика — это дисциплина ума, лучшее созерцание — чистота сердца. Обрати навсегда его вспять от пустого и суетного мира. Превращай все, что ты делаешь, — телом, словом и умом — в средство для спасения. Только так ты сможешь достичь совершенного обожения во Христе.

— Посоветуйте мне, Геронда, какие предосторожности нужно соблюдать для утверждения в непрерывном созерцании?

— Если бы ты сейчас вдруг увидел Христа, отче Симоне, что бы ты сказал Ему? — неожиданно спросил старец.

— Я сказал бы Ему: «Прости меня за все, Господи!» — ответил я, подумав.

— Вот именно, иеромонаше! Этого и держись всегда. Чтобы полюбить Господа Иисуса, мы должны, прежде всего, получить прощение своей греховности, затем изгладить ее покаянием и усердием. Всю свою жизнь, целиком и полностью, надо обратить к Возлюбленному Спасителю. Если случится что тебя окружат бесы, значит, пора обратиться с горячей молитвой ко Христу, чтобы не отдать ум диаволу. Если тебя окружат болезни и скорби, значит пора со всей решимостью неисходно утвердиться во Христе, чтобы силой Его благодати получить избавление от всех скорбей. Если тебя окружат мирские помыслы и привязанности к миру, значит пора мужественно отсечь их, погрузив ум во Христа, чтобы отсечь их Его святой властью. Тогда, что бы ни возникло, станет помощью в укреплении молитвы и священного безмолвия. Даже сама смерть станет для тебя мощным стимулом к Божественному созерцанию и обретению бессмертия во Христе, Победителе смерти. Тот же, кто в исихии удерживает в уме даже тончайшие привязанности к миру и веществу этого мира, никогда не приблизится к Богопознанию. Сатана знает силу исихии, поэтому всеми изощренными способами удерживает монахов от благодатной практики священного безмолвия.

— Геронда, мне в поисках молитвы и старца, и самого спасения, пришлось долго кружить путями мира сего. А есть ли какие закономерности в достижении спасения?

— Продолжительность времени, необходимого для достижения священного созерцания и обожения духа зависит от роста способности без всякой рассеянности пребывать в молитве и созерцании. И молитву, и созерцание следует практиковать без всяких ожиданий и предположений, не вдаваясь в пустые мечтания и совершая духовную практику как служение Богу в духе и истине.

— А что вы можете сказать о самом созерцании, отче Григорие?

— Глубинный смысл созерцания — это непрерывное Богозрение. В этом блаженном состоянии дух человека больше не обманывается и не отвлекается ничем, что бы ни возникало. Тот факт, что мы еще увлекаемся помыслами или привязанностями, является признаком того, что у нас еще нет созерцания. Чем устойчивее и внимательнее твое созерцание, тем дальше ты находишься от ошибок и искушений в исихии. Настоящий исихаст не оставляет любовь к Богу и ближним, помня, что это — основа всей его практики. Рассеяние внимания и отвлечение ума от Христа — это и есть безблагодатное состояние, «черная дыра», так сказать, бессмысленного существования. Избегай ее изо всех сил. Сон — это проявление умственной тупости и самый большой враг созерцания и молитвы. Не забывай об этом никогда.

— Отче, вы говорили мне о вреде умозаключений, но разве мы не создаем их в наших беседах?

— Умозаключения, как пустая игра интеллекта, — это одно, а духовное Богословие — это другое. Как объяснял нам отец Софроний, те, кто довольствуются одной молитвой, не достигают возможного для человека совершенства, хотя и постигают Бога более глубоко, чем желающие постичь Его одним интеллектом. Ни интеллектуальное богословие, ни молитва, даже горячая, но без умного богословского видения, не являются совершенством. Лишь постижение, включающее в себя оба указанных понимания, как единую жизнь в Духе, приближается к полноте Богопознания.

— Какой же самый безболезненный процесс в Богопознании, отец Григорий?

— Можно сказать, что самое болезненное испытание в духовной жизни — это переход от благодатного взлета духа человеческого к вершинам Богосозерцания и пребывания в Божественном свете к последующему осознанию полного своего недостоинства и душевной искаженности и испорченности всего нашего существа пред святостью и безгрешностью Божественной милости. В этом состоит весь трагизм духовной жизни.

— Неужели мы никогда не обретем завершения в нашем духовном восхождении к Богу, даже оставив это тело?

— По разному пишут об этом святые отцы. Но, полагаю, что Христос не пребывает в непрестанном восхождении к Отцу, потому что мы исповедуем Его как «возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца». Так человек включается всецело в жизнь Бога, когда следует за Христом.

— Геронда, по мне самое страшное — впасть в ошибки при исповедании Христа. А если придется впасть в них, от чего да избавит нас Господь, то еще страшнее — закоренеть в них, как вы считаете?

— Старец Софроний сам иной раз испытывал колебания в этом вопросе. В беседах с нами он как-то заметил, что благоразумные не дерзают говорить о Богопознании без трепета, поскольку это уже есть некое притязание на обладание искомым. Но он же решительно призывал отбросить всякое малодушие.

— Отец Григорий, а каков сам процесс накопления ошибок в духовной жизни?

— Чем ниже мы опускаемся в грехах своих и отступаем от благодати, тем больше у нас возникает недоумений и вопросов, а неизбежно с ними — и ошибок.

— Можно сказать, отче, что безблагодатная жизнь — это полнейшая ошибка?

— Да, так можно сказать. Нет такого времени, чтобы дух мой когда-нибудь насытился миром, и нет ни единого в нем явления, которым бы он полностью удовлетворился. Но нам дана от Бога воля выйти из всех ограничений мира в великую свободу обоженного духа. Люди не возжелали уподобиться Богу и не поверили в дарованное им бессмертие, осудив самих себя на совершенный упадок и гибель. Как только человек умаляет Божественное Откровение об обожении и бессмертии, то всякое стяжание таких высоких целей перестает влечь к себе. С другой стороны, богословствующие теоретики запугали всех нас чудовищным разрывом между нами и святостью. Тот, кто решился следовать за Христом, должен преодолеть это сложившееся отрицание самой Божественности души и ее бессмертия, чтобы победить грех и даже смерть. Никто не может выйти из этой брани победителем, если не соединится всецело со Христом.

— Скажите, отче, а есть ли какое-либо соответствие между жизнью Спасителя и нашей духовной жизнью?

— В исторической последовательности порядок домостроительства нашего спасения отмечается как Церковные праздники: Благовещение, Рождество Христово, Крещение Господне, Преображение, Страсти Христовы, Воскресение, Вознесение и Сошествие Святого Духа. Жизнь верующего человека также проходит всю эту последовательность в личном плане: весть о евангельской истине, рождение веры в душе, крещение и вхождение в Церковь Христову, начальное преображение души благодатью, искушения и борьба со страстями, воскресение души, оставившей всякие страсти, вознесение ее в неисходное пребывание в непрестанной молитве, совершенное отречение от всякой греховности и сошествие спасительной благодати Святого Духа в Божественном созерцании. Когда мы начинаем пребывать в слове Божием, Бог вселяется в нашу душу, открывая ей Самого Себя. Но когда человек переносит свои догадки на Бога, то начинает сам творить себе божество по образу своему и подобию. Мы же, следуя Церкви и заповедям Христа, раскрываем в себе через молитвы и священное созерцание Божественные свойства нашей природы, созданной по образу Божию и по подобию Его.

Заповедей Христовых, которые приводят человека к обожению, две: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, — вот первая заповедь! Вторая, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мк. 12:30–31). Первая заповедь дает нам возможность соединения с Богом, как с абсолютной любовью, а вторая заповедь — познание жизни Пресвятой Троицы, как жизни всего человечества в совершенной полноте и единстве. Мы все едины по сущности и множественны по ипостасям.

— Тогда, отче Григорие, становится понятно, почему грех каждого из нас, или же добродетельный поступок, влияют на всех людей…

— Да, это так, отец Симон. Всякий человек носит в себе всю полноту человечества — и его греховность, и его святость, а потому он ответственен за всякий грех в мире и причастен каждой святости, где только она достигается уподоблением Христу…

— Выходит, что вся наша жизнь находится в тесной зависимости от нашего понимания и постижения Бога?

— По дару Божественного Откровения человек должен совершить переход от греховного ума и его ограниченных представлений к Божественной благодати и Богопостижению. Для этого нам даны догматы Церкви, которые останавливают всякое саморазрушение в плане мышления и дают человеческому духу силу и возможность постичь в совершенстве высшее Божественное бытие, которым живет Христос.

— Геронда, когда речь заходит о совершенстве человеческого духа, меня всякий раз одолевают сомнения в его достижении. Будьте так добры, поясните этот вопрос для меня…

— Каждый человек призван к совершенству (Мф. 5:48): Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный, то есть призван к обожению или богоподобию, так же как Христос вместил всю полноту Божества телесно. Обоженные святые по дару благодати обретают всю полноту богоподобия, так что Бог становится для них все во всех (1 Кор. 12:6), исключая лишь Саму Божественную Сущность. Хорошо сказано у преподобного Симеона Нового Богослова: «Келья у них есть небо, а сами они являются солнцем, и в них пребывает свет незаходимый и Божественный, который просвещает всякого человека, грядущего в мир сей и рождающегося от Духа Святого». Бог повторяет Себя в нас, чтобы мы повторили себя в Боге!

Об этом нам часто рассказывал отец Софроний. Вся полнота Божественной жизни — безначальной и бесконечной, становится неотъемлемым обладанием спасенной души. Бог есть вездесущий и всеведущий — и святые, через пребывание в Духе Святом, становятся вездесущими и всеведущими. Бог есть истина и жизнь, — и святые в Нем становятся истинными и бессмертными. Бог есть совершенная благодать и любовь, объемлющая все сущее, — и святые, в Духе Святом, объемлют любовью все человечество. Безначально проявление Божественного бытия, — и обоженные, в силу причастности к этому проявлению, становятся безначальными.

Бог есть свет и нет в Нем никакой тьмы! (1 Ин. 1:5), и потому святых, через вселение Свое, Он соделывает «сущим светом». Как Божественное бытие есть «чистое проявление», так и обоженный человек, сотворенный вначале только как возможность совершенного богоподобия, до конца реализует свое тварное бытие и тоже становится «чистым проявлением» по входе во «внутреннейшее за завесу». В таком обоженном состоянии отсутствуют сомнения, поэтому там нет сомнений.

— А как, отче, все это связать со Христом и с нами?

— Прежде чем совершилось искупление человечества, Христос Человек пребывал в состоянии «возрастания» подвига, претерпевал искушения и в конце — даже агонию. Мы также проходим все эти этапы в своем тварном существовании и духовном «возрастании». Но Сам Господь, Нетварный, Предвечный, неизменно пребывал таковым и по восприятии тварной плоти: как Единородный, Он не покидал Своего Престола и не разлучался от недр Отца.

Подобным образом и мы, как обоженные сущности, превосходим тварный мир и его существование и становимся неразлучны через Христа и, по дару Его благодати, — с Отцом, сущим на Небесах. Все, совершенное Христом в Его земной жизни, возможно в равной мере и для других «сынов человеческих». Слова моего старца, отца Софрония, глубоко запечатлелись в моей душе. Запомни и ты их, отец Симон: «Сознавая, что полнота совершенства не достигается, а наше внутреннее чутье и наше духовное зрение не непогрешимы, все же стремление ко все большему приближению к единой, вечно неизменной истине не должно умаляться». Иначе, добавлю, последующим поколениям ничего существенного из Православия не достанется…

В келье наступила тишина. За стеной во дворике внизу негромко переговаривались монахи. Отец Григорий лежал, закрыв глаза. Я забеспокоился:

— Отче, может быть вам пора отдохнуть?

— Нет, нет, сиди, отец Симон. Скоро отдохну в лучшем месте надолго…

Мне показалось, что старец говорит об афинской клинике, и я успокоился. Он продолжил свои объяснения.

— Причастники вечной жизни сами становятся вечными, а причащаясь безначальности Отца, они становятся также и безначальными, кроме вхождения их тварной природы в Божественную сущность, — вновь заговорил монах. — Всякое бытие, носящее в себе элемент какого-либо изменения, не может быть истинным совершенством в его полноте, ибо сказано, что все спасаемые придут в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова (Еф. 4:13). Кто стяжал лишь одно из возможного, — будь то молитва, или созерцание, не оживотворенное действительным постижением Бога, или же умственное познание, на деле не претворенное в молитву и созерцание, далек от истинного пути следования за Христом.

Монах Григорий внимательно посмотрел на меня:

— Здесь ведь в чем дело? — Бог является Отцом только для тех, кто своей жизнью свидетельствует о своем рождении свыше. Кто перестает носить в себе временную и преходящую жизнь, вдобавок искаженную страстями, которая имеет начало и конец, но обретает в себе жизнь Божественную, вселившегося в него Слова, вечную и не ограниченную смертью, тот становится безначальным и бесконечным и умереть не может: Ибо Я живу, и вы будете жить (Ин. 14:19). Так нам передали святые отцы. А вот что они говорили о священном богоподобии: дух человеческий, который сознательно отринул из своего созерцания все, что не по Богу, и не задерживается ни на чем из сущего, по благодати Самого Духа, сообразно Божественным, безначальным и бессмертным свойствам Бога, носит в себе неповрежденное и истинное подобие родившему его Богу. Следовательно, если мы соблюдаем заповеди Христовы о любви к Богу и ближним, тогда эта любовь настолько соединяет наш ум с Первоумом или Предвечным Отцом, что такой ум сам становится безначальным, объединяя всю тварь, всю вселенную в едином, непротяженном, вневременном и безграничном действии.

— Отче Григорие, значит, ни нравственные принципы, ни стяжание молитвы, ни аскетика, хотя они и важны, еще не являются главным замыслом Творца?

— Замысел Творца о нас осуществляется в совершенстве при полном единении нашего духа с Богом, в самом непосредственном действии обожения, и ни в чем ином. Все остальное — это только средства для достижения этого единства, включая и священное безмолвие. И как Бог почил в седьмой день от дел Своих, совершив все, так и человеку, стремящемуся реализовать свое Божественное призвание, надлежит достичь непоколебимого Богоподобного покоя. Именно здесь, на земле, начинается спасение. Но полнота совершенства осуществляется не иначе, как только на исходе нашем из этого мира. Как пишет преподобный Максим Исповедник: «А когда это единение достигается, то останавливается всякое преуспеяние, осуществляемое ради развития и возрастания. Душа уже непосредственно вкушает то, что превыше мышления, а поэтому оказывается превыше возрастания». В Боге святые становятся, подобно Христу, как мы уже говорили, вездесущими, всемогущими и всеведущими. Поэтому в Боге человек сам является богом и соучаствует во всех Божиих делах, кроме, разумеется, творения. Святой тогда живет жизнью Самого Бога и становится совершенным, как Сам Бог (Ин. 14:9): Видевший Меня видел Отца. Но невозможно для человека пребывать вечно с Богом, если он не уподобится Ему во всем. Преподобный Симеон Новый Богослов говорит в своем сорок четвертом гимне: «Божественный Дух, как нетленный и без-смертный, уделяет нам нетление и бессмертие». Если мы всегда будем помнить, что пример Христа реализуем в нашей жизни и, как таковой, является обязательным для всех верующих, то наше Православие всегда будет живым и спасительным во все времена.

— Геронда, во всех этих глубоко духовных рассуждениях меня всегда тревожит одно опасение — как бы не впасть в самообожение… Просветите меня, чтобы я не впал в ошибку!

— Человек Христос всегда избегал того, что носило бы характер самообожения и любил называть Себя — Сын Человеческий (Ин. 3:13). Если так же будем делать и мы, то избежим ошибки возрастания эгоизма, потому что это — корень самообожения. Заповедь Христа (Мф. 5:48): Будьте совершенны… есть свидетельство возможности для человека реализовать свое Божественное призвание к совершенству, следуя Христу, — Человеку, Который Сам исполнил на деле Свою заповедь. Так я слышал от отца Софрония. К сожалению, пока мы так и не сумели постичь истинного содержания Божественного Откровения. Согласно ему, различие между Богом и человеком в вечности останется лишь в плане сущности, но никоим образом не в отношении проявления Божественной жизни. Когда умаляются истинные измерения Откровения Создателя относительно человеческого бытия, тогда исключается всякая возможность для человека прийти в меру истинного покаяния. Потому что умалять в нашем понимании предвечный замысел Творца о человеке не является показателем истинного смирения, но есть заблуждение и более того — великий грех. Нам необходимо, отче Симоне, иметь дерзновенное мужество, чтобы приступить к содержанию Божественного Откровения с открытым сердцем! Как наш старец всегда подчеркивал, что если в плане аскетическом смирение состоит в том, чтобы считать себя хуже всех, то в плане богословском — Божественное смирение есть любовь, отдающая себя без остатка, целиком и до конца. В первом случае такое смирение еще является относительным, во втором же случае оно — абсолютно. И еще: если мы не поступаем сообразно тому, как жил и поступал Христос, то как может человек стать подобным Христу в вечности при исходе в мир иной? Сказано (1 Тим. 4:16): Вникай в себя и в учение, значит, пребывай во Христе и в Его заповедях! Если ум направлен внутрь, он приводит к спасению, становясь благодатным умом. Если он убегает наружу, то становится греховными помыслами. Единственная истинная форма жизни — быть святым по благодати Духа Святого. Господь Иисус — Сладчайший, поэтому с Ним вся жизнь становится сладкой! Видевший Христа прямо и непосредственно видел себя самого, то есть таким, каким человек предопределен был стать по предвечному замыслу Отца. Спасение — это самоузнавание в Духе Святом себя и Бога такими, как есть…

— Геронда, я вам глубоко благодарен за сегодняшнюю беседу!

С наплывающими на глаза слезами я смотрел на исхудавшего и изнемогающего старца, в лице которого благодатный дух сиял несокрушимой стойкостью и, в то же время, глубоким смирением пред волей Божией.

— Вот что, отец Симон! Давай, с Богом, до завтра, — попрощался со мной монах. — Ты поживи здесь несколько дней. Скажи от меня на архондарике, чтобы тебя устроили…

Я поцеловал руку старца и вышел. Молчаливые фигуры монахов неслышно тянулись в храм. Приближалось время вечерни.


Молюсь Тебе неустанно, Боже, о вере непостыдной и любви нелицемерной! Ни в чем не постыдна вера в Тебя, Христе, истинное сердце моего сердца и сердцевина жизни человеческой! Чем же мне выразить ее, Спаситель мой? Лучшим из лучших дел земных — молитвой непрестанной, не отделяющей дня от ночи, и мгновения от мгновения. Не постыжаешь Ты, Иисусе, веру сынов человеческих, прилагая им покаяние к покаянию и благодать к благодати. Что же скажу о любви нелицемерной, возрастающей на земле покаяния дивным колосом Божественного смирения, приносящего плод тучный, обильный, становящийся в душе хлебом живым — Небесной любовью? Она поистине есть столп огненный в сердце человеческом, восходящий от земли до неба и возносящий к престолу Божию душу, упоенную таковой любовью. Оставляя в стороне земные привязанности, лишь тогда она становится нелицемерной, когда под корень отсечет все земное, чтобы утвердиться всецело в Тебе, Триединый Боже, Пресвятая Троица. Только такая любовь совершенно преодолевает противостояние плоти и духа, и о такой нелицемерной любви молю Тебя, Господи Иисусе: войди же в храм сердца моего, дабы с Тобою вошел и я навеки в Твой храм Небесный Божественного созерцания!



ВИДЕХОМ СВЕТ ИСТИННЫЙ…


Умолкает ныне неискусный язык мой, Боже, и растворяется слово мое в молчании изначального бытия Твоего, Христе. Пусть же говорят сонмы Ангельские и искусными небесными гласами восхваляют Тебя, Владыка Вседержитель! А я, нищий и убогий монах, приношу в благоговении на священный алтарь любви Твоей молчание мое. Пусть станет оно молчащим пламенем ненасытимого духа моего, созерцающего Тебя в вечности, Иисусе. Эта священная и сокровенная тихость духа человеческого, умолкнувшего пред непостижимой и недоведомой святостью Твоей, Отче Неба и земли, пусть будет всецело жертвой моей, ибо поистине от Твоего взял и Тебе приношу — не презри жертву молчания моего, Господи! Это и есть ненасытимая жажда всех нас, людей Твоих, — знать Тебя, нашего Бога, в молчании Божественной любви, превосходящей всякое земное естество, в священном единении, по вечному слову Твоему, Христе Боже (Ин. 17:21–22): Да будут… все… едино, как Мы едино — в беспредельной вечности Твоей, Господи Иисусе Христе, непреходящее Солнце жизни моей. Слава Тебе за все!


Утром мне пришлось долго дожидаться у кельи старца, когда от него выйдет доктор, производивший осмотр. Наконец я оказался в его комнате, где резко пахло лекарствами. Монах поднял бледную, слабую руку:

— Открой окно, Симон, пусть свежий воздух войдет!

В открытое окно ворвался аромат соснового леса, чириканье воробьев и грохот далекой бороны. Это на садовом участке чернобородый монах, невзирая на столбом стоящую пыль и летний зной, боронил свежевспаханную землю.

— Так вот, отец Симон, чтобы прийти к обожению, заповеданному нам Богом, надлежит пройти этап очищения от заблуждений. Реализация нашего богоподобия есть распятие в нас страстного человека. Без очищения себя от адской тьмы — дьявольской гордости, всякое слово о богоподобиии становится демонизмом. Ты обнаруживаешь признаки духовного достижения — остерегайся же гордыни и возрастай в духовной практике неуклонно. Мир любит рассуждать, но не любит исполнять. Земная жизнь не предназначена для вмещения всей полноты Божественного бытия, которая осуществляется лишь в обоженном духе человеческом…

— Геронда, исходя из сказанного вами, земная жизнь больше всего похожа на трагедию, хотя с юности все мы ищем в ней совершенства…

— Мир ложен, поэтому правда в нем воспринимается, как ложь, а ложь видится правдой. Вся трагедия человечества в том, что оно выбрало широкий путь, — «как все», принеся в жертву личное спасение. Предполагая прожить эту временную жизнь «как все», такие души гибнут, в конце концов, вместе со «всеми». Такое «развитие», или как говорят, «прогресс», означает всего лишь развитие грехов и пороков. И сдержать падение в деградацию от поколения в поколение для Православной Церкви становится все сложнее. Грубо говоря, для Православия нужно иметь мозги…

При этих словах старец горько усмехнулся.

— Поэтому мир и упрекает монахов в бездействии? — спросил я.

— Бездействие аскета во внешнем, видимом, неизменно становится сильнейшим действием в плане невидимом, духовном. Его результаты сказываются даже в грядущих временах. Несмотря на деградацию, появляются души, которые с юности противостоят греху и стремятся к чистоте и спасению. Наш духовный отец нередко говорил нам о том, что в жизни монаха его бездействие диктуется стремлением не вызвать в душах людей болезненных протестов, не нанести им душевных ран. И таким образом пребывая почти исключительно в молитве, служить все же их спасению, без вреда, в то же самое время, и для самого себя. Отсюда «духовный закон»: или уподобиться пророкам и апостолам и, проповедуя, не бояться ни неприязни, ни гонения, ни самой смерти; или же удалиться в бездействие, в безмолвие пустыни, чтобы скрыться от людей и исчезнуть для мира. Современники, слыша те же слова, которые они читают в Священном Писании, не терпят живых людей, их говорящих, и поносят их, как безумных и гордых. Еще святитель Игнатий Брянчанинов имел в виду это подлинное монашество в духе и истине и указывал в своих трудах, что только верхогляды могут думать, будто монашество как-нибудь извне, административным вмешательством, может быть поднято в своем духовном уровне. Старец Софроний всегда говорил, что дисциплина извне, без монашеской самодисциплины, есть верный признак снижения духа монашества и становится полным непониманием того, в чем сущность монашеских обетов.

Мы добровольно пришли в монашество и можем нести и развивать его только в духе благодатной свободы, однако держась догматов и преданий Церкви. Зачем меня кто-то будет административно принуждать к молитве и послушанию, если это и есть смысл всей моей жизни?

— Вы это хорошо сказали, Геронда! Полностью согласен с вами, еще мой духовный отец, архимандрит Кирилл, всегда повторял: «Невольник — не богомольник!»

— Для того, чтобы мы никогда не ослабевали в смирении и послушании, для нас наготове скорби. Страдания и есть свидетельство нашего несовершенства, побуждающее всякую душу собраться и снова устремиться к избавлению от грехов. Вера — это великая духовная сила, а псевдоверие — бессильно и бесплодно. Не иметь веры — все равно, что плыть в лодке без весел. Умей всегда различать истинную веру от псевдоверия, которое легко опознать по фанатизму. Пока не придет всеутверждающее действие Божественной благодати, всякая аскетика и всякий подвиг человека останутся лишь человеческим действием и, следовательно, тленным. На самом деле весь наш подвиг сводится к поиску слияния нашей веры с жизнью Самого Бога. Выражается этот поиск в молитве, но, главным образом, — в непрестанной молитве. Наиболее совершенной является чистая молитва, поэтому она есть вершина всех аскетических практик. Но священное созерцание есть дар Самого Бога и, как таковое, находится по ту сторону земных усилий. Как говорил преподобный Пафнутий, есть три отречения. Первое — отречение от мира, второе — отречение от страстей, как телесных, так и душевных, и третье — отречение от всего видимого и временного, когда мы собираем ум в сердце и заключаем его там, погружаясь духом в созерцание невидимого и вечного.

— А как практически погрузить ум в созерцание, Геронда?

— Слушай, поведаю тебе и об этом. Прекрати, насколько возможно, всякие мирские разговоры. Успокой дыхание так, чтобы оно было едва заметно. Научись пребывать в неподвижности тела, начиная с получаса, а затем постепенно увеличивая до часа и более, пока не придешь к совершенной неподвижности ума без всяких отвлечений. Практикуя так без устали днем и ночью, не стремясь ни к каким видениям и озарениям, не цепляясь ни за что внутренне и внешне, через непрестанную покаянную молитву ты несомненно полностью соединишься со Христом. Это и есть настоящее отречение и совершенное бесстрастие. Все мирские попечения полностью оставляют созерцающее сердце, а Божественная любовь ко всем людям рождается и возрастает в нем, окрыляясь неизреченными действиями Святого Духа.

— Отче, вы говорите больше о монашестве. Но к нам приезжают паломники-миряне, чтобы тоже прикоснуться к духовной жизни. Разве у мирян ее нет?

— Вот слова преподобного Феодора Студита: «Монашество есть третья благодать, дарованная нам после Ветхого Завета и Христова Евангелия». Поэтому полнота Божественной любви воспринимается душой лишь в монашестве, в браке ее посещения умеренны, на двух стульях не усидишь… Все, что направлено к образам мира сего, есть привязанность. Все, что направлено к Богу, есть любовь, когда каждый голос в мире становится для нас голосом Христа, а каждый облик — Его святым обликом! Великая любовь Христова не терпит отступления в чувственные наслаждения, ибо она охладевает там и угасает. Наш духовный отец говорил: «Когда ум занят Богом, Который, конечно, и чистый, и пречистый, то и ум наш становится чистым и чистейшим. И этот опыт чистого ума дается только в монастырях, а не в миру. В этом преимущество монашества».

— Геронда, а в чем суть духовного подвига? В аскетике?

— Нужно смотреть глубже, отец Симон! Духовный подвиг состоит не только в том, чтобы стяжать благодать, но и хранить приобретенное состояние духа, даже когда благодать отходит, а именно — не отдавать ум старым привычкам рассудительного мышления. Борьба с плотью, или аскетика, сводится к тому, чтобы не уступить ей, не отдать ума. А борьба с гордыней — самый суровый подвиг, чтобы суметь пройти этот ад борьбы с неповрежденным умом и сердцем, то есть научиться «держать ум во аде», как говорил старец Силуан, нужно научиться не бороться со злом, а удерживать ум от зла. Преследуя зло, святым не стать, а злым станешь. Если мы научимся удерживать ум от впадения в греховные состояния, тогда несозданный свет созерцания поглощает этот ум, раскрывая в нас Божественное присутствие Христа. Это Божественное присутствие или слава Божия есть отражение в нас безначального блаженного бытия Самого Бога.

— Что же останется на долю Церкви? В чем состоит ее участие, Геронда?

— Тот, кто постиг, что такое священная литургия, тот переживает в ней всякий раз Воскресение Христа и Пасху Христову.

«Он поистине всегда пребывает в Пасхальной радости и обновлении духа», — говорил старец Софроний. Для такого человека любая литургия есть прямое и полное спасение в Господе нашем Иисусе Христе. Великая привилегия — не только веровать в Него (Господа), но и страдать за Него, — по словам святого апостола (Флп. 1:29). Поэтому задача Церкви в истории — спасать каждую душу, а не стяжать материальное могущество или политическое влияние, пусть даже и мировое. Ибо что пользы человеку, — а можно добавить: и Церкви, — приобрести весь мир? — сказано Спасителем (Лк. 9:25). Вся трагедия здесь развивается по следующему принципу: немужественные и немощные души скоро приходят в отчаяние и не достигают полноты покаяния и очищения, а получив за свое малое и нетерпеливое покаяние некоторую милость от Бога, успокаиваются на этом. Но, как говорит поговорка, — для супа много соли не нужно! Имеющий уши слышать, да слышит…

— Много мне приходится говорить с монахами, отец Григорий, и каждый раз слышу в их словах скрытый ропот на то, что, несмотря на все их усилия, благодать к ним не приходит! Это из-за лености или же есть другие веские причины?

— Втайне каждый человек знает, приложил ли он все усилия, чтобы стяжать благодать или же просто исполнял положенные правила и претендует, вследствие этого, на некоторую святость. Верную же душу Бог медлит посетить, желая подвигнуть ее на большее. Такое Его промедление углубляет у верной и преданной души покаяние, увеличивает отвращение ко греху, делает более горячим и целеустремленным ее обращение к Богу. Само видение Божественного света происходит в тот момент, когда человек его совсем не ожидает, ибо «Царство Небесное не приходит с ожиданием». Но случается это чаще всего во время молитвы. А предваряется это видение особым миром души и несет в себе кроткую умиротворяющую любовь и подлинное воскресение души. Оно всецело есть плод покаяния и прощения грехов. Также когда кто-либо вымогает спасение у Господа, но не получает, то впадает в ропот. Оно приходит к смиренным в день, в который не ожидаешь, и в час, о котором не думаешь. Святые не хотят нам объяснять это таинство.

— Отец Григорий, какие еще есть признаки, что Бог простил человеку его грехи?

— Признаки несомненного внутреннего свидетельства об оставлении грехов таковы: вселение Божественного Духа, проясняющего и изменяющего ум и сердце; рождение в душе первых ощущений благодатной жизни, которая не может быть следствием пустого воображения или результатом искусственного перевозбуждения; тихая и нежная святая радость и внутренний мир, достигающий такой степени, что ум забывает весь мир и приходит в состояние потери всякого осознавания материального существования. Но возведение духа человеческого в область Безначального Божественного бытия — явление весьма редкое. И такое видение дается человеку лишь на короткое время, а затем покидает его, если Бог, по неведомым для нас причинам, считает нужным, чтобы жизнь его продлилась на земле. В состоянии совершенной сверхизобильной благодати человек не может делать что-либо иное, ни даже иметь общение с другими людьми.

— Отче, что меня во всей духовной практике сильно изумляет, так это то, что созерцание приводит нас к тому, что мы, люди, становимся в Боге как одно единое целое! Верно ли это?

— В Безначальном Первоуме Творца нашего, как доверял нам свои рассуждения духовный отец, человек задуман как один, единый, но в бесчисленном количестве ипостасей, или личностей. Каждый человек внутри своей личности является центром всего бытия: все и всё — для него. Семья — это малое сообщество, способствующее объединению этих личностей в некое единство. Но монашеское общежитие является самым благоприятным условием для расширения нашего сознания до тех пределов, которые поставлены перед нами как конечная цель, как достижение образа и подобия Богу в человеке и вообще в человечестве: Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14:23). К сожалению, не все могут расширить сознание за пределы своей семьи, как и не все имеют решимость выйти за ограничения монашеского общежития. Тем не менее, цель непреложно остается одна: Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино… Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино (Ин. 17:21–23).

— Геронда, скажите, Божественная любовь требует участия ума?

— Полнота личного бытия есть Божественная любовь, которой свойственно совершенство познания Бога и мира без участия ума. В совершенной любви место ума занимает Божественная благодать, дарующая человеку истинное ведение и познание. Вспоминаю слова отца Софрония: «Если я всем моим сердцем люблю Бога, то я весь целиком пребываю в Нем. И только так Его бытие становится моим. Если я, подобно Христу, люблю всех, то бытие всех силою любви делается моим бытием», — так говорил наш благословенный старец…

— Без Божественного посещения, даже если человек долго практикует молитвенную жизнь, его познание еще остается обычным? Мне еще не вполне ясно это, отец Григорий…

— Без тайного, то есть скрытого от наших глаз, или явного и видимого озарения нетварным светом, человек не познает должным образом своего греха и ограниченности ума. Не следовать священному созерцанию, но отвергать его, как недостижимое или невыполнимое в наше время, — это уничтожение Православия и опасное заблуждение. Видеть свой грех и беспорядочные движения греховных помышлений составляет начало созерцания. Середина созерцания — приход благодати в очистившееся сердце и соединение с ним умиротворенного ума. Завершение созерцания — полнота просвещения нетварным светом и Божественное Откровение. Такая практика возможна повсюду и во всякое время, при любых внешних условиях. Ни бегство в пустыню, ни удаление в пещеру, ни уход от людей, ни научное богословие, ни изощренный психоанализ, ни философские концепции или рациональный подход к Евангелию через рассудочные умозаключения, — ничто, подобное перечисленному, само по себе не составляет сущности Божественного созерцания. Ничто не должно мешать нашему пребыванию в высшем состоянии Богообщения. Даже время исчезает в этом благоговейном видении Бога. Бог незрим и непостижим, таким же должно быть и созерцание. Христос, как истина, есть высшая форма постижения. Это постижение неподдельно и не смешано с помыслами. Истинное Божественное созерцание — это не то, что мы создаем своими усилиями, оно всегда приходит как дар свыше. Конечно, и уход в пустыню или в молитвенный затвор, а также иные пути к уединению, как, например, твоя пещера, отец Симон, — все это есть драгоценная привилегия Божия Промысла, поскольку создает благоприятные условия для глубокого покаяния. Без покаяния всякое наше действие и всякий род аскетической жизни превращается в чисто человеческое предприятие, по существу мало полезное для нашего спасения. Такого понимания держался и наш старец. Чем больше покаяние, тем больше действует в нас Бог, приобщающий Самого Себя человеческому духу. Самый свет истины своим пришествием свидетельствует, что мы не свободны от тьмы грехов и страстей. В состоянии пришедшей благодати человек всем существом своим вступает в подлинное созерцание Божественного мира. И если ложное смирение станет называть это неумеренной дерзостью и даже безумием, то вспомним святого апостола Павла, который, с одной стороны, пресекал малодушие, а с другой, — нелепую гордость плотского ума, когда говорил, что Бог благоволил спасти верующих безумством проповеди, отвергнув разум разумных и превратив в безумие мудрость мира сего.

— Геронда, но чтобы решиться на такую высоту цели, всякая душа человека поневоле испытывает страх, не так ли?

— Память о том, что в нашей жизни должно повториться, по подобию, все то, что совершилось в жизни Сына Человеческого, освободит нас от всякого страха и малодушия. Это общий для всех путь и притом — единственный. Тогда Божественный свет наполняет всего человека так, что и сам человек становится подобным свету. И то, что видит он при этом, нельзя назвать иначе чем свет, хотя этот свет по природе своей совсем иной, чем свет видимого солнца…

Вдохновенные слова подвижника преисполнили благодарностью мое сердце и в то же самое время сжигали его стыдом и печалью за собственное малодушие и невежество. Особенно стыдно было за то, что я ошибочно полагал, будто состояние обожения суждено лишь одним избранникам милости Божией, а не таким обычным грешным людям как я. Этим самоукорением мне захотелось поделиться с монахом Григорием:

— Отче, каюсь, что скрытый ропот сидел во мне долгое время из-за ложного суждения, бытующего в монашеской среде, что состояние святости открыто лишь редким избранникам!

— Не давай в себе места отчаянию и малодушию, дорогой отец Симон! И ты, и я, все мы, — люди, со своими слабостями и немощами, как и жившие до нас святые угодники Божии! И они так же искали Бога, ошибались, оступались и вновь поднимались, пока не стали светильниками православной веры. Они однажды решили следовать за Христом до конца. Они не думали: мол, вот столько-то пройду, поподвизаюсь и хватит! Нет, эти мужественные подвижники отдали свои жизни для достижения Богопознания и Бог не мог не откликнуться на их великую любовь и устремление! Укрепись же и ты, иеромонаше, в неисходном покаянии, отринь неправедную мысль, что святость — лишь удел избранных. Мы все призваны стать народом Божиим, святым и непорочным, и никому не закрыт вход в Царство Божие: И приходящего ко Мне не изгоню вон! (Ин. 6:37). Таковы непреложные обещания Господа. Все мы в равной степени призваны к величайшей степени совершенства, потому что и мы получили те же самые заповеди, что и святые апостолы. Следовательно, имеем то же самое призвание, что и они. Душа не может успокоиться на том, что еще не есть Бог, сама будучи богом по призванию. Церковь через святых отцов всех призывает взойти на вершину умного Боговидения, тем самым давая понять, что Господь никогда не перестает изливать тот же самый дар на всех верующих, последовавших за Христом всем сердцем! Ложное смирение говорит: «Это достижение не для меня! Мне бы лишь с краю примоститься в Царстве Небесном…» Лень и сластолюбие порождают отчаяние и воздвигают стену между нами и Богом. Но существует и другая крайность: дерзкое устремление горделивого ума увидеть Бога во что бы то ни стало и силою проникнуть в священные тайны Его бытия и овладеть Им. Такие безрассудные дерзновения кичащегося ума создают другую преграду и скрывают от него Бога, Который благоволит лишь кротким и смиренным. Если мы благоговейно соблюдаем заповеди Божии, тогда Божественная благодать сама многократно и многообразно (Евр. 1:1) посещает душу. Иной раз этот благодатный свет превосходит силы нашего естества, чтобы понести и выдержать его. Тогда еще больше смиряемся и укоряем себя.

— Скажите, отче, каковы виды Божественного света или он всегда неизменен?

— Хотя сверхсмысленный свет по природе своей всегда пребывает неизменным, но действия его различны: иногда он воспринимается как тихая и кроткая любовь Христова, иногда как Небесный огонь, пожигающий и попаляющий в нас все скверное, иногда как Божественная сила, укрепляющая нас и просвещающая ум и сердце, иной раз как движение или веяние великого блаженства в душе человека, а также как Божественное Откровение или сверхсмысленное умное видение Бога.

— Отец Григорий, я продолжаю вести записи по духовной практике, не имея возможности скрупулезно исследовать труды святых отцов, чтобы подкрепить опыт многочисленными цитатами. Но когда начинаю просматривать духовные книги, обнаруживаю, что в них уже сказано об этом молитвенном или созерцательном переживании, причем сказано гораздо лучше.

— Каждое поколение, молитвенниче, должно высказать свой опыт Православия и передать его далее, другим поколениям, а также сравнить свои духовные переживания с высказываниями прежних подвижников, живших до нас. Я тоже, пока был в силах, вел свои записи и делал выписки из святоотеческих книг, записывая цитаты тех святых, которые были мне близки, особенно моего любимого подвижника и Боговидца преподобного Каллиста Ангеликуда. Его слова ты тоже найдешь в этой тетради… Возьми, отче, посмотри на досуге. Надеюсь, что-то из моих записей пригодится тебе…

Монах открыл тумбочку и достал старенькую тетрадку. Я с великим благоговением и благодарностью принял подарок наставника, поцеловав его руку.

— Дело в том, дорогой мой, — продолжал монах Григорий, — что для пришедшего к прямому опыту Богопознания нет иного пути, чем рассказать об этом опыте просто и безыскусно, потому что он не штудирует собрания сочинений светильников Церкви, чтобы привести оттуда цитаты. Но когда люди, анализирующие переданный духовный опыт, сравнивают эти слова опытного Боговедения со словами святых отцов, то находят многочисленные подтверждения этих духовных откровений во всех святоотеческих трудах. Если наш духовный опыт истинен, то он будет полностью соответствовать и древним священным текстам великих Боговидцев. Людям необходимо ставить перед собой духовные цели, поскольку когда желающие возьмутся достигать их, то непременно понизят этот уровень. С другой стороны, если эти высокие цели спасения приспосабливать под каждое поколение, то люди, взявшись за их достижение, придут к полному разочарованию.

— Еще имею кое-что сказать тебе, отче Симоне! Ты видишь ныне мое тело больным и слабым, но во Христе дух мой не болен и не слаб. Почему? Потому что самое лучшее лекарство для исцеления от всех болезней и дурных обстоятельств, это отсечь в корне собственный эгоизм сугубым молитвенным покаянием. А если есть силы, то и пребыванием в беспрерывном священном созерцании. Как прекрасно сказать вместе со Христом (Ин. 14:30): Идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего! Чтобы победить различные обстоятельства, приходящие к нам в виде болезней и скорбей, силой молитв и покаяния, не нужны никакие лекарства! Мы отдали себя Богу и Он вправе решать — взять нас к Себе в обетованное Царство истины или оставить на земле для служения людям. Не старайся избегать болезней или неприятностей, ибо они могут привести тебя к тому, что тебе действительно полезно. Пусть твоя преданность Христу восходит от силы в силу, с Его помощью ты сможешь обратить всякое неблагоприятное обстоятельство в обретение благодати. С неослабевающей верой обращай их в благодать с помощью непрестанной молитвы, не трясясь над своим телом и жизнью!

А теперь немного о духовных чадах. Они делятся по степени своих душевных и умственных способностей, а также умению сосредоточиваться в молитве и достигать созерцания. Одни люди, с хорошими задатками, коих немного, быстро стяжают обожение, обретая созерцание Христа, благодаря Его человеколюбивой милости. Большинство же растет в духе постепенно, шаг за шагом, трудясь над добродетелями и очищая свое сердце. Если мы в своем старце сможем увидеть Христа, то, по отеческому благословению, мы, в конце концов, сможем узреть Его в себе и в других людях. Так мы вступаем в свое второе рождение — от Духа Божия в живой передаче благодатной сути Богопросвещенного Православия от духовного отца к верному послушнику. Это есть тайна, сокрытая от мира. Будь усерден и откроешь в себе источник благодати, станешь сосудом Божиим. Кто же есть сосуд истинный для слушания наставлений о спасении? Рассудительный, непредвзятый, усердный — достоин выслушивать такие наставления. Когда старец — духовен, а слушающий — пристрастен, то он увидит у духовного отца больше недостатков, чем достоинств, и тогда духовная связь не происходит. Чтобы распознать истинного старца и довериться ему, слушающему наставления самому необходимо иметь хорошие качества ума и сердца. Вследствие же дурных качеств даже совершенное слово духовного отца будет понято превратно. Следует полностью отсечь собственное мнение, которое есть нерассудительность и пристрастие к собственным оценкам. Разрежь веревку привязанностей ума и больше никогда не найдешь осла эгоизма в своем сердце, даже если будешь его искать!

Улыбка старца ободрила меня.

— Геронда, простите, но мне представляется, что излагая открыто все боговдохновенные слова о молитве и созерцании, которые мне довелось здесь услышать, окружающие могут подумать, что это не согласуется с их представлениями о Православии… Как быть в таком случае?

— Какая разница что подумают другие! Главное, чтобы твой ум пребывал во Христе! Это и есть совершенная непрерывность Богосозерцания. Тогда слушающие тебя сердцем проникнут в суть сказанного тобою, ибо слово Божие — это меч, разделяющий людей на тех, чей слух открыт, и тех, чьи уши запечатаны собственными предубеждениями. Самый тяжкий грех — неведение Бога, а те, которые проповедуют недостижимость святости и Богопознания, ведут к духовному самоубийству нации, отрицая возможность обретения богоподобного обожения еще при жизни. Если ты совершишь хотя бы малую часть из поведанного тебе, все твои поступки и слова будут находиться под покровом благодати и станут проявлением истинной любви, бескорыстной и самоотверженной! Пустые мысли рассеются и исчезнут, как туман в чистом небе духовного рассуждения, а сердечная благодать и мудрость Христовой любви, свободной от грехов и заблуждений, укрепятся и усилятся. Это есть то, что называется: Во свете Твоем узрим свет! (Пс. 35:10). Тогда Христос ясно воссияет в душе немеркнущим светом — нетленным сиянием славы Божией просветляя и освящая всех, кто приближается в Нему. Так исполняется Евангелие, так побеждается сей мир, ибо сказал Христос (Ин. 16:33): Мужайтесь: Я победил мир, призывая и нас, немощных и грешных, следовать за Ним, чтобы стать сынами Божиими в Его вечном Царстве!


***


Вот — открывается створка

Окна золотого.

Вот — расцветают цветы

Удивительных странных растений.

Вот — даже сердце уже

Не вмещает простора такого.

Вот отчего сразу хочется

Встать на колени.

Тайна ли это для сердца

Из детства простого?

Счастьем ли это назвать

Или, может быть, даром за кротость?

Богом ли светлым из мира

Извечно святого?

Иль совершенным спасением жизни,

Отринувшей всякую гордость?


Смиренно склоняюсь пред Божественной духоносной святостью, изначально всесовершенным человеколюбивым Христом, пред запредельной Божественной непостижимой Сущностью, совершенной полнотой нетварного неизменного света пред всеобъемлющей любовью, распахнувшейся необъятным простором сверхразумной Божественной творческой энергией Духа. Да не различаю я отныне кто враг, и кто не враг, и когда я говорю «я», то пусть в него будут безгранично включены все возлюбленные расширившимся сердцем моим страдающие и мятущиеся сыны человеческие, ни один из которых не отделен от моего бытия. Спасение наше возможно для Тебя, Господи, в одно мгновение, подобное легкому дыханию «хлада тонка». Но милующая тихость Твоя преисполнена ожиданий: да всецело, всесовершенно отвергнусь самого себя, чтобы жить в Тебе и Тобой, единый Господь мой и Бог!



ПРОЩАНИЕ


Боже, удостой меня, возлюбившего Тебя больше жизни, носить созерцание славы Твоей в сердце моем! Подними меня, немощного, в пресветлое священное созерцание Святым Твоим Духом, чтобы ведать, сколь возможно более, Бога Отца и Тебя, посланный нам Отеческий Свет, Который просвещает всякого человека, приходящего в мир (Ин. 1:9), для настоящего познания Бога, дабы иметь жизнь вечную, о которой Ты изрек во всесвященных Твоих Евангелиях и которую Твой Животворящий Дух являет нам, как сказано (Иер. 24:7): Дам им сердце, чтобы знать Меня, что Я Господь. Христе мой, Ты — бездонная премудрость ведения! Молю, распоряжайся всем моим естеством по Твоему величию, устраивай согласно мудрости Твоей, сохраняй меня в Твоей любви и направляй согласно Твоему Промыслу!


— Что еще не ясно тебе? — монах лежал с закрытыми глазами, но голос его звучал твердо.

— Теперь у меня нет вопросов, Геронда, — ответил я.

У постели старца я отблагодарил его земным поклоном, оставшись стоять на коленях.

— Спаси вас Христос в Царстве Своем, за все ваши наставления и вразумления! Постараюсь с Божией помощью никогда не отходить от них до конца жизни!

— Но я вижу, что ты о чем-то сожалеешь?

Монах Григорий открыл глаза, полные неизреченной любви.

— Сожалею о том, отче, что состояние вашего здоровья очень опасно, и что ничем не могу помочь. Простите, даже не знаю, увижусь ли я еще когда-нибудь с вами? — сказал я с печалью.

Едва заметная улыбка показалась на губах монаха.

— Увидишься, отец Симон, увидишься… Необходимо учиться вести себя так, чтобы не отвлекаться. В каждый момент нужно сохранять полное присутствие созерцания и внимания. Это приводит к спасению, когда происходит последнее благодатное преображение в глубочайших недрах человеческого духа и обретается вся полнота блаженной любви во Христе, Который заповедал нам (Ин. 14:9): Пребудьте в любви Моей. Тогда спасение во Христе раскрывается во всей полноте, как наше неотъемлемое достояние. Пребывание во Святом Духе — вот единственное правило созерцания. В таком созерцании пребывание в Духе заменяет все остальные правила.

Старец положил свою теплую руку мне на голову. Необыкновенное тепло пронзило меня от макушки головы до ног.

— Отче, подержите руку еще на голове, — прошептал я. — Мне так хорошо…

— Практикуй священное созерцание без всяких раздумий о том, что и как происходит вокруг тебя. Чтобы твое постижение действительно стало твоей духовной жизнью, ты должен оставаться в этом состоянии созерцания до конца своих дней. Скрой речь в молчании, ум скрой в безмолвии, а сердце скрой в Боге. Если для тебя каждая минута будет последней, непременно спасешься. Христос — это вечная жизнь и абсолютное и совершенное бессмертие! Откуда же в Нем смерть? Выбрось это из головы… Где укрываются птицы Небесные? На ветвях святого древа Царства Божия. Так и ты ищи укрытия в священном созерцании. Выберись из клетки привязанностей, в которую ты сам себя запер. Стань птицей Небесной и летай в свободе Святого Духа, Который дышит, где хочет, в Царстве Христовом! Твое постижение всегда пребудет с тобою, не оставляй его сам. Храни свое поведение в соответствии с заповедями Евангелия, сердце — в соответствии с непрестанной молитвой и свой дух — в соответствии со святой благодатью Духа Святого, помогая всем людям словом и делом, служи литургии, и тогда не тщетно будет спасение твое… Царство Божие всегда прямо здесь и сейчас, один Христос, — и никого иного. Когда ты спасаешься, а дух пребывает в состоянии Божественной любви, это и есть истинное Царство Божие, Царство блаженства, Царство истины, — Христа. Все абсолютно есть Пресвятая Троица. Это непостижимо! Оставь все другие дела и занимайся лишь практикой созерцания, которая поможет тебе достичь спасения…

Отец Григорий поцеловал меня в голову и попрощался со мной.

— Я могу сказать тебе еще много иного, но ты не сможешь сейчас понести. Утешитель, Которого Бог послал в сердца наши, пребудет с тобою вовеки, обучит и наставит тебя всякой истине. Он возьмет от Отчих сокровищ мудрости и ведения, как Самоистины, и возвестит тебе. Ступай же теперь и внимай себе. Ныне я исполнил свое дело. Больше не ищи меня нигде, кроме как во Христе. Панагия мазимас! Пресвятая Богородица с нами…

В воротах монастыря меня встретил озабоченный иеромонах Агафодор.

— Батюшка, а я приехал за вами! Вы не сообщаете о себе, и братья начали тревожиться. И паломники из Москвы прибыли…

— Все — слава Богу, отец Агафодор! Спасибо, что приехал за мной. Мне кажется, что я попрощался со старцем навсегда, — сказал я, оглянувшись в последний раз на монастырь.

На Новой Фиваиде меня ожидали двое гостей: протоиерей, зрелый, опытный, смотревший изучающим взглядом, и его сын, диакон, улыбчивый и открытый. Что-то их расположило к скиту, потому что в дальнейшем мы еще не раз встречались на Фиваиде, пока протоиерей не остался в братстве, проявив решительность, и не без чудесной помощи Божией.

Через несколько дней, упаковав рюкзак, я поднялся в свою пещеру и пребывал там в молитве и созерцании, не различая день и ночь. А когда спустился в скит, продолжил свою практику. Теперь молитва не отходила от сердца, совершаясь с непостижимой скоростью и я мог усиливать или замедлять ее по желанию. После ночного созерцания и молитвы, которая не прекращалась даже во сне, каждый день представлялся как блаженное зрелище чудесного и прекрасного мира, где лишь тело являлось участником различных событий, а ум находился вне их досягаемости, пребывая с Возлюбленным и Сладчайшим Иисусом. Дух, окрыленный благодатью, стал подобен птице Небесной, не оставляющей в небе никаких следов, как говорил монах Григорий.

Фиваидские отцы сообщили мне, что, пока я отсутствовал, несколько раз звонил архимандрит Пимен. Когда мы созвонились с ним, он передал, что у отца Кирилла воспаление легких и он находится в Кремлевской клинике в очень тяжелом состоянии. Немедленно мы с иеромонахом Агафодором вылетели в Москву. Расторопная инокиня София, вместе с сочувствующим нам знакомым врачом рентгенологом, провели нас к батюшке.

— Отец Кирилл уже ничего не говорит и лежит с закрытыми глазами, — шепотом сообщили нам дежурившие у постели монахини. — Хотя температуры уже нет, не знаем, как вы будете говорить со старцем… Батюшка, отец Симон приехал! — негромко позвали сестры неподвижно лежавшего духовника.

К нашему полному удивлению старец открыл глаза и сел на постели, опутанный трубками и проводами. Монахини поспешили подложить подушки ему под спину. Бледный, худой, измученный болезнью отец Кирилл был по-прежнему красив! Красив той неброской глубокой духовной красотой благодати, которая струилась от него.

— Батюшка, родной! Благодарю вас, батюшка, за все, что вы сделали для меня! Благодарю вас за новую жизнь во Христе, которую вы даровали мне по неизреченной милости Божией! Благословите…

Я припал к его коленкам, обняв ноги руками. Старец светло улыбнулся, сияя глазами, и положил руку мне на голову.

— Отец Симон, отец Симон! Рад тебя видеть, очень рад!

У старца словно прибывали с каждым мгновением силы. Сестры, стоявшие в уголке палаты и женщины-врачи начали плакать. У меня тоже слезы струились из глаз. Я не мог наглядеться на своего любимого старца: «Благодатное солнышко жизни моей, выздоравливай и укрепляйся ради всех нас, любящих тебя, отче дорогой и ненаглядный!» — неслышимые слова выговаривало мое сердце. Я не отрывал взора от сияния мудрых и добрых глаз духовника.

— Ты по-прежнему на Фиваиде? — спросил он, слегка задыхаясь.

— Да, батюшка.

— А как старец Симеон? — тихо проговорил старец своим хрипловатым голосом.

— Лежит возле храма святых апостолов Петра и Павла, отче, под кипарисовым крестом. На Рождество отошел. Отпели и похоронили на Фиваиде.

— Так, так… Царство ему Небесное! Сверстник мой, монах Симеон, да… — Духовник перекрестился. — А где теперь отец Херувим?

— На Кавказе. Уехал туда вместе с братством. А как вы, батюшка? Как себя чувствуете?

Старец снова улыбнулся своей кроткой и чистой улыбкой:

— Душа моя в неизреченной радости возносит Богу хвалу: «Слава в Вышних Богу и на земле сердца — мир Божий, всякий ум превосходящий, и в человецех, душе моей, — неизреченное благоволение…»

Словно ребенок, батюшка восседал среди белых простыней и подушек, как будто в его облике Сам Господь восседал на облаках небесных. В этот миг он был удивительно похож чем-то на Христа, вознесшегося на Небеса…

— Сестры, подарки, несите подарки отцу Симону для Афонских братьев!

Монахини принесли старцу пакеты со сладостями, которые он вручил мне в руки.

— Вам пора отдыхать, батюшка! — строго сказала монахиня, прислуживавшая больному духовнику. — Вам вредно долго сидеть…

Она сурово оглянулась на меня. Отец Кирилл послушно лег на подушки и поманил меня пальцем, улыбаясь.

— Симоне Ионин, любиши ли меня? — прошептал он.

— Вы знаете, батюшка, как сильно я люблю вас! Я очень, очень вас люблю…

— С Богом, отче Симоне, молись обо мне, а я буду молиться о тебе! С Богом! — благословил он меня.

Это была наша последняя встреча. Я вышел в коридор с лицом, залитым слезами.

— Батюшка, прямо чудо какое-то! — наперебой г