молитвенник, сборник молитв, молитвы на каждый день, молитвы против недугов, это должен знать каждый, православная литература, архив mp3, редкие молитвы, православные посты, просьбы о помощи, vjkbndtyybr, ghfdjckfdbt, православие

Беседы о статуях

БЕСЕДА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ.
На возвращение епископа Флавиана и примирение царя
с городом, и к виновным в низвержении статуй.

Словами, которыми всегда во время опасностей имел я обычай начинать беседу к вашей любви, – теми же словами и сегодня начну слово к вам, и скажу с вами: благословен Бог, сподобивший нас совершить сегодня этот священный праздник с великою радостью и весельем, и возвративший телу главу, овцам пастыря, ученикам учителя, воинам вождя, священникам святителя; благословен Бог, творяй по преизбыточествию, ихже просим или разумеем (Еф. III, 20)! Нам казалось достаточным избавиться от тяготевших над нами бедствий, и мы об этом только и молились; а Бог человеколюбивый и всегда даянием несравненно превышающий прошения наши, возвратил нам, сверх всякого чаяния, и отца. Кто мог ожидать, что в столь немногие дни он и отправится, и побеседует с царем, и прекратит бедствия (Антиохии), и опять возвратится к нам, – так скоро, что успеет предварить и священную Пасху и праздновать ее с нами? Но вот, это неожиданное сбылось, и получили мы отца, и тем большее вкушаем удовольствие, что получили его теперь сверх ожидания. За все это будем благодарить человеколюбивого Бога и удивляться Его силе и человеколюбию, премудрости и попечительности о (нашем) городе. Дьявол покусился совсем разрушить (наш город) дерзким поступком, а Бог чрез это несчастие прославил и город, и святителя, и царя, и всех показал в большем блеске. Город прославился тем, что, когда постигла его такая опасность, он, миновав всех облеченных властью, владеющих великим богатством, имеющих великую силу у царя, прибегнул к церкви и к святителю Божию, и с великою верою предался вышней надежде. Так, когда, по отшествии общего отца, многие смущали заключенных в темницу и говорили, что царь не смягчается в гневе, но еще более раздражается и замышляет совершенно разрушить город, и много распускали других слухов, – узники от этих слов нисколько не делались боязливее; но, когда мы говорили, что слухи эти ложны и суть козни дьявола, хотящего повергнуть уныние в умы ваши, – «не нуждаемся мы в словесном утешении», отвечали они нам, «знаем, к кому вначале мы прибегли, и какой надежде предали себя: к священному якорю прикрепили мы свое спасение, вверили его не человеку, но Богу всемогущему; поэтому и полагаем, что конец, наверно, будет хороший; невозможно, невозможно, чтобы эта надежда была когда обманута». Скольким венцам, скольким похвалам равнозначаще это для нашего города? Какое привлечет Божие благоволение и в прочих делах? Нет, не всякая душа может, во время напора опасностей, сохранять бодрость, взирать к Богу, и, презрев все человеческое, искать той помощи!

Так, вот как прославился город. Но и святитель прославился не меньше, чем город. Он предал душу свою за всех, и хотя были многие препятствия – зима, старость, праздник, а не менее того, сестра, бывшая при последнем издыхании, – он стал выше всех этих препятствий, и не сказал себе: «что это? Одна осталась у меня сестра, со мною влечет она иго Христово и жила вместе столько времени, и та теперь при последнем издыхании, а мы, оставив ее, уйдем отсюда, и не увидим, как будет она испускать дыхание и последние звуки? Она каждодневно молила нас и закрыть ей глаза, и сложить и сомкнуть уста, и позаботиться обо всем прочем, что нужно к погребению; а теперь, как сирая и беспомощная, ничего этого не получит от брата, от которого получить особенно желала, но, разлучаясь с жизнью, не увидит того, кто ей любезнее всех? Скольких же смертей это будет ей тяжелее? Если бы даже она была далеко (от меня), не надлежало ли бы (мне) бежать, и сделать, и перенесть все, чтобы доставить ей это удовольствие? А теперь, будучи близ нее, оставлю ее, и уйду отсюда? Как же перенесет она последующие дни?» – Ничего такого он, не только не сказал, но и не подумал: напротив, предпочтя страх Божий всякому родству, он хорошо знал, что, как кормчего выказывают бури и вождя опасности, так и иерея – искушение. «Все, говорил он, смотрят на нас, и иудеи и язычники; не обманем же их надежд на нас, и не пропустим с небрежением такое кораблекрушение, но, поручив Богу всю судьбу нашу, отдадим и самую жизнь». Посмотри же, вслед за великодушием иерея, и на Божие человеколюбие: всем, что презрел он, всем этим насладился, – для того, чтобы и получил награду за усердие, и в неожиданном наслаждении вкусил тем большее удовольствие. Решился он, для спасения города, провести праздник на чужой стороне, вдали от своих; а Бог возвратил его нам прежде Пасхи, так что этот всеобщий праздник провел он с нами, и в этом получил и награду за решимость, и вкусил тем большую радость. Не побоялся он (зимнего) времени года – и было тепло во все время его путешествия; не обратил внимания на старость – и прошел этот далекий путь, так легко, как бодрый юноша; не подумал о смерти сестры, не поддался слабости – и возвратившись, нашел ее в живых. Так все, что презрел он, все получил.

2 Так-то святитель прославился пред Богом и пред людьми! А царя это дело украсило блистательнее диадемы. И во-первых, тогда сделалось явным, что он иереям готов даровать такую милость, какой – никому другому; потом, – что и весьма скоро даровал эту милость, и перестал гневаться. Но, чтобы яснее узнать великодушие царя и мудрость святителя, а прежде и того и другой – человеколюбие Божие, позвольте мне пересказать вам немногое из бывшего там разговора.

А скажу то, что узнал от одного из стоявших в царском дворце: сам отец не сказал нам ни мало, ни много, но, подражая великодушию Павла, всегда скрывает свои добродетели, и кто бы где ни спрашивал его: «что сказал он царю, как убедил его, и как изгнал из него весь гнев?» отвечал такими словами: «мы нисколько не пособили делу; сам царь, как смягчил Бог его сердце, еще до наших слов оставил весь гнев и прекратил ярость, и разговаривая о деле, вспоминал обо всем случившемся без всякого гнева, как будто другой кто-то оскорблен был». Но, что он скрыл по смирению, то Бог вывел наружу. Что же это такое? Расскажу вам; только поведу речь несколько с начала. Святитель, отправившись из (нашего) города, где он оставил всех в таком унынии, перенес гораздо большие скорби, нежели мы, бывшие в самом бедствии. Во-первых, встретившись на половине дороги с посланными от царя на следствие по делу, и узнав от них, для чего они посланы, и представляя в уме грозившие городу бедствия, – возмущения, смятения, бегство, страх, беспокойство, опасности, – проливал потоки слез, потому что разрывалось сердце его: отцы, обыкновенно, скорбят гораздо более, когда не могут быть вместе с своими злостраждущими детьми. То же случилось и с этим сердобольнейшим (отцом): плакал он не только о грозивших нам бедствиях, но и о том, что он – вдали от нас, терпящих оные. Впрочем, и это было для нашего спасения: когда узнал он от посланных о том (для чего они посланы), то пролил горячайшие потоки слез, прибегнул к Богу с усерднейшею молитвою, и проводил ночи без сна, умоляя, чтобы помог Он так страждущему городу и укротил сердце царево. Когда же достигнул великого града того и вступил в царские палаты, то остановился вдали от царя, безгласен, проливая слезы, склоняя лицо вниз, закрываясь, как будто сам он сделал все те (дерзости). Так поступил он для того, чтобы сперва положением, видом, слезами подвигнуть царя на милость, а потом начать и ходатайствовать за нас: для виновных остается одно оправдание – молчать и ничего не говорить о сделанном. Хотел святитель одно чувство исторгнуть, а другое возбудить (в царе): исторгнуть гнев, а возбудить скорбь, чтобы таким образом открыть путь словам защитительным; что и случилось. И как Моисей, взошедши на гору, когда народ согрешил, стоял безгласен, пока не вызвал его Бог, сказав: остави Мя, и потреблю народ сей (Исх. XXXII, 10), – так сделал и святитель.

И вот царь, увидя его плачущим и поникшим долу, сам подошел к нему, и что чувствовал он из-за слез святителя, то выразил словами, обращенными к нему. Это были слова не гневающегося и негодующего, но скорее скорбящего и объятого тяжкою печалью; и что это правда, узнаете, как услышите самые слова. Не сказал (царь): «что это значит? Идешь ты ходатайствовать за людей негодных и непотребных, которым бы и жить не следовало, – за непокорных, за возмутителей, достойных всякой казни?» Нет, оставя все эти слова, он сложил в свою защиту речь, исполненную скромности и важности, исчислил свои благодеяния, какие только оказывал нашему городу за все время своего царствования, и при каждом говорил: «это ли мне надлежало потерпеть за те благодеяния? За какие несправедливости сделали они мне эту обиду? В чем, малом или великом, могут они винить меня, что нанесли оскорбление не только мне, но и умершим? Не довольно было остановить ярость на живых; нет, они подумали, что не сделают еще достаточной дерзости, если не оскорбят и погребенных. Обидели мы, как они думают; так все-таки надлежало пощадить мертвых, не сделавших никакой обиды; их-то уже не могли они винить в этом. Не всегда ли предпочитал я этот город всем, и не считал ли его любезнее родного города? И не всегдашним ли моим желанием было – увидеть город этот, и не пред всеми ли делал я такую клятву?»

3. Здесь святитель, горько возопив и пролив горячайшие слезы, не стал уже долее молчать; так как видел, что царево оправдание служит тем к большему обвинению нас. Поэтому он, тяжело и горько восстенав, сказал: признаем и не можем отрицать, государь, эту любовь, которую показал ты к нашей родине и поэтому-то особенно плачем, что демоны позавидовали столь любимому (городу), и мы оказались неблагодарными пред благодетелем и прогневали сильно любящего нас. Разрушь, сожги, умертви, или другое что сделай: все еще не накажешь нас по заслугам; мы сами заранее поставили себя в такое положение, которое хуже тысячи смертей. Что может быть хуже того, что мы оказались прогневавшими, без причины, благодетеля и столько любящего, – что знает это вся вселенная и обвиняет нас в крайней неблагодарности? Если бы варвары, напав на город наш, разрушили стены, зажгли домы, и, взяв пленников, ушли с ними, – несчастие было бы меньше. Почему? Потому что, пока ты жив и показывал бы такое к нам благоволение, оставалась бы надежда, что все такие бедствия прекратятся, – мы опять придем в прежнее положение и получим еще более блестящую свободу. Но теперь, когда отнимется твое благоволение и погаснет любовь, которая защищала нас лучше всякой стены, к кому наконец прибегнем мы? В какое другое место посмотреть можем, раздражив столь любезного владыку и кроткого отца? Поэтому, если (антиохийцы) совершили, по-видимому, нетерпимые преступления, то они и пострадали более всех; не смеют ни на одного человека взглянуть, не могут свободно смотреть глазами и на солнце, потому что стыд со всех сторон сжимает ресницы и заставляет закрываться. Лишившись таким образом душевной свободы, они теперь несчастнее всех пленников, терпят крайнее бесславие, и, помышляя о великости зол и о том, до какой дошли они дерзости, не могут и вздохнуть, потому что всех, населяющих вселенную, людей восставили против себя обвинителями, более строгими, нежели сам оскорбленный. Но, если захочешь, государь, есть врачевство для этой раны, и средство против стольких зол. Нередко и между частными людьми бывало, что тяжкие и нестерпимые оскорбления служили поводом к великому благорасположению. Так случилось и с нашей природой. Когда Бог создал человека, ввел в рай и удостоил великой чести, дьявол, не терпя такого счастья, позавидовал ему и низринул его с данной ему высоты. Но Бог не только не оставил его, но еще, вместо рая, отверз нам небо, этим самым и являя свое человеколюбие, и еще более наказывая дьявола. Сделай это и ты: демоны подвигли теперь все, чтобы лишить твоего благоволения город, более всех любезный тебе; зная это, накажи нас, как хочешь, только не лишай прежней любви. Но сказать ли нечто и удивительное? Если хочешь наказать устроивших это демонов, покажи к нам еще большее благоволение и впиши опять город наш в число первых, любимых тобою городов. Если разрушишь его, распашешь и уничтожишь, так сделаешь лишь то, чего они издавна хотели; но если оставишь гнев и снова объявишь, что любишь его, как любил прежде, то нанесешь им смертельную рану и крайнему подвергнешь наказанию, показав, что не только не было им успеха в замысле, но еще случилось совершенно противное тому, чего они хотели. Да и справедливо поступишь, если это сделаешь и помилуешь город, которому демоны позавидовали из-за любви твоей: если бы ты не так сильно любил его, то и они так не позавидовали бы ему. Поэтому как ни странно, но справедливо говорю, что это потерпел (город) из-за тебя и из-за твоей любви. Скольких пожаров, какого разрушения не горестнее те слова, которые сказал ты в свое оправдание? Говоришь, что теперь ты оскорблен и потерпел то, чего – никогда ни один из прежних царей. Но, если хочешь, человеколюбивейший, мудрейший и благочестивейший, – это оскорбление украсит тебя венцом, который будет лучше и блистательнее, нежели эта диадема. Диадема эта, конечно, есть доказательство и твоей доблести; но служит также и свидетельством щедрости давшего ее. Венец же, сплетаемый тебе этим человеколюбием, будет делом собственно твоим и твоего любомудрия: и все будут не столько дивиться тебе из-за этих драгоценных камней, сколько хвалить тебя за победу над гневом. Низвергнули твои статуи? Но тебе можно воздвигнуть еще более блистательные. Если простишь вину оскорбившим и не подвергнешь их никакому наказанию, они воздвигнут тебе не медный, не золотой и не каменный столб на площади, но такой, который дороже всякого вещества, – украшенный человеколюбием и милосердием. Так, каждый из них поставит тебя в сердце своем, и у тебя будет столько статуй, сколько есть и будет людей во вселенной. Не только мы, но и наши потомки, и потомки их, все услышат об этом, и подивятся и полюбят тебя, как будто сами они получили благодеяние. И что не из лести говорю это, но так будет непременно, в доказательство этого расскажу тебе одну древнюю повесть, чтобы узнал ты, что царей прославляют не столько войска, оружие, деньги и многочисленность подданных, сколько любомудрие и кротость души.

«О блаженном Константине рассказывают, что, когда однажды его изображение избито было камнями, и многие возбуждали его предать виновных суду и казни, говоря, что бросавшие камни изранили все лицо его, он, ощупав рукою лицо и кротко улыбнувшись, сказал: «не вижу на лице никакой раны, напротив цела голова, цело и все лицо»; и люди эти, со стыдом и срамом, оставили такой недобрый совет. Слова эти доселе воспеваются всеми, и столь продолжительное время не ослабило и не истребило памяти об этом любомудрии. Скольких же победных памятников будет это блистательнее! Много воздвиг он великих городов, много победил и варваров – и ничего этого не помним; а слова эти до сего дня воспеваются: их услышат все, – и наши потомки, и потомки их. И не это только дивно, что услышат, но и то, что пересказывающие (эти слова) будут говорить, а слышащие – принимать их с похвалами и одобрением, и не будет никого, кто бы, услышав их, мог смолчать, но тотчас же воскликнет, и похвалит сказавшего, и пожелает ему множества благ и по смерти. Если же он, за эти слова, заслужил такую славу у людей, то сколько венцов получит от человеколюбивого Бога!

«И что говорить о Константине и представлять чужие примеры, когда можно убеждать тебя и твоими собственными подвигами? Вспомни недавнее время, когда, по наступлении этого праздника, разослал ты по всей вселенной повеление освободить заключенных в темнице и простить им вины, и, как будто бы этого было недостаточно для доказательства твоего человеколюбия, написал: «о, если бы возможно мне было и умерших воззвать, и воскресить, и возвратить к жизни!» Вспомни эти слова теперь: вот время воззвать и воскресить, и возвратить к жизни умерших! И эти (антиохийцы) уже умерли, и, еще до произнесения приговора, город стал уже при самых вратах адовых. Воздвигни же его оттуда (это ты можешь сделать) без денег, без издержек, без траты времени и без всякого труда. Довольно тебе сказать только – и поднимешь лежащий во мраке город. Дай теперь ему называться уже по твоему человеколюбию; он будет благодарен не столько первому своему основателю, сколько твоему приговору; и весьма справедливо. Тот дал ему начало – и отошел; а ты воздвигнешь его тогда, как он, сделавшись обширным и великим, пал после этого долгого благоденствия. Не столько было бы удивительно, когда бы овладели им враги и напали варвары, а ты освободил его от опасности, сколько будет удивительно, если пощадишь теперь: то делали часто и многие цари, а это сделаешь ты один, и первый, сверх всякого ожидания. Защищать подданных – в этом нет ничего удивительного и необычайного: это дело обыкновенное; но, потерпев столько и столь великих оскорблений, прекратить гнев – это выше всей природы человеческой! Подумай, что теперь должно тебе позаботиться не только об этом городе, но и о твоей славе, даже о всем христианстве. Теперь и иудеи, и язычники, и вся вселенная, и варвары (ведь, и они услышали об этом) обратили взоры на тебя и ждут, какой произнесешь приговор по этому делу. И если произнесешь (приговор) человеколюбивый и кроткий, все похвалят таков решение, прославят Бога, и скажут друг другу: «вот каково могущество христианства! Человека, которому нет равного на земле, который властен все погубить и разрушить, оно удержало, и обуздало, и научило терпению, какого и простой человек не показывал. Истинно велик Бог христианский: из людей Он делает ангелов, и ставит их выше всякой естественной необходимости!» Не бойся того напрасного страха, и не внимай тем, которые говорят, будто прочие города будут хуже и окажут еще более неуважения, если этот не будет наказан. Конечно, этого надлежало бы опасаться, когда бы ты не был в состоянии наказать, и сделавшие это имели силы более твоего, или были тебе равносильны. Но, когда они поражены ужасом и умирают от страха; когда, в лице моем, прибегнули к стопам твоим, и всякий день ничего другого не ожидают, кроме погибели; когда творят общие молитвы взирая на небо и прося Бога, да приидет и ходатайствует вместе с нами; когда каждый распорядился уже о делах своих, как бы находясь при последнем издыхании – не излишне ли такое опасение? Они и тогда, когда бы обречены были на смерть, не страдали бы так, как страдают теперь, проводя столько дней в страхе и трепете, и по наступлении вечера не надеясь увидеть зарю, а с появлением дня не чая дожить до вечера. Многие даже сделались добычею зверей, когда убежали в пустыни и переселились в места непроходимые; не только мужчины, но и малые дети, и благородные и прекрасные жены в продолжение многих ночей и дней скрываются в пещерах, пропастях и оврагах пустынных. Нового рода плен постиг наш город: даже и стены целы, а жители бедствуют хуже погоревших городов; нет ни одного варвара, не видно неприятеля, а они несчастнее пленников, и движение одного листа всех их пугает каждодневно. Это все знают, и не столько вразумились бы, если бы увидели город разрушенным, сколько (вразумляются) теперь, слыша об этом несчастии его. Итак, не думай, будто прочие города будут хуже. Нет, если бы ты разрушил другие города, и тогда не вразумил бы их так, как ныне, когда смутным ожиданием будущего наказал ты их жесточе всякой казни. Не протягивай же долее их несчастий, но дай им наконец вздохнуть. Наказать виновных и взыскать за проступки, конечно, легко и удобно; но пощадить оскорбивших и дать прощение провинившимся в непростительном деле, – это возможно разве для одного–двух, и особенно, когда оскорбленный будет царь. Затем, покорить себе страхом – легко; но сделать всех друзьями, и заставить полюбить твое царствование и воссылать не только всем общие, но и каждому свои особенные молитвы о твоем правлении – это дело трудное. Пусть кто истратит тысячи денег, пусть двинет тысячи войск, пусть сделает, что угодно; не легко будет ему привлечь к себе расположение такого множества людей, а для тебя теперь это будет легко и удобно. Сколько стоило бы тебе денег, сколько стоило бы трудов – приобрести в краткое мгновение времени всю вселенную, и заставить всех людей, как нынешних, так и будущих, просить (у Бога) и твоей главе всего, чего только просят они детям своим? Если же так от людей, подумай, какую награду получишь от Бога, не только за то, что теперь делается, но и за то, что впоследствии будет сделано другими. Ведь, если когда случится подобное нынешнему происшествие, чего не дай Бог, и некоторые из оскорбленных замыслят отмстить оскорбившим, твоя кротость и терпение будут им вместо всякого наставления и увещания, и стыдно и совестно им будет, имея такой образец любомудрия, показаться худшими. Так, будешь ты учителем всех потомков, и, хотя бы они дошли до той же высоты любомудрия, однако ты будешь иметь над ними преимущество, потому что не все равно – самому ли первому показать такую кротость, или, смотря на других, подражать их делам. Поэтому, какое бы ни показали последующие за тобою (цари) человеколюбие и кротость, вместе с ними получишь награду и ты: кто дал корень, тот будет виновником и плодов. Поэтому, с тобою никто не может разделять теперь награду за человеколюбие: оно собственно твое только дело; а ты со всеми, кто только впоследствии явится подобным тебе, можешь одинаково участвовать в добром деле, и получить такую же долю, какую наставники в учениках. А если никого не будет такого, опять твоя слава и честь возрастать будут с каждым поколением. Подумай, каково это: услышат все потомки, что, когда столь великий город подпал наказанию и мести, когда трепетали и устрашились все, и военачальники, и градоправители, и судьи, и не смели подать голоса за несчастных, – предстал один ходатай Божий, облеченный священством, и одним видом, простою беседою преклонил державного; и – чего этот не давал никому из подданных, то, из уважения к законам Божиим, дал одному старцу. Ведь, и этим самым город не мало почтил тебя, государь, что послал меня ходатайствовать по этому делу: они произнесли о тебе самое лучшее и прекрасное суждение, – что, тогда как всякое начальство под тобою, ты оказываешь предпочтение священникам Божиим, как бы ни были они незначительны. Впрочем, не от них только иду теперь, но еще прежде, чем от них, от общего Владыки ангелов послан я сказать кротчайшей и снисходительнейшей душе твоей, вот что: аще отпущаете человекам долги их, и Отец ваш небесный отпустит вам согрешения ваши (Матф. VI, 14). Итак, вспомни о том дне, в который все мы дадим отчет в делах своих. Подумай, что, если и ты согрешил в чем, то можешь загладить все согрешения этим приговором и решением, – без трудов, без усилий. Так, другие ходатаи приносят золото, серебро и другие подобные дары; а я пришел к твоему царскому величеству со священными законами, и представляю их вместо всяких даров, и молю тебя поступить подобно Владыке твоему, Который, хотя каждодневно бывает нами оскорбляем, не престает однако сообщать всем дары Свои. Не посрами же наших надежд и обещаний не сделай тщетными. Скажу тебе, между прочим, и то, что, если решишься помиловать город, оказать ему прежнее благоволение и оставить праведный этот гнев, я возвращусь с великим дерзновением; если же отринешь город от сердца твоего, не только не возвращусь в него и не увижу земли его, но однажды навсегда отрекусь от него, и запишусь в другой город. Нет, никогда не припишусь к тому городу, с которым ты, человеколюбивейший и кротчайший из всех людей, не хочешь примириться и войти в общение».

4. Сказав это и еще больше этого, святитель так тронул царя, что произошло то же, что некогда случилось с Иосифом. Как этот тогда, увидя братьев, хотел бы плакать, но скрывал скорбь, чтобы не изменить притворству; так и царь – плакал в душе, но не показывал этого из-за бывших тут. Однако наконец он не мог скрыть чувства и против воли обнаружил его. После этой речи уже не нужно было ему других слов, а только одно произнес он слово, которое украсило его гораздо более диадемы. Что же это за слово? – «Что удивительного и великого, сказал он, если перестанем гневаться на оскорбивших – на людей, мы – люди же, когда Владыка вселенной, пришедши на землю и ради нас сделавшись рабом, и будучи распят облагодетельствованными Им, молил Отца о распявших Его так: отпусти им: не ведят бо, что творят (Лук. XXIII, 34); так, что удивительного, если мы простим подобным нам рабам?» А что эти слова были не лицемерны, это доказали все события, а не меньше их и то, о чем намереваюсь теперь сказать. Когда святитель сам хотел совершить там (в Константинополе) вместе с царем настоящий праздник, (царь) насильно заставил его ускорить (отбытием) и поспешить, и явиться гражданам (Антиохии). «Знаю, сказал он, что теперь души их мятутся, и много еще следов несчастия: иди, утешь. Когда увидят кормчего, то и не вспомнят о миновавшей буре, но совсем изгладят и самую память о бедствиях». Когда же святитель стал просить настоятельно, чтобы (царь) послал сына своего, он, желая показать ясно, что совершенно истребил в душе весь гнев – «молитесь, сказал, чтобы устранились эти препятствия, чтобы утихли эти войны – и непременно я сам приду». Что может быть добрее этой души? Пусть устыдятся наконец язычники, или лучше, не устыдятся, но пусть вразумятся, оставят свое заблуждение, обратятся к силе христианства, узнав от царя и от святителя наше (христианское) любомудрие. Боголюбивейший царь не остановился тогда и на этом: после того, как святитель уже и выбыл из города (столичного) и переплыл море, царь послал туда некоторых справиться и понаблюсти, чтобы тот не тратил времени и не отнимал на половину радости у города (Антиохии), проводя праздник в другом месте. Какой кроткий отец показал бы такую заботливость об оскорбивших его? Скажу и еще нечто в похвалу этого праведного (епископа). Совершив такое дело, он не поспешил, как сделал бы всякий другой славолюбец, сам принести грамоту, которою прекращалось наше бедствие; но как сам он шел довольно медленно, то упросил одного из искусных в верховой езде опередить его и принести городу добрые вести, чтобы от медленности его путешествия не продлилось уныние. Единственным желанием было у него не то, чтобы самому принести эти счастливые и весьма радостные вести, но – чтобы скорее успокоилось отечество наше.

Итак, что тогда сделали вы, украсив площадь венками, зажегши светильники, разостлав пред мастерскими ковры, и как тогда торжествовали, как будто бы город родился вновь: то же делайте и во всякое время, (только) иначе, украшаясь не венками из цветов, но добродетелью, возжигая в душе своей свет (добрых) дел, радуясь духовною радостью. Никогда не перестанем и благодарить Бога за все это, и изъявлять пред Ним великую признательность не только за то, что прекратил бедствия, но и за то, что попустил их: чрез то и другое Он прославил наш город. О сих же всех, по слову пророческому, чадом своим поведите, а чада ваша чадом своим, а те роду другому (Иоил. I, 3) чтобы все кто ни будет жить до скончания века, познав человеколюбие Божие, проявившееся на городе, и ублажали нас, получивших такую милость, и дивились нашему Владыке, восстановившему так падший город, да и сами получили бы пользу, всеми этими событиями побуждаясь к благочестию. Повествование о случившемся с нами может приносить весьма великую пользу, не только нам, если будем всегда о том помнить, но и нашим потомкам. Размышляя обо всем этом, будем всегда, не только при прекращении бедствий, но и при попущении их, благодарить человеколюбивого Бога, – узнав и из божественного Писания, и из случившегося с нами, что Он всегда устрояет все ко благу нашему с подобающим Ему человеколюбием, которым постоянно пользуясь, да получим мы и царство небесное, чрез Господа нашего Иисуса Христа, Коему слава и держава во веки веков. Аминь.



Нашли ошибку? Выделите её и нажмите Ctrl+Enter     Версия для печати   Сообщить об ошибке  

Может быть интересным


Реклама


Информация
Для того чтобы комментировать зарегистрируйтесь и\или авторизируйтесь.

управление размером текста

Α + Увеличить | α - Уменьшить

разделы сайта

обратите внимание

Ищем соавторов для ведения сайта

большинство читают

Великий постМолитва во время губительного поветрия и смертоносныя заразыОбращение Священного Синода УПЦ в связи с распространением коронавируса COVID-19Новая Скрижаль или Объяснение о Церкви, о Литургии и о всех службах и утварях церковныхСлово Наместника Лавры об экологии и мировых эпидемияхИстина Евангелие в стихах, часть тридцать шестаяИстина Евангелие в стихах, часть тридцать седьмаяИстина Евангелие в стихах, часть тридцать восьмаяИстина Евангелие в стихах, часть тридцать пятаяИстина Евангелие в стихах, часть тридцать четвертаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок шестаяИстина Евангелие в стихах, часть тридцать девятаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок третьяИстина Евангелие в стихах, часть сорок пятаяИстина Евангелие в стихах, часть пятидесятаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок четвертаяИстина Евангелие в стихах, часть пятдесят перваяИстина Евангелие в стихах, часть сорок седьмаяИстина Евангелие в стихах, часть сороковаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок втораяИстина Евангелие в стихах, часть сорок девятаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок восьмаяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят третьяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят втораяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят четвертаяИстина Евангелие в стихах, часть сорок перваяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят шестаяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят пятаяИстина Евангелие в стихах, часть пятьдесят седьмаяО свободе воли

опрос

Вы из ?



Другие опросы

Реклама